Текст книги "Остаться в живых. Прицельная дальность"

– В коридоре с ним тоже не развернуться, – возразил Пименов. – Дальше надо использовать малый баллон. Вот этот…

– На сколько в нем воздуха? – Изотова смотрела на маленький желтый баллончик с недоумением.

– На такой глубине? – переспросил Пименов. – До десяти минут. Но мне больше и не надо. Снимаю скубу, спокойно прохожу в каюту, оттуда проникаю в коридор, двигаюсь до двери в каюту Чердынцева, вскрываю ее, открываю иллюминатор, через проем которого ты и передашь мне мои большие баллоны, после чего мы начинаем заниматься сейфом. Если, конечно, он там есть…

– Если это каюта Чердынцева, то сейф там, – сказал Ельцов убежденно. – Если его там нет, надо искать другую каюту.

– Я понимаю, – согласился Губатый легко. – В кормовой части кают всего ничего, найдем, если есть! А если она была в носовой, эта каюта? Ищем нос? А если именно его каюту разорвало пополам и сейф просто выпал и все эти годы медленно погружался в грунт? Ладно, не вешайте носы, концессионеры! Разорвало «Ноту» прямо по машинному отделению. Чего гадать? Сейчас все увидим. И еще одно, Олег! Это, скорее, к тебе, чем к Ленке… Скажи, за эти годы никто не искал «Тайну»?

– То есть? – переспросил Ельцов. – Официально, что ли?

– Ну, да… ЭПРОН, например…

– В архивах этого нет, – ответил Ельцов серьезно, внимательно глядя в лицо Губатому. – А если бы было что-то, я бы раскопал. Если верить картотеке, то к бумагам, касающимся этой истории, не прикасались с довоенных лет. Их десятки раз могли сгрызть крысы, ими могли печь растопить во время Блокады, какой-нибудь нищий архивариус мог бандитам продать за бесценок… Да мало ли что могло случиться с бумагами, но попали они именно ко мне…

– Здóрово! – сказал Пименов, раскуривая трубку. – Ленка, будь добра, сделай горячего чаю! С сахаром!

– Может быть, кофе? – Изотова перечить не стала, сразу шмыгнула в рубку, к горелке.

Все-таки она превосходно смотрелась в одних трусиках-бикини, и если не приглядываться – выглядела точно так же, как в то далекое лето, на их даче в Абрау-Дюрсо. Но только если не приглядываться. Впрочем, для Губатого это не имело значения…

– Нет, только чай. И себе сделай.

Он посмотрел на Ельцова.

– И Олегу. Только ему без сахара.

– А почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Ельцов. – Что, есть предположение, что «Ноту» вычистили до нас?

– Не думаю, – сказал Пименов. – Вот с потрошением и получилась незадача… Я нашел внизу водолазный колокол, Олег.

– Да, ну! – удивился Ельцов.

– И тело мертвого человека…

Брови Ельцова поползли вверх.

– Оно пролежало там не один десяток лет, – начал было Пименов, но Олег, криво усмехнувшись, его перебил:

– Невозможно. Его бы давно растворила морская вода.

– Я знаю, – подтвердил Губатый. – Только вот оно что… Этот труп – он не просто так там валяется, он в водолазном костюме старого образца…

В рубке Изотова загрохотала кастрюльками…

– …в котором и высох напрочь, как вяленое мясо. Его придавило оборвавшимся колоколом…

Ленка вынесла три чашки с дымящимся чаем, поставила их на доски палубы между ними.

– Так что, – продолжил Пименов, – можешь мне поверить – ничего там не растворилось, лежит, как живой! Жаль, что мы не узнаем, кто этот парень… Поднять его можно, только, боюсь, документов при нем не окажется…

– А они не нужны, – просто сказала Ленка, прихлебнув горячий чай с видимым удовольствием.

Хоть жара стояла уже полуденная и, если бы не ветер, то зной плавил бы мозги, Пименову и самому хотелось горячего питья. Ледяной холод так и не оставил кости в покое, и если снаружи Губатый медленно поджаривался в лучах августовского солнца, то внутри его грызла полярная ночь.

