Текст книги "Остаться в живых. Прицельная дальность"

Губатый нащупал руками края иллюминатора, сбросил лямки скубы с одного плеча, протискиваясь в отверстие, и таки выскользнул во внешний мир из желудка Левиафана. В висках уже били колокола. Пименов оглянулся, разыскивая силуэт Изотовой, но не нашел его в нужном месте. Ленки не было у борта «Ноты». Ее не было ни справа, ни слева. Губатый заметался, закружился на месте, как раненый катран. Ему показалось, что все тело покрылось изморозью, но не от страха. Страх исчез. Это было предчувствие скорой смерти. Неизбежной и скорой. Бывали, конечно, случаи, когда человеки, ведомые инстинктом выживания, выныривали безо всяких технических приспособлений и с полутора сотен метров, но такие факты можно было пересчитать по пальцам. Пименов, грудь которого раздувалась от переработанного воздуха, уже примерился рвануть наверх, как вдруг увидел внизу, у самого дна, какое-то шевеление. Переборов инстинктивное желание всплывать во что бы то ни стало, Губатый заставил себя, вопреки здравому смыслу, нырнуть глубже, туда, где краем глаза заметил движущийся объект.

Изотова уже лежала на дне лицом вверх, раскинув ноги и руки, затянутые в неопрен, словно черная морская звезда. Баллоны Пименова опустились на грунт рядом с ней, и Губатый, работая ластами, как атакующий тюлень хвостом, коршуном пал на них, еще в движении метя рукой в шланг подачи воздуха с редуктором на конце. Он мгновенно поменял загубник, уже почти теряя сознание от недостатка кислорода, и выдул в него спертый воздух из разрывающихся легких, выгоняя воду.

Первый вдох был сладок, как мед, вторым Губатый упивался, словно ароматным и легким виноградным вином, которое ему привозили знакомые из Самтредиа, и только третий вдох вернул Пименова в реальность. Сквозь прозрачный щит маски на него смотрели подкатившиеся, словно у эпилептика во время припадка, глаза Изотовой.

Когда Ленка открыла глаза, солнце уже перевалило зенит.

На фоне голубого неба, раскрашенного белыми перьями облаков, виднелись две головы. Лиц в контражуре было не разглядеть, но правая голова была почти лысая – только пушок мерцал в солнечных лучах, а вторая – значительно более лохматая.

– Слава Богу! – сказала лохматая голова, и на лицо Изотовой упала капля – то ли из носа этой головы, то ли из глаз. Капля была большая и горячая, но, покатившись по щеке, она оставляла за собой прохладную дорожку, и это было приятно. – Живая! Она живая!

– Как ты? – спросила вторая голова без лишней аффектации, и Изотова сообразила, что лысая голова – это Пименов. – Помнишь что-нибудь?

– Нет, – хрипло сказала Ленка. – Воды дай. Холодной. И под спину положите что-нибудь – печет же!

Доски палубы были раскалены донельзя.

Она попробовала сесть и неожиданно легко села, но тут же едва не завалилась на бок, так ее повело – пришлось облокотиться спиной на стену рубки, от которой тоже не веяло прохладой. Удивительно, Изотова ощущала себя достаточно сильной, просто куда-то делось то, к чему эту силу можно было прикладывать. Слегка болели суставы, особенно колени, и побаливала голова. Более всего это напоминало пробуждение после сильной пьянки. Такой фанатичной пьянки (с выпадениями памяти, мордобоем и обязательным братанием в финале), какая у людей нормальных случается не чаще раза в десять лет. И еще – страшно зудела кожа, причем не где-нибудь в одном месте – а сразу по всему телу.

Губатый принес воды, жаль, не очень холодной, и Ленка выпила ее с жадностью верблюда, дорвавшегося до источника после недельного перехода.

Соображение понемногу к ней возвращалось.

– Спасибо, – сказала она Губатому.

Тот молча кивнул.

Свет падал на него сбоку, и стало видно, что выглядит Леха просто «на Мадрид» – лопнувшие сосуды в глазах делали его похожим на красноглазого кролика. Синяя сетка капилляров вылезла наружу и на щеках – в местах, не скрытых свежеотросшей бородкой.

