Текст книги "Остаться в живых. Прицельная дальность"

Огромная волна хлестнула о скалу так, что Пименов присел от громового удара, а Изотова невольно прикрыла голову руками – пена и несколько тонн водяной пыли перелетели каменный вал и обрушились на «Тайну», словно тропический ливень.

Кущенко, мгновенно ставший мокрым, как упавшая в стакан мышь, заорал, перекрывая шум прибоя, и изо всех сил заколотил кулаком по деревянной части ограждения.

«Ласточку» сорвало с якорей и одним махом швырнуло на банку. Пименов не услышал – расстояние было слишком велико – но детально представил себе, как с хрустом ломается о камни длинное перо киля и гнутся и слетают с валов скоростные винты. Огромная стена переливающейся, как змеиная кожа, воды настигла раненую «Ласточку» в середине каменной мели, поставила на нос и понесла к скальной стене, поднимая все выше и выше. Изотова, не в силах оторвать глаз от этого зрелища, прикрыла окровавленный рот тыльной стороной ладони.

А зрелище было величественным. На серо-черной поверхности гигантской волны яхта казалась почти игрушкой, красное закатное солнце отражалось от остекления рубки, играло на ней, пока судно проносило мимо «Тайны», в каких-то пятидесяти метрах от ее кормы. Волна неслась к берегу, как скорый поезд: быстро, ровно и неумолимо, с каждой секундой становясь все выше, и с ее ростом взлетала вверх и «Ласточка», и это был ее последний полет. Могучая косматая спина вала закрыла яхту от их глаз, но грохот от удара многотонного судна о скалу донесся до них явственно – волна встречалась с берегом с совершенно иным звуком. Вода обрушилась вниз пылью, а то, что миг назад было «Ласточкой», осыпалось вниз фейерверком мелких и крупных обломков, стеклянными брызгами и бензиновыми фонтанами из разбитых баков, парящей над обрывом антенной системы навигации. Только встрявший в расщелину флагшток с российским триколором остался на обрыве на миг дольше, чтобы и его тут же слизала следующая жадная волна, набежавшая следом.

Смешно переваливаясь с ноги на ногу, словно боцман Рома из старого мультфильма о попугае, Кущенко побежал по палубе и навис над полулежащим Лехой, скалясь хищно и зло.

– Это все из-за тебя! – провизжал он. – Это все ты, мудак! Ты – неудачник! Что, Ленка?! Говорил я тебе – он из собственной жопы ничего не достанет! Не получится у него! Блядь, наняли бы профессионалов! Секретности захотелось? Ну, утопили бы и их, как этих телок! Долго ли умеючи? Моя «Ласточка»! Ты, придурок, хоть знаешь, сколько она стоила?

И Пименов сделал то, что давно хотела сделать целая толпа народу, и если хотя бы часть этой толпы присутствовала где-то рядом, то шум бушующей стихии утонул бы в грохоте аплодисментов.

Он размахнулся здоровой правой и въехал Владимиру Анатольевичу в ту часть лица, которую не зря называют «пятаком». Морской труд превратил его мышцы в твердые, как камень, жгуты, а кулаки – в мечту боцмана. Удар вышел знатным. Кущ полетел к противоположному борту впереди собственных соплей, как кегля, сбитая шаром.

Но Владимир Анатольевич был бойцом, иначе никогда бы низкорослому парню с писклявым голосом не взлететь так высоко по служебной лестнице. Отфыркиваясь вишневыми каплями, он вскочил с досок палубы и кинулся на Пименова разъяренным быком. Тот не стал уворачиваться, а просто поставил под удар кущенковского кулака баллон, который продолжал держать в руках. Кости знатного пограничника хрустнули, как первый наст под упряжкой, и Кущ завизжал на грани ультразвука, тряся раздробленной кистью, а потом рухнул на колени, прижимая искалеченную руку к груди.