– Водолаза звали Глеб Изотов. Это мой прадед.

И Пименов, и Ельцов уставились на Изотову так, будто бы она сказала непристойность на детском утреннике.

– Что за чушь? – спросил Олег с раздражением. – При чем тут твой прадед?

Ленка вопрос игнорировала, махнула свободной рукой – мол, еще успеется!

– Тут другое главное, – продолжила она. – Новость, конечно, лежалая, потому что было это в 27 году, если моя прабабка не совсем рехнулась, когда рассказывала все это моей матушке. Дело в том, мальчики, что если я права и внизу, как консервы в банке, лежит мой предок, а «Нота», вернее то, что от нее осталось, цела и невредима, то…

Она сделала паузу, прикурила первую за сегодня сигарету, с наслаждением затянулась и закончила фразу, только выдохнув в наполненный морской свежестью воздух тяжелый табачный дух:

– …то тогда судно заминировано.

Губатый никогда не был человеком набожным. Вообще, с религией у него были сложные взаимоотношения, может, из-за того, что его бабушка под конец жизни, спасаясь от безудержного пьянства деда и кошмара перестроечных лет, стала настолько религиозной, что их дом, бывший для маленького Лехи самым радостным местом на свете, превратился в место мучений. Но, увидев заряд, Пименов почувствовал настоятельное желание перекреститься, как делала это бабушка Поля, – истово, вознеся к небу горящие мрачным религиозным огнем глаза. Правда, неба над ним не было. Были сорок с лишним метров темной черноморской воды.

Он ни на секунду не сомневался, что Ленка говорит правду. Придумать такое было трудно, только жизнь может подарить столь неожиданное течение событий, в котором совпадения и точный расчет образуют замысловатую паутину, в которой человеческие судьбы вязнут, как неосторожные мухи. И самое главное, придумывать такое Изотовой было незачем. Но до конца поверил в ее рассказ только сейчас, когда понял, что обросший водорослями горб – это старая магнитная мина в металлическом корпусе, изъеденная ржавчиной до неузнаваемости, но по-прежнему смертоносная.

Впрочем, рассказ Ленки казался невероятным только вначале. А если задуматься, то ничего особенного в таком течении событий вовсе и не было.

Допрос Юрия Петровича Бирюкова в Ростовском ЧК, в таком уже далеком двадцатом году, стенографировала бывшая московская курсистка Настенька Белая, вовлеченная в водоворот революции в феврале семнадцатого года. Сменив строгие платья и романы Лидии Чарской на красную косынку с кожанкой и ленинские людоедские статьи, Анастасия Белая с головой окунулась в классовую борьбу. Тень бесноватой Жанны д’Арк витала над ней, пока нелегкая швыряла ее из губернии в губернию, по градам и весям, где революция собирала свою кровавую жатву. Орлеанская Дева – она, и никто другой! – хранила Настеньку, когда она металась в жару «испанки» в 18-м, выходила из Царицынского котла в 19-м с врангелевской пулей в плече. Ранение оказалось тяжелым, рана загнивала, и руку дважды чуть не отняли. В январе 20-го товарища Белую из Красной армии комиссовали и, несмотря на застуженные почки, малоподвижную левую руку и случающиеся после контузии приступы падучей, прикомандировали к Ростовскому губернскому ЧК.

Было в тот момент Настеньке Белой ровно двадцать лет. Возраст этот по временам революционным считался немалым, но боевые невзгоды да болезни с лишениями не превратили бывшую курсистку в мужеподобное существо, говорящее басом и ковыляющее по комнатам на кривых, от постоянного пребывания в седле, ногах. Правда, Анастасия Павловна много курила, носила на поясе маузер в огромной деревянной кобуре, в кармане гимнастерки крошечный браунинг с рукоятью слоновой кости и личной дарственной надписью товарища Троцкого, а на ногах высокие кавалеристские сапоги из мягчайшей яловой кожи. Но голос она сохранила нежный, только чуть тронутый хрипотцой от папиросного дыма. И породистую бледность кожи сохранила, свойственную рыжеволосым, а еще – сочащийся фанатичным огнем взгляд потрясающе красивых зеленых глаз.