– Что это было? – спросила Изотова. – Я ждала тебя долго, почти десять минут, а потом… Потом.

– Это я виноват, – покачал головой Губатый. – Тебе нельзя было столько времени находиться на такой глубине. У тебя, скорее всего, начались глюки. На глубинах около 50 метров такое случается. Правда, редко. Обычно эйфория начинается после восьмидесятиметровой отметки. Тебя достало раньше. Это чисто индивидуальная особенность. Одного начинает плющить на 30 метрах, другой вполне адекватен и на 85. Ты себя вела хорошо – тихо «отъехала» со счастливым выражением на лице. А бывает – драться порываются или маску с напарника срывать… Никто не знает, что из него полезет на глубине…

Изотова улыбнулась.

– Ну, это не только на глубине, это и в жизни – точно так же.

– Я должен был предусмотреть…

– Это точно, – вмешался Ельцов. – Должен был, но не предусмотрел! Ну, ничего, ничего… До свадьбы заживет!

– Суставы сильно болят? – спросил Пименов у Ленки.

– Да так себе… Не так, чтобы очень… Чешется все только… Так и хочется устроить себе генеральный «почесон»! Думаешь, что? У меня «кессонка»?

– Мы с тобой все время делали остановки, и в этот раз я исполнил все, просто, как мог быстро. Тебе нельзя сегодня нырять. Перебор. Азот в крови зашкалил.

– А завтра?

– Завтра – посмотрим.

Пименов взглянул на компьютер, остававшийся на кисти.

– Через пару часов тут будет Кущенко, и хорошо, если один. С него станется. Так что завтра у нас день отдохновения. Будем пить, курить, ловить рыбу и изображать счастливчиков на отдыхе!

Губатый поднял взгляд на Ельцова.

– Если мы хотим прояснить ситуацию до его приезда – надо будет нырять еще. Сейчас. Ты пойдешь?

Бледный как смерть Ельцов шумно сглотнул и кивнул головой.

– Туда? В самый низ? – спросил он с тоской в голосе.

– Да.

– Я пойду с тобой, – перебила Ленка, – подожди пять минут.

– Не обсуждается, – отрезал Пименов. – Или он, или я иду один! Олег, тебе нужно просто следовать моим инструкциям. Проблема в том, что дать тебе эти инструкции я могу только здесь. Там не поговоришь.

Он улыбнулся.

– Так что на тебя вся надежда. Мне нужно еще раз войти внутрь «Ноты». Это несложно, я уже делал так и, как видишь, жив! Твоя задача взять мой большой акваланг, подождать и, когда я выйду, отдать обратно. Если что-то случится со мной – медленно подняться наверх. Не проявлять чудес героизма…

Изотова, несмотря на слабость, хмыкнула довольно иронично. У нее явно имелись сомнения в том, собирается ли Олег стать героем посмертно.

…а просто медленно подняться наверх, сделав две остановки. Я уверен, что ты сможешь.

– Может быть, ты мне расскажешь, что видел? – спросил Ельцов. – Вдруг я, как тот серый волк, на что-нибудь сгожусь?

Пименов кивнул.

В конце его рассказа Ельцов задумчиво потер подбородок и сказал:

– В описании имущества экспедиции фигурирует несгораемый и водонепроницаемый шкаф. Вот только о весе там ни слова. Цена есть, естественно. Даже продавец указан. Был в Империи порядок.

– Да уж, – согласился Пименов, вставая. Его исчерченный шрамами торс блестел от силиконовой смазки так, что даже отбрасывал в стороны солнечные зайчики. – Еще тот порядок. В империях всегда порядок, что сейчас, что тогда. Вот сегодня один из людей государевых к тебе приедет. На яхте стоимостью с пограничный корабль. И зарплата у него, поверь, на такую вот «резинку» год собирать надо.

– Слушай, Пименов, – Олег явно не слышал последней реплики или не обратил на нее внимания. – А как ты его оттуда достать собрался? Ну, откроешь ты иллюминатор, а дальше?