Солнечный свет померк. «Земляника со сливками» залила небо полностью, сожрав краски заката и синеву над горами. С неба косыми, неровными потоками обрушился ливень. Стало темно, но не так, как ночью, а как бывает зимними сумерками, когда невидимая кисть внезапно смывает с предметов все краски, превращая мир в черно-белое, исцарапанное фото. На этот раз цвета смывал не мельтешащий снежок, а невероятно плотный дождь, наполнивший ревущие потоки воздуха тяжелым шуршанием струй и влажным, словно арбузная мякоть, дыханием.

Вода была сверху и снизу, она окружала «Тайну» со всех сторон. Казалось, что они дышат водой, она смешивалась с кровью, с каплями пота, стекала по силиконовой пленке – Лехе захотелось, чтобы у него отрасли жабры, как у Ихтиандра, подводный мир, из которого он только что вынырнул, теперь казался колыбелью покоя. Еще хорошо было бы отрастить крылья и взлететь над грозой…

Низкое небо расколола длинная ветвистая молния, многопалая, как пальмовая ветвь, ослепительная, невыносимо белая. И тотчас же прямо над головой ударил гром, и Пименов едва не оглох, от боли закрыв уши ладонями. На высоком обрыве факелом вспыхнула сосна – занялась мгновенно, словно ее облили бензином, и порывы ветра радостно затрепали оранжево-желтое пламя.

Во всем мире были только они трое, высохший труп в скафандре, лежащий рядом с ними, кораблик, который бросало волнами, словно детскую игрушку, море и пылающее под дождем дерево. Остальное сокрыло стеной воды, падающей с небес, и стеной воды, взлетающей к небу.

– Дурак… – крикнул Кущ. – Какой ты все-таки дурак, Губатый! Ты думаешь, ты ей нужен? Ты думаешь, что у вас любовь? Да она тебя пользует, как тампакс, ничтожество ты наивное! Она же ко мне с этой идеей пришла, не к тебе! Это я тебя посоветовал! Я! Тебя! Дурака!

– Что, Ленка? – спросил Леха сорванным голосом. Он почти оглох от удара грома и не слышал себя. – Правду говорит наш Джульбарс? А? Что ж ты, Изотова, такой грех на душу взяла? Бог с тобой, что мне врала, – не хотел бы, не поверил! Но зачем же вы девок потопили с этим Малютой? Он же их сюда, как щит живой, притащил! На заклание!

Ленка помотала головой, и водяной вихрь слетел с ее волос.

– Ошибаешься, Лешенька! Девок он хотел на тебя повесить. Мол, ты их притопил. Напился, как раньше, ну, крыша у тебя поехала, и ты их… А потом и сам – того, от угрызений, ясно! А все остальное – вне плана. Муженька моего он полагал уже в открытом море кончить. Мы же морем хотели уйти, на «Ласточке». А девок я не топила…

– Точно! – заорал Владимир Анатольевич во все горло и встал, баюкая на груди сломанную руку. – Точно! И Кеннеди – тоже я! И Старовойтову! Давай, сука, все на меня вали! Пима, а ты хоть знаешь, что у нее погружений больше, чем у тебя, да и в Арктике подо льдом – штук двадцать! Что не ты ей, а она тебе уроки давать могла? А? Покойный Олежка не рассказывал?

– Это правда?

– Да! – Изотова одним движением, словно палуба не уходила из-под ног, оказалась возле Пименова. – Да! Правда! Все правда, только одно неправда – я против тебя плохого не замышляла. А ты думаешь, мне этот толстый козел нужен?! Поэтому я с ним договаривалась? – заорала Изотова, перекрикивая завывания штормовых порывов, и ткнула в Куща пальцем. – Я что, ненормальная? Ты посмотри на это удолбище? Он думает, что с ним из удовольствия можно?! Только за бабки! Да нет в мире таких бабок!

Владимир Анатольевич смотрел на Изотову круглыми, как плошки, глазами, словно не веря своим ушам – с веселым удивлением.

– Ты думал, что мне нужен?! Нет, мне твоя «Ласточка» была нужна, козел!