Юрий Петрович Бирюков, русский естествоиспытатель, путешественник, помощник Викентия Павловича Чердынцева, одного из светил российской науки, был расстрелян во дворе Ростовской ЧК. Перед тем как разрядить наган с рябым от частого пользования стволом в голову адъюнкт-профессора зоологии Московского университета, рукастый палач, которого все называли запросто – Данилыч, закончивший 4 класса церковноприходской школы, приказал завести стоящий тут же грузовик, чтобы выхлопами заглушить стрельбу посреди города и не волновать сознательных граждан, чем доказал подавляющее превосходство природной сметки над академическим образованием.

В том же дворе, только несколько месяцев спустя, был расстрелян сам Данилыч и его непосредственный начальник, кузен Юрия Петровича, Анатолий Иванович Бирюков. Ордер на арест Анастасии Белой был тоже выписан, и лежать бы ей на том же самом дворе с простреленной головой, если бы не ее покровительница – Жанна.

Когда за ней, в ее съемную комнату, пришли коллеги в кожанках, Настя бредила и горела вторые сутки. Это был тиф. На лопнувших в нескольких местах губах запеклась черная кровь. Рядом с кроватью, уронив большие, как лопаты, руки между колен, сидел мужчина с бритой головой и невыразимо грустными, влажными глазами бархатно-черного цвета.

– Ты кто? – спросил бритого старший наряда, стараясь держаться подальше от постели.

– Сосед, – лаконично отозвался тот.

– Давно у нее?

– С позавчера.

Старший пристально посмотрел на соседа, одетого в простые черные штаны и тельник.

– Не боишься? Похоже – тифозная она…

Сосед покачал головой и, сняв со лба пламенной революционерки высохший от жара компресс, намочил его в миске, от которой шел острый уксусный запах, и вновь положил девушке на лоб.

– Тифозная, – согласился он. – Боязно. Да не бросишь… Девка одна, без родичей живет… Помрет ведь без помощи. Грех…

– Да она и так помрет, – заявил чекист, не удаляясь от дверей, прикуривая влажную от жары папиросу, – а грехи… – Он прищурился, словно оценивая, достоин ли бритый его внимания и совета. – Раньше б сказал – замолишь, а теперь скажу – наплюй. Ты моряк, сосед?

Бритый коротко кивнул.

– Балтиец?

– Черноморский флот.

– Поня-я-я-ятно, – протянул чекист, выпуская из узких губ тонкую струю дыма. – Ты теперь у нас как тот сапожник, что без сапог. Море есть, а флота нету!

– Похоже, что так, – отозвался сосед.

– Ну, ладно, морячок, – сказал старший наряда. – Я смотрю – нам тут делать нечего. Подохнет, так подохнет, значит, повезло – не расстреляли. А если очухается – пусть заскочит на работу, скажешь – ждут ее.

– А на работу – это куда?

– А на работу – это в ЧК. Знаешь, где находится?

– А кто вас не знает?

– Вот и здорово! Только смотри, передать не забудь!

– Передам, – согласился бритый.

Бритого звали Глеб Изотов, и был он минным мастером с миноносца «Лейтенант Шестаков», того самого, что выводил обреченные корабли на рейд Цемесской бухты 18 июня 1918 года. Он вы^´ходил Настю Белую – будущую изотовскую прабабку, не дав умереть от брюшного тифа, женился на ней, прикрыл своей звучной фамилией и вывез из Ростова в Новороссийск.

Замужество и рождение двоих детей благотворно сказались на бывшей якобинке. Вполне возможно, что родись у Жанны д’Арк дети, она тоже предпочла бы судьбу мещанки общественной жизни, за которой, чаще всего, скрывается пронзительное одиночество.

От революционного прошлого у Насти остались крутой нрав, шрамы и увечья, а также привычка курить все, что горит, и пить спирт неразбавленным, да подаренный Львом Давыдовичем дамский пистолетик. Но о наличии последнего лучше было помалкивать.