– Сейф как-то попал в каюту? – спросил Губатый уже издалека, отсоединяя от компрессора заправленные «Фаберы». – Он же не по воздуху туда влетел?

– А если его внесли по трапу? – вопрос Изотовой был логичен. – Вполне нормальным способом? Подняли на палубу и спустили в коридор. Там можно его пронести?

– Вполне. Не широко там, конечно, но для этого ящика вполне достаточно. – Губатый мысленно прикинул ширину прохода и еще раз кивнул головой. – Можно.

– А вытащить наружу? – осведомился Ельцов. – Нам с тобой, например, вдвоем? Если верить Бирюкову, в нем всего-то килограмм восемьдесят.

– Если в него не попала вода, – сказал Леха задумчиво. – А если попала – мы его и от пола не оторвем.

– Пима, – встрепенулась лежащая Изотова. – Не может же сейф просто так стоять, не привинченным! Это же корабль! Ты же сам говорил – там даже столы привинчены!

– Это не проблема, – отозвался Губатый, подключая к компрессору второй комплект баллонов. – Доски гнилые, подковырну монтировкой – и все. Ты как к холоду относишься? – обратился он к Ельцову.

Олег пожал плечами.

– Как к нему относиться? Плохо, конечно.

– Тогда иди, намажься. Не стесняйся, гуще клади. У меня еще пара банок в запасе есть.

– Прямо сейчас?

– У нас очень мало времени. Мне бы хотелось, чтобы ты был готов к тому моменту, как я заправлю баллоны. Я смотрю, с морской болезнью тебе полегчало?

Ельцов криво ухмыльнулся и покачал головой.

– Нет, но разве это что-нибудь меняет?

– Я подстрахую вас в лодке, – предложила Изотова. Губатый открыл было рот, чтобы возразить, но Ленка разозлилась не на шутку и попыталась встать, демонстрируя, что здоровье у нее уже в порядке. – Пима, не устраивай комедии! Мне реально лучше! Что изменится от того, что я буду лежать тут или сидеть там?

Ельцов, отойдя на бак, сбросил с себя футболку и шорты, и с отвращением на лице принялся смазывать прозрачным, жирным силиконом грудь и выпуклый, волосатый животик. Леха посмотрел на Олега с чувством жалости – был он такой мягкий и домашний на вид, что при взгляде на него приходило на ум именно слово «архивариус». Представить себе Ельцова в окружении документов было легко, даже в мантии, сдувающим пыль со старинных манускриптов. А вот в окружении хмельных красавиц – уже с трудом. В акваланге или с автоматом в руках вообразить Олега было вовсе невозможно – картинка получалась настолько неорганичной, что даже казалась смешной. Или вообразить его во время занятий любовью с Изотовой. От такой мысли попахивало мазохизмом, но Пименов ничего не мог с собой поделать – воображение уже работало на полную катушку, возможно, потому, что в процессе намазывания силиконовой смазкой этого неуклюжего тела присутствовал некий извращенный эротизм.

Пименов невольно представил в деталях, как происходит акт соития архивариуса с Ленкой: потный животик, покрытый колечками волос, елозящий по ее коже, похрюкивающее частое дыхание… Ее стоны…

Его передернуло. Интересно, это ревность? Или называется как-то иначе? Ведь никаких прав друг на друга у них нет и быть не может. Стоит заявить на нее свои права, и для Ленки ты мгновенно превращаешься вот в такого же, как Ельцов, который ни в чем не виновен, но кругом виноват. Разве человек может быть виновен в том, что он «костыль»?

Изотова как раз встала и, слегка кренясь набок то ли от качки, то ли от боли в суставах, словно заправский моряк (даже голая грудь не мешала называть ее моряком!) заковыляла к чистым кускам ветоши, лежащим у компрессора. Несмотря на боль, движения у нее были точными и пружинистыми. И стремительными. Она похожа… На кого же она похожа?

Он поискал сравнение поточнее, но не нашел.

Ленка с ожесточением стирала с себя силикон.

– Вот от чего у меня зуд! – заявила она. – От этой гадости!