И Ленка с разбегу, сильно, совершенно по-мужски, резко толкнула Куща, так что он ударился спиной о планшир и крякнул от боли в ушибленной спине. «Тайну» качнуло. Кущенко взмахнул короткими ручками, теряя равновесие, а Изотова, ловко подсев, подхватила его под колени и одним рывком отправила за борт. В воздухе мелькнули короткие ножки в мокрых штанах, яркая «гавайка» и голая пятка.

– Ты что?!! С ума сошла?!! – крикнул Пименов и бросился вперед, готовый прыгнуть за борт, в кипящие волны.

Это был рефлекс, не обдуманный акт мужества, а обыкновенный рефлекс, выработанный морской жизнью. Человек за бортом! А это значит – надо спасать! То, что несколько минут назад Пименов был готов проломить Владимиру Анатольевичу череп, не играло ровным счетом никакой роли. И он бы бросился вниз еще до того, как осознал, кого спасает, но, как всегда бывает в таких случаях, все решила случайность.

В тот момент, когда Пименов начал свой жертвенный забег, водолазный скафандр с Глебом Изотовым внутри завалился на бок от очередного кульбита «Тайны», и Леха, зацепившись босой ногой за грязный ботинок с тяжелой свинцовой подошвой, рухнул на палубу, как застреленный немец в старом кино, больно зашибив колено. Ленка проскользнула мимо него и быстро, по-паучьи, побежала вдоль борта, цепляясь за леера.

– Спасите! – запищал снизу Кущ, и тут у него внезапно прорезался бас, и он заревел на октаву ниже, дребезжа, как расстроенный контрабас. – Спасите!!!

Пименов перегнулся через фальшборт как раз в тот момент, когда набежавшая волна ударила грозу контрабандистов о корпус «Тайны» и принялась крутить во все стороны, но Владимир Анатольевич вцепился единственной здоровой рукой в болтающийся фал, как голодный клещ в живот туриста, и первый удар выдержал, хоть приложило его действительно крепко, до хруста в ребрах.

– Лови! – крикнула Изотова откуда-то слева, Пименов повернул голову и увидел Ленку, держащую в руках нечто черное, длинное, искрящееся на конце… Она перегнулась через борт в двух шагах от остолбеневшего Лехи, размахнулась, и к бьющемуся в волнах, как оглушенная рыба, Кущу полетел…

Это был кабель питания, который Пименов совсем недавно набросил на клеммы генератора. И он был под напряжением.

Кущенко потянулся было к летящему на него черному шнуру, но потом сообразил (он всегда соображал достаточно быстро, но сейчас это уже ничего не решало), что несет ему оголенный кабель, и шарахнулся в сторону, засучив ногами в бессмысленном беге на месте. Борт судна просел под волну, и провод упал в воду прямо возле него. Что-то оглушительно щелкнуло – так «стреляет» кнутом укротитель в цирке. Владимира Анатольевича тряхнуло, тело выгнулось дугой, а рот раскрылся до предела. По коже лица прокатились судороги, и казалось, что на волосах пляшут огни святого Эльма. Он замычал так, что этот низкий гул сведенной в комок утробы перекрыл вой ветра – рот его разевался все шире и шире, хотя казалось, что шире уже невозможно, и при этом нижняя челюсть дрожала, как у эпилептика. Глаза лезли из орбит, и на какой-то миг Пименов даже разглядел в разверстой глотке скрюченный в улитку язык.

Генератор, громыхнув металлом, выплюнул фонтан искр и облако вонючего дыма, мгновенно слизанное ветром.

«Тайна» в очередной раз пошла вверх, волна подхватила тело парализованного ударом тока Куща, отнесла на несколько метров от борта, приподняла и с размаху, словно грузовик зазевавшегося суслика, ударила головой о листы обшивки. Звук был таким, какой получается, если бросить большой арбуз с высоты нескольких этажей. Мычание, от которого у Лехи свело спину, прекратилось.

Стараясь не смотреть на то, что вода слизывала с борта, Пименов выпрямился и увидел буквально в сантиметрах от своих глаз глаза Изотовой, глядевшей на него в упор. Они были спокойны, чтобы не сказать холодны. Они завораживали. Они примиряли с произошедшим.