Жили бедно. Спасало то, что Глеб Афанасьевич был трудолюбив и не чурался любой работы, а Анастасия Павловна, как оказалось, относительно сносно шила и готовила.

И однажды от бедности и безысходности, а еще от слухов, что на рейде работают водолазы из самого Севастополя и Петрограда, и ищут они затонувшие сокровища…

В общем, однажды изотовской прабабке в голову пришла идея.

Глеб Афанасьевич прореагировал на рассказ о допросе Бирюкова и на известие о жемчужном кладе спокойно. Чего зря суетиться? Придумают же бабы! Но потом вспомнил пакетбот, маячивший в прицелах на входе в бухту в те самые дни, расспросил еще раз в подробностях любимую жену и призадумался… А с началом теплого сезона начал исчезать из дому на несколько дней. Возвращаясь, на вопросы отвечал уклончиво, рисовал что-то вместе с соседом и другом Леонидом под навесом, в заросшем виноградной лозой дворе, и опять исчезал.

«Ноту» они нашли осенью 26-го, перед самым началом штормов. Нашли, как водится, случайно, но ни осмотреть толком, ни пробраться внутрь не смогли – помешала погода.

Потом, уже весной, выяснилось, что проникнуть в каюты они не смогут ни при каких обстоятельствах. Нужно было что-то придумать. В их распоряжении был ботик, вполне пригодный для водолазных работ, – Леонид, старый приятель Изотова, был пайщиком рыболовной артели (в экономике советской державы царил НЭП, и многое из того, что в тридцатые года оказалось невозможным, еще было разрешено). Сам Глеб Афанасьевич трудился в порту капитаном буксира и тоже был связан с морем – колокол для глубоководных погружений и водолазный костюм раздобыл он.

И решение было найдено.

Корпус, хранивший в себе жемчужный клад, предполагалось расколоть. Изотовский прадед был мастером-минером, а совсем неподалеку от Чуговпаса лежал на морском дне, посередине длинной отмели, минный катер с полным боезапасом, потопленный неизвестно кем еще в начале века. Поднять вполне пригодные к использованию мины с мелководья было делом нескольких дней. В июне 1927 года Глеб Афанасьевич с друзьями Леонидом и Виктором начал минировать корму «Ноты», располагая заряды так, чтобы расколоть судно на несколько частей и открыть доступ к внутренним помещениям пакетбота. 27 июня 1927 года прадед ушел из дома на рассвете и больше никто и никогда его не видел. Вместе с ним пропали и его друзья. Пропал и ботик, о котором долго спрашивали в рыболовной артели. Пропавших искали, но, естественно, не нашли. Прабабушка осталась одна – не вдова и уже не жена, с двумя детьми – 4 и 6 лет от роду.

В семьдесят третьем Анастасия Павловна рассказала эту историю своей внучке, а еще через три года старушки не стало. Она умерла в один миг – у себя в саду, сидя в кресле с папиросой, зажатой в желтых от никотина пальцах. После ее похорон в шкатулке был найден тот самый браунинг с надписью «от Троцкого», тоненькая пачечка писем, написанных красивым витиеватым почерком, которую сожгли не читая, и несколько старых фотографий. Ее и прадеда.

– Красивая была пара! – сказала Ленка Изотова, тряхнув своим рыжим карэ и стрельнув в Губатого миндалевидными темными глазами.

Губатый «прокрутил» картинку и произнес задумчиво:

– Скорее всего, какая-то из мин рванула на борту ботика, когда твой дед был внизу. Вот тебе и обрыв колокола, вот тебе и обрыв шлангов. Они не успели довести дело до конца. И до жемчуга они тоже не добрались. Если рванула мина (а она там была не одна), понятно, почему ничего не нашли.

И теперь, разглядывая прикрепленный к металлическому брусу заряд, Губатый оценил сложившееся положение как патовое.