Олег, как раз покрывавший смазкой ноги, посмотрел на нее с неодобрением.

Пименов поставил на зарядку трехлитровый желтый баллон и посмотрел на часы. Два часа пополудни. Для катерка Кущенко сюда два часа ходу, не более. К семи часам можно ждать гостей. Или, может быть, Кущ забудет о своих планах?

На горизонте виднелись силуэты трех танкеров, шедших в сторону Поти. Даже отсюда, с берега, они выглядели огромными – этакие монстры, груженные российской нефтью, – два побольше, один поменьше. Очередь из их собратьев под разнообразными флагами никогда не исчезала из виду, и на рейде танкеры неделями ждали своей очереди присосаться к трубе терминала, напиться досыта черной вонючей крови земли и снова отвалить от берега. Зимой и летом. Летом и зимой – если суровые морозы не сковывали Цемесскую бухту белой ледяной броней. Сколько помнил себя Губатый, на горизонте всегда были силуэты танкеров.

Море определенно волновалось. Губатый подумал, что сегодня надо будет обязательно связаться с портом, узнать прогноз. Все же – август близится к концу. До осенних штормов еще далеко, но и летом тут всякое бывает.

Он посмотрел на синее небо с разбросанными по нему перистыми облаками. В горячих порывах ветра над морем скользили чайки и пронзительно вскрикивали безо всякой причины. Над каменными обрывами качало сосны, и Пименов вспомнил, как шершаво шумят их кроны. Сюда эти звуки не доносились. Здесь разговаривало море: посвистывал пахнущий солью ветер, бормотали волны, натыкающиеся на борт «Тайны», и кричали чайки. Даже пыхтение дизель-генератора не казалось чужеродным – он пел в общем хоре. Диссонанс в настроение вносил стучащий компрессор. Губатый проверил давление в маленьком баллоне и принялся натягивать на себя костюм.

Ельцов вел себя лучше, чем ожидалось, но значительно хуже, чем было необходимо для нормальной, скорой работы. Ругать Олега в общем-то было не за что. Он не любил море, не получал удовольствия от погружений даже в туристическом варианте, а что уж тут говорить о хождении на настоящую глубину да еще и с риском для жизни. Впрочем, завидев корму «Ноты», Ельцов заметно оживился, но тут они вошли в холодный слой, и Олег сжался так, что казалось – еще чуть-чуть, и он выскользнет из застегнутого костюма. Ощущение было не из приятных, даже с третьего или пятого раза, но первый раз был особенным! Тут Ельцову действительно можно было посочувствовать, только ни сил, ни времени, ни желания особого сочувствовать у Губатого не было.

Пименову тоже нужен был «костыль», и Ельцов с успехом мог сыграть эту роль – такая уж у него была судьба – быть опорой против своей воли.

На этот раз Пименов разместил в жилете набор инструментов, и был уверен, что с последним винтом иллюминатора он справится. Если сейф не мог попасть в каюту через иллюминатор, то надо обследовать коридор до трапа и прикинуть, смогут ли они с Ельцовым как-то вынести его с судна, а потом уже поднять на поверхность с помощью воздушных мешков.

Губатый показал Ельцову иллюминатор, возле которого надо было ждать его появления, потом оставил ему свою скубу и проскользнул внутрь корпуса с мини-баллоном на спине. Благо, дорогу он знал, потому что поднятая им взвесь сделала обзор чрезвычайно ограниченным и двигаться приходилось на ощупь. И на этот раз страх не исчез. Теперь Пименов слышал звуки, как будто бы корабль дышал и мучился от своего увечья. Стонали переборки, похрустывали балки и поперечины, протяжно скрипели доски палубы. Даже отработанный воздух, выходящий из клапана, создавал низкий, пугающий звук, заставлявший Пименова сжимать и разжимать кулаки, словно перед дракой. Он не мог избавиться от ощущения, что находится в желудке у проглотившего его гиганта.