– Вот и все, – сказала она хриплым низким голосом, который был отчетливо слышен, несмотря на шум бури. – Остались только мы с тобой. Ты и я, Пима. Только ты и я. И еще – одно дело, которое мы должны завершить. Так?

Небо над ними снова лопнуло, как вскрытый гнойник, выплеснув наружу чудовищный электрический заряд, раздвоенный змеиный язык которого хлестнул воду в бухте и спину скалы-медведя одновременно. Брызнули вверх мелкие камушки. Воздух наполнился озоном и веселым треском, тысячи иголок впились в кожу на лице Лехи, а клуб пара над водой в месте удара молнии мгновенно разорвало в клочья.

Море вздохнуло. «Тайна» взлетела к пузырящемуся небу, заставив Пименова сделать шаг навстречу Ленке, а раскат грома просто бросил их друг другу. Вначале они обнялись, чтобы не упасть, но, обнявшись, сплелись между собой, как две затянутые в неопрен пиявки. Их лица почти соприкасались, и Пименов был готов поклясться, что слышит биение ее сердца.

– Осталось совсем чуть-чуть, – вкрадчиво прошептала она ему на ухо. – Один шаг – и мы у цели! Я успела наполовину заполнить баллоны. Нам хватит?

Если бы в этот момент Изотова попросила у него жизнь – он отдал бы ее не колеблясь. Этот шторм, это рухнувшее на плечи небо, струи дождя, хлещущие по ним, словно плети, и кровь – да, да, кровь, пролившаяся сегодня в изобилии – заставили его стать иным. Он не верил ей ни на секунду, он знал, что под этой загорелой кожей с нежными пятнышками веснушек скрывается жесткий хитиновый панцирь, а под пухлой плотью губ – острые жвала самки богомола. Но…

Но ему было плевать. Ревела буря, острое, как лезвие самурайского меча, чувство опасности кипятило кровь в жилах, и осознание того, что такое случается только один раз в жизни, превращало откровенное безумство в единственно возможное действие.

Это была его женщина.

Это было ее желанием.

Они были вместе в минуту смертельной схватки со всем миром.

И все остальное могло катиться к черту!

Он схватил ее за плечи и впился взглядом в мокрое, окровавленное после падения лицо, силясь запомнить его навсегда. Запомнить так, чтобы в любой момент вызвать из памяти – если они, конечно, выживут сегодня – ресницу, прилипшую к щеке, еле заметные «гусиные лапки» в уголках глаз, небольшой, похожий на оспину шрам над верхней губой, родинку над левой бровью…

Новая огромная волна перехлестнула через «малого медведя» и обрушилась на палубу «Тайны» водопадом. Страшно заскрежетали в клюзах якорные цепи, но бот опять устоял на месте, только присел под тяжестью воды, словно штангист перед толчком. Пименова с Ленкой еще теснее прижало друг к другу.

Скафандр Глеба Изотова закружило в пенном водовороте и только чудом не смыло за борт – он распластался на палубе, и, глядя на воду, вскипающую в шпигатах, Леха благословил свою предусмотрительность – падая, он успел швырнуть желтый баллон в рубку, и его не смыло за борт.

Он отпустил ее и отступил на полшага назад, стряхивая наваждение, но не затем, чтобы отказаться от того, что прочувствовал за эти минуты, а потому, что наступило время действовать.

Баллон закатился в угол штурманской и при каждом скачке судна бился о ножку привинченного к полу стола. Шатаясь, как пьяный, Пименов подхватил желтый цилиндр, потом открыл рундук и достал последний грузовой понтон.

Последний понтон. Последний шанс. Розыгрыш того самого лотерейного билета. Второго розыгрыша не предвиделось. Слишком много объяснений нужно будет дать по приходу в порт. Кто знает, что успел наговорить нужным людям только что скончавшийся господин Кущенко? Тем более, что с одним обстоятельством спорить было бесполезно: количество трупов в истории, которая так мирно начиналась, превысило среднее количество умерших в сказках братьев Гримм и стремительно догоняло трагедии Вильяма Шекспира. Случилось то, что случилось, и хотя Пименов ненавидел, когда его жизнью управляли обстоятельства, но, как поживший в этом мире человек, он не мог не признать, что сейчас не в силах противостоять им.