Он не знал количества взрывных устройств, установленных Глебом Изотовым, и, естественно, не знал их месторасположения. Их могло быть пять, а могло и десять, и обнаружить их, спрятанных здесь почти восемьдесят лет назад, было практически невозможно. Мины могли «протухнуть» и стать пустыми оболочками, а могли остаться боеспособными и сработать от едва заметного колебания воды. Одного заряда, подобного тому, что Леха сейчас разглядывал, было достаточно, чтобы потопить подводную лодку или малый боевой корабль. Или превратить в мешки с костями и самого Губатого, и Ленку, и Ельцова.

На глаз мина весила килограмм пятьдесят, ну никак не меньше!

Опознать в этом бесформенном мохнатом брусе взрывное устройство можно было только случайно. Губатый, наткнувшись на мину, сгоряча даже начал скрести водоросли на ее ржавом боку, и, сообразив наконец, что именно перед ним, едва не захлебнулся. Его даже в пот бросило.

Держась в сторонке от опасной находки, Пименов прикинул, как бы он располагал взрывчатку, чтобы окончательно развалить корпус «Ноты». Естественно, во взрывном деле он был даже не дилетант и ни в какое сравнение не шел с минным мастером Изотовым, но все же… Тем более что перед Глебом Афанасьевичем у него было одно преимущество, по крайней мере сейчас: Леха был жив, а мощи Изотова досыхали внутри старого водолазного костюма.

Пименов не стал бы располагать заряды близко к каюте Чердынцева – не дай Бог повредить сейф. Он бы разместил взрывчатку ближе к матросскому кубрику и в местах, где располагались узлы силовых конструкций корпуса. Тогда при взрыве листы обшивки отвернуло бы, как крышку консервной банки.

Губатый поманил Изотову, и Ленка, медленно стравливая воздух через клапан, как Леха ее и учил, спустилась к нему. Они висели над кормой «Ноты», слегка шевеля ластами – два силуэта в толще темной воды. Губатый почему-то подумал, что если сейчас все закончится, например, сработает один из запрятанных сюрпризов и их с Изотовой размажет по этим двум каменным «женским грудям», словно масло по бутерброду, то такой конец можно будет считать счастливым.

Даже романтическим.

Ну, конечно, не «они жили долго и умерли в один день», но что-то вроде… Когда смерть наступает до того, как отношения превращаются в нечто неудобоваримое, у них есть шанс стать легендой. Смешно, наверное, но… Интересно, что бы случилось с Ромео и Джульеттой, доживи они до тридцати?

«Ничего хорошего, – подумал Губатый с неожиданной тоской. – Ничего хорошего не случилось бы. Ты же не дурак, Леша, далеко не дурак. Нет ни единого шанса, что у этой истории будет счастливый конец. И ты это понимаешь. Ни единого! Причем найдем мы жемчуг или не найдем, не имеет никакого значения. И сколько бы ты ни убеждал самого себя, что участвуешь в этой гонке исключительно из-за денег, но и тебе, и ей известно, что это не так!

Что приди к тебе Ельцов, один Ельцов, с самыми офигительными предложениями, то катился бы он колбаской обратно в Питер ни с чем, а ты бы, лениво зевая, крутил штурвал, катая по морю группу пьяных в зюзю туристов из Воркуты. А не возился с обломками набитого взрывчаткой пакетбота.

Он поплыл вдоль борта «Ноты», и Изотова послушно поплыла рядом с ним.

Второй заряд обнаружился почти там, где Пименов и предполагал его найти, – неподалеку от матросского кубрика. Мину практически затянуло донными отложениями, но все же она была видна – словно огромная рыба-прилипала прильнула к железному боку полудохлого кита.

Еще ниже…

Ничего.

Но Губатый знал, что есть еще взрывные устройства – как минимум два-три, которые, по замыслу Глеба Афанасьевича и его напарника, должны были, как ножом, срезать практически весь левый борт и отогнуть его в сторону – мол, заходите, дорогие гости! Но как они собирались осуществить подрыв? Не молотком же по взрывателю лупить хотели? Пименов не был военным, но не был и полным профаном.