Он отвернул последний винт на ощупь, но иллюминатор и не думал открываться: Губатый потратил две минуты на то, чтобы с помощью обычного долота отодрать металлическую раму от корпуса, а когда это удалось – вздохнул с облегчением. Ельцов передал внутрь «Фаберы» и терпеливо ждал, пока Пименов осмотрит сейф.

Осмотр дал ожидаемый результат – ни по одному из габаритов старый шкаф в иллюминатор не проходил. Оставался коридор, но пока было непонятно, даст ли это возможность вынести сейф с судна. Зато выяснилось, что к полу сейф привинчен, и вывернуть болты далеко не просто, а уж говорить о том, чтобы подковырнуть крепление монтировкой, и речи нет. До того как на руке зажужжал компьютер, Леха успел отвинтить четыре из шести креплений. Скорее всего, ящик оставался герметичным все эти годы – Пименов налег на него плечом, и тот поддался, закачавшись. Будь внутри вода, попытка была бы тщетной. Для того чтобы выскользнуть из корпуса «Ноты», скубу опять пришлось снимать. Уже на подъеме, когда пришло время остановиться на первую декомпрессию, Губатый услышал низкий гул работающих винтов. Лопасти равномерно месили воду, мотор гудел, лопались взбитые воздушные пузырьки. Звук, казалось, проникал в кости – даже зубы начали зудеть изнутри, словно какой-то шутник включил огромный домашний кинотеатр и поставил в плеер диск с тестом системы «Долби»

Снизу Губатый и Ельцов видели силуэт днища подошедшего судна, черную кляксу принайтовленной к бую «резинки» и напоминающий утюг силуэт «Тайны». И, хоть по времени судя, доблестный Владимир Анатольевич должен был нести службу на благо Отечества, а не шастать по своим личным надобностям, Пименов нисколько не сомневался, что именно яхта Куща становится на якорную стоянку.

Двигатели умолкли. Якорь камнем упал в воду и заскользил вниз, волоча за собой длинный хвост из капронового фала. Канат натянулся, и спустя секунд тридцать в воду полетел кормовой крюк.

«А жидковаты якоря, – подумал Пименов, провожая глазами стремительно летящий ко дну тройник. – Что это Кущ экономит?»

Нет, для сравнительно спокойной погоды такие вот крючки были самое то, но стоило ветру задуть чуть серьезнее, пусть на пару баллов сильнее того, что сейчас гнал волну с оста, и все – или не выдержат тоненькие канаты, или якорные лапы будут впустую бороздить дно.

Сорокафутовая двухмоторная «Ласточка» была яхтой немаленькой и весила соответственно.

Кущенко сидел на корме, вольготно расположившись в шезлонге цветов российского триколора, с запотевшим, как на телерекламе, бокалом пива в руках и усиленно изображал плантатора на отдыхе. По мнению Владимира Анатольевича, плантатор должен был быть одет непременно в белый (почему-то теннисный!) костюм и поглядывать на окружающих с некоторым превосходством и сверху вниз.

Смотреть на только что вынырнувших Пименова и Ельцова было скучно, а вот на помогавшую им подниматься в «Адвенчер» Ленку – значительно веселее. Одежда Изотовой состояла из короткой мокрой футболки и практически невидимых купальных трусиков, и зрелище было действительно занятное.

– Привет, краснокожий! – пропищал Кущ своим голоском евнуха. – Я привез тебе огненную воду, мясо и женщин!

– И тебе привет, Шетерхенд! – подыграл Владимиру Анатольевичу Губатый, которому после нескольких погружений подряд хотелось лечь в уголке, отдышаться и погреться, а не играть с впавшим в детство хозяином границы в Виннету, сына Инчу-Чуна. – Приветствую тебя, бледнолицый брат!

– Помнит! – заулыбался Кущенко, обращаясь к своим спутницам, и хихикнул от удовольствия. – Помнит, девочки! Все помнит!