Но признать – это не значит смириться.

И он шагнул из рубки под проливной дождь, плотно притворив за собой двери. Пусть призовой шар крутился в игровом барабане вместе с десятками пустышек – он знал, что ему надо сыграть, даже если шансов победить не будет вовсе.

Изотова ждала его на корме, уже в акваланге и в ластах, с трудом балансируя на выплясывающей тарантеллу палубе. Леха молча сунул сверток ей в руки и, освободив от креплений кран-балку, развернул стрелу над бортом, а потом потянул за рычаг лебедки. Увлекаемый тяжелым крюком трос пошел вниз. Леха дал ему уйти в глубину метров на десять и затянул тормоз. Потом забросил за плечи легкий, как пушинка, трехлитровый баллон и ввел данные в наручный компьютер. Времени у него не было.

У него совсем не было времени…

На глубине всегда царит штиль.

Они провалились в тишину сразу же, едва погрузившись в бурлящие воды бухты. Леха, несмотря на малый запас воздуха, пошел вниз вдоль кормовой якорной цепи и остался доволен осмотром. Если ветер не переменится градусов на десять-пятнадцать, а цепи выдержат, то с «Тайной» ничего не случится. Оба якоря были надежно закреплены среди крупных валунов неправильной формы – остатка скальной россыпи. Пименов видел, как волнение беспощадно треплет бот по постоянно меняющемуся натяжению цепей: они то провисали, то рывком натягивались, и в этот момент по дну прокатывался неприятный железный звук, отдававший в десны и затылок. Но валуны держали надежно, и слава Богу!

Фонари пришлось зажечь в самом начале.

Гроза и густые сумерки накрыли бухту, и перед погружением Леха включил на «Тайне» сигнальные огни – по привычке, естественно, а не потому, что кто-то их мог заметить в такую погоду. Бушующее море было темным, как приближающаяся ночь, и, спускаясь все глубже и глубже, Пименов подумал, что в такой вот момент особенно хочется выжить. Вырваться из холодных и сильных объятий смерти, выплыть, убежать и оказаться где-нибудь, где в камине трещат дрова, прыгают за проволочным экраном чертики-искры, колется шерстяной плед и в небольших рюмках дышит ароматом золотистый коньяк.

Спускаться приходилось очень быстро – они с Изотовой просто летели во тьме, как два боевых пловца, идущих на задание. Ленка, теперь уже не скрывавшая навыков, шла рядом с ним уверенно, не делая ни одного лишнего движения, – собранная, целеустремленная, стремительная. Пименов легко держал выбранный темп, хотя усталость сказывалась, и последний подъем без остановки давал о себе знать болями в суставах.

Они вышли прямо на скалы-близнецы, почти синхронно, как в бассейне на тренировке, поменяли угол погружения и оказались над разбитыми остатками пакетбота. Над каютой Чердынцева, которая сегодня едва не стала Ленкиной могилой, весело реяли два надутых понтона – прекрасный ориентир в темноте. Ему показалось (но особой уверенности не было – из-за того, что во время ночного погружения увидеть общую картину невозможно), что за короткое время их отсутствия судно еще больше завалилось направо и просело. «Нота» исчезала, проваливалась в песок и небытие, и если раньше ее не было в мире живых, то теперь она покидала и мир мертвых. Не обнаружь ее настырный Изотов, не потревожь ее Пименов с командой, не упусти колокол покойный Кущ, и пакетбот еще многие годы дремал бы в тени скал, медленно погружаясь в донные отложения. Многие годы, а может быть, и столетия вода, растворившая кости мертвых моряков за какие-то 80 лет, долго бы жевала порванные бока «Ноты», превращая их в красноватую взвесь. А сейчас судно разлагалось, как труп на солнце, распадалось на куски, и Пименов мог сказать наверняка, что на следующий сезон из песка будут торчать только ребра шпангоутов и остатки мачт, да горб паровой машины, выброшенной из трюма недавним взрывом. А еще через пару лет все окончательно затянет, и обломки потеряют всякую живописность.