Кто из бывших советских, а ныне российских детей не видел фильмы про войну? Как взрывали свои бомбы партизаны? Или падая грудью на электрическую машинку с рукояткой, похожей на ручку штопора. Или поджигая громко шипящий бикфордов шнур. Или с помощью грозно тикающего часового механизма. В силу своей начитанности Леха знал еще несколько способов взорвать взрывчатку, например, химический взрыватель: трубка с кислотой, под которой находится металлическая пластина, – раздави стекло, и кислота разъест металл, выпуская на свободу боевую пружину. Были еще механические устройства задержки времени, специальные запальные трубки, обеспечивающие горение под водой…

Но проблема состояла в том, что знания Пименова были чисто теоретическими, а мины устанавливал практик – морской минер, знавший все тонкости процесса. Как именно представлял себе механизм подрыва Глеб Изотов и что он предпринял для того, чтобы все прошло успешно? Если предположить, что версия Губатого справедлива и причиной гибели Изотова и его напарника стал случайный подрыв заряда на палубе бота, то речь не шла об электрическом подрыве. Такое устройство без электрического импульса можно ронять, бить ногами и даже грызть, если совсем уж нечего делать, но для подрыва вам понадобится провод, переключатель и аккумуляторная батарея.

Значит, химический взрыватель или механический замедлитель.

Изотов хотел получить серию последовательных взрывов: первый разрушал остатки силовой конструкции палубы, практически отделяя листы борта вместе с лонжероном от поперечного усиления. Второй рвал металл под ватерлинией, следующий – вскрывал еще кусок борта, а третий и четвертый, расположенные друг над другом внутри бывшего машинного отделения, отворачивали металл в сторону, как специальный поворотный ключ отгибал жесть на банке испанских сардин.

Теперь дело было за малым – случайно не привести в действие пусковые устройства. Не приближаться к минам, ничего на них не уронить, не побеспокоить до времени спящую сокрушительную силу. Не хотелось даже и думать о том, что будет означать одновременный взрыв трех центнеров взрывчатки.

У разбитого иллюминатора Пименов остановился и сверился с компьютером. Времени на все маневры было в обрез. Причем ограничивалось оно прежде всего объемом воздуха в баллонах Изотовой – сам он на время работы внутри корпуса перейдет на автономный баллон. А если учесть, что при каждом выходе наверх необходимо минимум две декомпрессионные остановки – на шести и на трех метрах, а это по две минуты на каждую, то становилось понятно, что нужно поторопиться.

Губатый расстегнул застежку лямок скубы и выскользнул из-под баллонов, которые сразу же подхватила Ленка. В иллюминатор он проскользнул боком, втянул внутрь ноги, стараясь не шевелить особо ластами (если осевшая на полах взвесь поднимется вверх, видимость исчезнет надолго), и умница Изотова незамедлительно подала в проем трехлитровый канареечный баллон.

Тому, кто не понимает, что чувствует человек, который на глубине в сорок с лишним метров вынимает изо рта загубник и отдает кому-нибудь баллоны, можно посоветовать прыгнуть с высоты в пару километров без парашюта. Одно дело проделывать трюк со снятием скубы на мелководье и совершенно другое – на глубине, с которой на одном вдохе не подняться. Те несколько секунд, что понадобились ему на вход в каюту, тянулись, словно раскисшие ириски «Кис-Кис», некогда с таким успехом вынимавшие пломбы из зубов соотечественников.

Пименов понял, что он боится. Боится по-настоящему, тем страхом, который смахивает тонкий налет цивилизации с человеческой особи так же легко, как метелка из перьев смахивает пыль со старых книг. Как боялся первобытный человек. В нем разом проснулись все суеверия и предрассудки, отсутствием которых он так гордился.

Губатого не покидало чувство, что из места упокоения «Ноты» за ним следят чьи-то глаза. Не человеческие глаза, а глаза какого-то древнего существа – морского бога, что ли? – собирающего свою дань с моряков. И это существо сейчас оценивающе смотрело на них, как смотрит голодная львица на подраненного детеныша антилопы, размышляя только о том, какую часть деликатеса она откусит в первую очередь.

Это был бред, и часть разума Пименова осознавала: на такой глубине в Черном море даже рыбы встречаются редко, и никаких сверхъестественных существ здесь нет! А вторая его часть дрожала и заикалась от ужаса, выдавливая из себя только: «Не ходи туда! Что ты делаешь! Не ходи!»

Он коснулся ручки двери, ведущей в корабельный коридор, осторожно надавил на нее и удивился тому, как неожиданно легко она пошла вниз, высвобождая «собачку» из паза в лутке. Пименов попробовал рукой нажать на полотно двери, сросшееся за это время с деревянной луткой, но с таким же успехом мог давить на бетонную плиту. Дерево разбухло и намертво запечатало вход. Но к счастью, дверь была филенчатой, и Губатый несколькими движениями ножа подцепил нижнюю филенку – эта часть, сделанная из фанеры, подгнила и легко поддавалась.

В коридор он выскользнул, словно в крысиную нору – оправдывался расчет: двигаться здесь в спарке было бы невозможно в принципе! В свете фонаря двигаться надо было с особой осторожностью. Пименов видел только небольшой участок дороги. Сразу за границей светового круга висела бархатная, плотная тьма. Коридор не имел цвета. Создавалось впечатление, что цвета здесь вымерзли, сгнили или медленно истекли красками, как кровью. Серая слизь, серые щеточки водорослей, серый налет на полу и стенах – подводный мир здесь, внутри «Ноты», был лишен холодного величия мира глубин. Пименов подумал, что находится внутри гниющего трупа, в его кишечнике, и вынужден был остановиться, чтобы привести нервы в порядок – сердце натуральным образом выпрыгивало из горла. Он мысленно выматерил себя за развитое воображение: в таком цейтноте каждая потерянная минута могла стать роковой, и он не имел ни секунды на то, чтобы предаваться эмоциям.

Третья дверь справа. Он даже не пытался ее открывать, а сразу принялся ковырять лезвием ножа расслоившуюся фанеру. Но выдавить ее так же легко, как в первом случае, у Губатого не вышло – времени ушло больше. Таймер на циферблате компьютера беспощадно отсчитывал секунды.

Пименов протиснулся в узкий проем, зашибив локоть о порог, втащил за собой свой желтый, как известная всему миру подлодка, баллон и при этом так взболтнул ластами грязь в коридоре, что вслед за ним в каюту ворвались облака взвеси.

Таймер показал цифру 200 и пошел на уменьшение: 199, 198…

Чуть больше трех минут на то, чтобы…

За стеклом иллюминатора тенью маячила Изотова. Не тратя времени на осмотр каюты (есть здесь искомый сейф или нет его, в настоящий момент не имело никакого значения), Пименов, стараясь держаться как можно выше, метнулся к окну.

Иллюминатор был задраен добротно, на все три «барашка» – бронза заросла тем же вездесущим налетом, забившим резьбы настолько плотно, что выглядели они, словно толстые карандаши. Губатый принялся крутить один из них, но безрезультатно. Попытался провернуть второй, но с тем же успехом!

131, 130, 129, 128…

«Господи, помоги! – подумал Леха, сражаясь с закисшими болтами. – Я не хочу умереть в этой клоаке. Пусть это случится в открытом море, пусть на берегу, но только не здесь!»

Он принялся считать в уме, чтобы не упустить момент, когда достигнет «точки невозвращения» – того времени, когда надо будет бросить все и рыбкой шмыгнуть в коридор, оттуда в каюту с открытым иллюминатором и вон из «Ноты»: прямо в объятия Изотовой! Рассчитывая запас воздуха, он «заложился» на лишних пару минут, но не факт, что прикинул время правильно. На больших глубинах воздух расходовался гораздо быстрее, и вероятность ошибки была велика. А ошибка означала смерть от удушья.

Он захватил один «барашек» пазом на рукояти ножа, нажал посильнее и – неужели! – гайка провернулась, и, хоть с трудом, но пошла по резьбе.

Вторая! Тут пришлось напрячься, налегая на ножны всем весом тела. Гайка стояла намертво. Пименов надавил еще раз, бросив корпус вниз и «барашек» провернулся – сначала на несколько миллиметров, потом еще чуть-чуть и, наконец, пошел значительно шустрее.