Одним оставшимся понтоном сейф было не поднять, и даже для буксировки подъемной силы одного газового мешка не хватило бы никогда. Нужно было добавить его к уцелевшим понтонам и с помощью их, выведя сейф наружу, буксировать к крюку, свисающему с грузовой стрелы «Тайны». На все про все у Пименова было девять минут, то есть чуть более четырех минут для работы на дне и еще пять на подъем с двумя короткими остановками.

Он проскользнул в каюту, развернул корпус на 180 градусов, чтобы зависнуть ногами вниз, и принялся крепить фалини понтона на запорное колесо. Реагент смешался с морской водой, мешок начал раздуваться. Пименов уперся ногами в переборку и принялся толкать сейф так, чтобы он оказался напротив дверного проема, который теперь был потолочным люком. По мере того, как третий воздушный мешок набирал объем, железный ящик становился все легче, и наконец заскользил по старым доскам. Он толкнул его от себя и вверх, и в этот момент переборка под его ногой хрустнула, и нога провалилась в образовавшуюся дыру по колено. От неожиданности Пименов едва не запаниковал, рванулся в сторону и потерял равновесие, ударившись о доски грудью. И почти сразу вместе с равновесием и ориентировку – где верх, где низ.

Это длилось доли секунды, но за это время Леху, смертельно продрогшего за эти дни, пробил холодный пот. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, и медленно досчитав до пяти, потянул ногу из провала. Судно заскрипело, вздрогнуло, и Пименов почувствовал, как что-то твердое схватило его за икру и сжало так, что от боли он забился, как пойманная на крючок рыба. Он прекрасно понимал, что ничто живое не могло таиться в темном провале, что ногу зажало ломающейся переборкой или придавило чем-то массивным, но воображение оказалось сильнее его. Он мог поклясться, что в этот момент ощутил холодные костлявые пальцы, вцепившиеся в его плоть, и это леденящее прикосновение мертвеца он чувствовал через неопреновый костюм. Он едва не вывернул себе колено в отчаянной попытке освободиться, но безрезультатно – нога осталась в ловушке, а он распластался по мшистым доскам, не в силах сдвинуться и на десять сантиметров.

А вот сейф оторвался от пола и медленно пошел вверх, в проем дверей, туда, где отсвечивал фонарь Изотовой. Пименов дотронулся до него рукой – самыми кончиками пальцев. Металлический ящик был скользким на ощупь, язвы ржавчины, затянутые пленкой слизи, покрывали его бока. Он проскочил между исковерканными лутками и растворился в мутной мгле, а сверху в глаза Губатому ударил тусклый желтый луч.

Пименов призывно махнул рукой, и Изотова, змеиным движением скользнув в каюту, остановилась рядом с ним. Два работающих рядом фонаря позволяли рассмотреть все детали – Губатый видел глаза Ленки за прозрачным стеклом маски, пузырьки от ее дыхания, рвущиеся вверх. Он подергал ногой, напрягся и рванулся изо всех сил – так рвется зажатый железными челюстями капкана волк – и вновь припал к полу.

Изотова смотрела на него не мигая, и Пименов вдруг понял, что она размышляет. Вверх уходили понтоны, увлекая за собой драгоценный груз, и если сейф всплывет на поверхность, то с мечтой о жемчуге придется распрощаться – кто знает, куда отнесут его волны? А здесь, в осклизлых внутренностях разрушенного судна, застрял…

«Никто, – сказали ее глаза. – Случайный попутчик. Очередной костыль, сломанная подпорка. Никто и имя ему – никак. Бобыль, одиночка, исчерканный жизнью по собственной глупости. Он – просто эпизод, который можно забыть через несколько минут. Разве рискуют жизнью ради эпизода? Разве рискуют ради эпизода богатством?»

Все так же не мигая, она приблизила свое лицо к лицу Пименова и легко, словно рыбьим плавником, коснулась пальцами его щеки. А потом, попятившись, исчезла, как русалка, – мгновенно и без следа.

Пименов замер, словно бык, увидевший собственную смерть в глазах матадора. Всматриваясь в черный прямоугольник проема, как в раскопанную могилу, он представил себе, как, мощно работая ластами, Изотова настигает понтоны и, придерживая причудливую связку раздутых подушек рукой, уверенно направляет их в сторону «Тайны».

Он знал, что она не оглянулась. Знал наверняка.

И сердце его замерзло.

Компьютер завибрировал на кисти, сообщая, что до конца последнего акта затянувшегося представления осталось ровно три минуты. А если учесть перерасход воздуха на этой глубине, то и того меньше. Леха подумал, что единственный, кто мог бы прочувствовать происходящее с ним, сейчас лежит на корме «Тайны», ухмыляясь грязным окошкам водолазного шлема, обнажив темно-коричневые десны. Уж кто-кто, а Глеб Изотов достоверно знал, что такое одиночество после смерти и во время ее.

Пименов представил себе, как безмозглые рыбешки будут растаскивать его гниющую плоть. Как на запах разложения спустятся с каменной гряды колючие крабы, и через неделю его белый, словно мел, костяк, лишенный даже сухожилий, распадется на отдельные части и останется лежать в углу каюты на десятилетия, пока морская вода не вымоет кальций из костей – и он растворится, превратившись в ничто, в молекулы, рассеянные по мировому океану.

Он рванулся еще раз, сильно и неожиданно, словно то, что его держало, было действительно живым существом и для того, чтобы выскользнуть из смертельных объятий, нужно было обмануть чью-то бдительность. Вырваться не получилось, а вот ногу он едва не сломал, но, казалось, в ответ на его движение старый пакетбот застонал, словно от мучительной боли – тяжело и страшно. Скрипели шпангоуты, похрустывали стрингера, трещали изуродованные взрывами бимсы, ныли, изгибаясь, оставшиеся переборки. Пименов не мог ошибиться – судно валилось на бок, рассыпалось, как карточный домик. Разрушенный силовой каркас, построенный более века назад, уже не мог удержать собой тяжелые листы металлической обшивки. Все эти балки, доски, поперечины выходили из зацепления друг с другом, выскальзывали из некогда плотных пазов, нарушали бывшими идеальными зазоры. «Нота» распадалась на куски – ограбленная, взорванная, обманутая и более никому не нужная. Она умирала, как тяжелораненый, забытый санитарной командой на нейтральной полосе, совсем рядом с берегом и безо всякой надежды достигнуть его в будущем.

Судно уже падало так, что это стало заметно и изнутри. Ногу Пименова сжало еще сильнее, и ощущение было такое, что ее принялись жевать. Он исхитрился перевернуться на спину – в этом положении он мог помочь себе свободной ногой. Медленно, словно в рапиде, из переборки выдавило доску, она вращаясь упала на пол рядом с ним. Вылетела, лопнув надвое, еще одна. Треснул борт – искореженные и ржавые листы обшивки разошлись, словно гнилая рогожа, легко – по одному, по двое выщелкивали из креплений шпангоутные ребра, раскололась балка. Часть корабля внезапно просела, и Лехе показалось, что нога попала в испанский сапог. Он замычал, рванулся, словно пес с привязи. Что-то острое проехалось по икре, вспарывая неопреновую штанину, кожу и плоть, но хватка ослабла, и Пименов, вытягивая ногу из «капкана», увидел, как падает на него расщепленная балка, и выставил руки, закрывая маску от удара.

Он пришел в себя оттого, что компьютер на руке бился в конвульсиях. Притороченный к груди фонарь буравил бледным лучом мутную воду, но подводной тюрьмы вокруг уже не было – «Нота» перестала существовать, превратившись в груду гнилых досок и металлолома, лежащих на дне между двумя скалами-стражниками. На этой груде – благо, что не под ней – и лежал Леха. Сознания он не терял – просто ошалел от ударов, от тех кувырков, что проделал, падая вместе с остатками «Ноты». Нужно было всплывать – воздух должен был уже иссякнуть, и то, что он мог еще дышать, было маленьким чудом. Он попытался приподняться, и ему это удалось, только пришлось сбросить с груди несколько досок и изрядный кусок металла. Нога, побывавшая в капкане, немела – Пименов бросил на нее взгляд и увидел в луче света легкое кровяное облако, вившееся над черным неопреном. Но рассматривать раны и считать ушибы было некогда. Леха попытался оглядеться, но понял, что поднявшийся ил не даст определить нужное направление, мысленно плюнул и пошел вертикально вверх.