50, 49, 48, 47…

Если б не загубник, Губатый бы торжествующе ухмыльнулся. Страх отступил. Он видел тень Изотовой за загаженным стеклом, две гайки из трех поддались его усилиям. И у него еще было целых…

42, 41, 40, 39…

…секунд!

Он вставил в паз «ушки» последнего «барашка» и нажал на ножны, ожидая ответного усилия от заросшей оксидами гайки, но неожиданно провалился вниз, словно сорвался с лопнувшей ветки дерева. Пименов даже коснулся задом пола, но тут же заработал ластами, взбивая густой ил под ногами, взлетел на уровень иллюминатора и примерился повторить попытку. Но тут же понял, что с этим придется повременить. Рукоять ножа так и осталась на винте – гайка плотно сидела в пазах. А вот лезвие лопнуло у самой рукояти и осталось в руках Лехи вместе с ножнами.

29, 28, 27, 26…

Губатый подергал рукоять, скорее для того, чтобы убедиться, что ею уже ничего не провернуть, чем для получения положительного результата. Потом медленно развернулся в помутневшей воде для того, чтобы наконец оглядеться.

Это помещение было почти полной копией каюты, через которую он проник в судно, разве что расстояние между переборками было чуть больше. Такая же койка, стол, встроенный в переборку гардероб с оторванными дверцами… Сейф был несколько больше, чем Пименов себе представлял. Массивнее. Размерами он был не очень велик, поэтому располагался в нише, образованной стенными полками и платяным шкафом, но выглядел достаточно впечатляюще. Он тоже зарос водорослями и слизью, даже колесо запирающего механизма более напоминало по форме шляпку огромного гриба. Одного взгляда на эту махину было достаточно, чтобы понять всю сложность предстоящей работы. На месте эту махину не вскрыть. Вытащить ее наверх – труд, достойный античных титанов!

«Интересно, как его сюда вносили? Неужели через иллюминатор? Или все-таки через трапы?»

3, 2, 1…0!

Компьютер на руке зажужжал, завибрировал.

Пименов, не успев даже выругаться, метнулся к дверям, протиснулся в узкий проем и оказался в коридоре, где не было видно ни зги! Проползая в выломанную филенку, Губатый активно поработал ластами, и теперь перед глазами висела поднятая с пола взвесь, густая и черная, словно чернильное облако. Фонарь оказался бесполезен, луч, завязнув в этих чернилах, обессиленно замирал в сантиметре от рефлектора. Воздух в баллоне все еще был, но Лехе стиснуло горло настоящим удушьем. Оглушая себя собственным дыханием, он рванул вперед, ощупывая левой рукой стену в поисках проделанного недавно проема. Пальцы скользили по слизи, покрывавшей стены почти сантиметровым слоем, и Губатому мучительно хотелось отдернуть руку и вытереть ладонь, перепачканную мерзостью, но делать этого было никак нельзя. Рука провалилась в проем, и Пименов, извернувшись, огромным угрем проскочил внутрь каюты, ударившись бедром о притолоку.

Он вытянул вперед обе руки, чтобы с маху не въехать головой в борт, нащупал обшивку, перебирая ладонями вверх, развернул корпус, чтобы выскользнуть наружу, но…

Иллюминатор был закрыт.

И в тот момент, когда в трехлитровом баллоне кончился воздух, Губатый понял, что он не в той каюте. При ограниченной видимости немудрено было промазать мимо цели, и Леха именно это и сделал – только вот свернул он раньше времени или проскочил мимо? Времени метаться из стороны в сторону уже не было. В распоряжении Пименова был только тот воздух, что остался в легких во время последнего вдоха.

Он развернулся всем корпусом, одним мощным гребком достиг дверей и вынырнул назад в клубящуюся муть судового коридора и свернул налево – инстинктивно, полагаясь на удачу, но хорошо помня о том, что второй попытки уже не будет. Следующая дверь тоже была с выбитыми филенками. В висках уже начало стучать, инстинкт приказывал Лехе вдохнуть, только вот вдыхать было нечего. Желтый баллончик был абсолютно пуст!