И в этот момент в баллоне закончился воздух.

Пименов ожидал этого, но все равно обмер от ощущения, что в легких уже ничего нет. Над ним была тридцатипятиметровая толща воды. Тридцать пять метров – ерунда, если плыть по горизонтали, но если они над тобой, а баллон пуст, то смерть поджидает тебя по пути, довольно потирая потеющие руки.

Пименов заработал ластами, как испуганный тюлень, и устремился вверх, сбрасывая с себя все лишнее – баллон, пояс, нож. Он летел, рассекая воду, не чувствуя боли в разорванной мышце, скользил, обмирая от красной пульсации перед глазами, от колокольного звона крови в висках. Он закусил губы, чтобы рефлекторно не открыть рот и не начать дышать водой в тот момент, когда тело и разум перестанут повиноваться ему, а начнут служить рефлексу самосохранения. Он знал, что от декомпрессионной болезни можно излечиться, потомившись в декомпрессионной камере, а вот смерть от удушья – это уже навсегда.

Подъем казался бесконечным, хотя на самом деле занял не более минуты. Он вылетел на поверхность по пояс, вдохнул живительного кислорода и едва не отправился на тот свет – волна накрыла его с головой, но он снова вынырнул, отфыркиваясь, и его вырвало – желчью, морской водой и отвратительными полутвердыми кусками мяса, невесть сколько пролежавшего в желудке. Следующая волна потащила его вправо, и, взлетев на ее гребень, Пименов на доли секунды увидел совсем близко силуэт «Тайны» – темный абрис низкой кормы и тусклые ходовые огни, едва видимые в дождливой мгле.

На первый взгляд, до бота было рукой подать, но Пименов сразу же убедился, что это не более чем иллюзия. Волны играли его телом, как шариком для пинг-понга, и Леха постоянно терял судно из виду.

Он не мог также понять – достигла ли борта «Тайны» Изотова. Палуба не просматривалась, а в тот момент, когда валы с грохотом перелетали через спину «медведя», не было видно вообще ничего, кроме белоснежной, как фата, пены, падающей с небес. Поняв, что по поверхности до судна не доплыть, Пименов перестал барахтаться, набрал полные легкие воздуха, поймал направление и, нырнув метра на полтора, поплыл под водой. Он тут же понял, что на этой глубине борется с мощным течением, относившим его к середине бухты, как раз под удары огромных волн. Он вынырнул еще дальше от бота, чем был до того, отдышался, насколько это было возможно, и снова нырнул, но теперь глубже и погружался до тех пор, пока не почувствовал, что течение ослабло, прекратилось, а потом его потащило, но уже в попутном направлении – он натолкнулся на поток, идущий к краю бухты, к «медведю». Поток был быстрый, как будто бы Пименов попал в холодный горный ручей, стремительно стекающий с крутого склона. Он терпел, пока мог, а когда дыхание начало заканчиваться, пошел вверх и вынырнул правее судна, под самой скалой. Отсюда добраться до «Тайны» стало легче, но при этом его пару раз крепко приложило о камни. Пришлось нырять снова и буквально ползти к боту, перебирая руками по каменной стенке. В момент, когда Леха вцепился в балясины штормтрапа, он был близок к истерике – в горле клокотала соленая вода, пальцы сбитых в кровь рук скрючило, словно судорогой, и, похоже, кровотечение из раны на ноге было больше, чем он предполагал. Пименов повис на веревочной лестнице, не в силах подняться на палубу и молясь лишь об одном: не упасть, потому что отнеси его, упавшего, волна хоть на несколько метров в сторону, и сил на возвращение больше не найдется.