«Девочки» сидели на полукруглом кожаном диванчике с каменными выражениями на ухоженных мордашках, каждая из которых была более чем наполовину закрыта огромными солнцезащитными очками. Привезенные Кущем дамы не выглядели гулящими. Пименов сразу отметил, что в ночном клубе или в многочисленных ресторациях такие кадры не попадаются. Владимир Анатольевич явно решил покрасоваться (вот только перед кем?) и пригласил эскортниц из какого-нибудь там «Элитного досуга», долларов по пятьсот за ночь. Девицам было скучно и грустно. Скучно, потому что клиент завез их в какую-то глушь, а грустно, потому что странности клиента, похоже, на этом не заканчивались. И знакомые у него были какие-то неправильные, и корабль, возле которого остановилась «Ласточка», на прогулочную яхту мало походил.

– Привет, – Изотова помахала рукой в сторону яхты.

– Знакомьтесь! – крикнул Владимир Анатольевич, делая рукой приглашающий жест. – Это – Марго (кивнула крашеная худая блондинка с явно силиконовыми грудями, сидевшая топлесс), а это Инга (на это имя отозвалась крупнотелая шатенка, стриженная «под ежик», с татуировкой головы Медузы на левом плече и сосками размером с блюдце). Мои, кхе-кхе, оруженосцы!

Пименов подумал, что, наверное, в миру барышень зовут попроще, скорее всего Лида и Тома, или Маша и Глаша, но для такой работы это недостаточно романтично.

– Давайте ко мне, ребята! А девочки сейчас чего-нибудь нам изобразят!

– Ты погоди, – отозвался Губатый. – Дай хоть себя в порядок привести! Мы же тебе все перепачкаем!

На лицах девочек отразился мыслительный процесс – они явно пытались понять значение фразы «что-нибудь нам изобразят». Вариаций могло быть много.

Полулежащий в лодке Ельцов, наконец, стащил с лица маску. Он до сих пор отходил от температурного шока, и челюсти его стучали, как кастаньеты в руках у мастера фламенко. Губатый сам не мог сказать, что притерпелся к холоду на глубине, но Олег переносил переохлаждение тяжелее, чем Ленка. Изотова сидела на румпеле и лицом, обращенным к «Ласточке», изображала крайнюю степень радушия. Давалось ей это нелегко: в перерыве между улыбками Ленка покусывала губу, нервно и зло.

– О, Олежка! – радостно прокричал Кущ. – А что это у тебя с лицом? Случилось что?

– Упал неудачно! – хрипло каркнул Ельцов в ответ, всем своим видом показывая, что вопрос явно лишний.

Попробуйте резко ответить кому-то в тот момент, когда у вас зуб на зуб не попадает!

Прозвучало это карканье жалко, чтобы не сказать жалобно.

Владимир Анатольевич заулыбался, сказал что-то барышням, развернувшись к ним вполоборота. Барышни принялись зубоскалить, заученно жеманничая.

Бледно-голубой от переохлаждения Олег пошел красными пятнами, и Пименову почему-то опять стало его жалко.

– Ладно, ладно! – пропищал Кущенко, вставая во весь свой невеликий рост, при этом белая тенниска от Таччини туго облепила торс и круглый, выпирающий как опухоль, животик. – Не злись! Всякое может случиться! Упал, так упал! Давайте, ребята! Мойтесь, парьтесь, а мы с девочками пока похозяйничаем! Выпьем, покушаем, заодно и поговорим!

Он приподнял очки, закрывавшие глаза, и, ухмыльнувшись, подмигнул.

– Нам ведь есть о чем поговорить, да?

Он поднял девиц с расшитых синей шелковой ниткой кожаных диванчиков и, как пастушок гусынь, погнал их внутрь салона.

– Жду! – крикнул Кущенко, высунувшись из стеклянных дверей. – Надоело-то рыбу лопать неделями? Пошевеливайтесь! У меня еще и кондишка есть! И телек!

– И что будем делать? – спросила Изотова, направляя «Адвенчер» к «Тайне».

– Идти, – отрезал Губатый, размышляя о том, просто ли нюх привел Кущенко в бухту или ему все-таки что-то стало известно. – Раз зовут в гости – отказываться неудобно. Тем более что разговора не избежать. Насколько я знаю Куща, он сюда приехал неспроста. И в тот раз. И в этот. Не бывает таких случайностей.

– И что говорим? – осведомился Ельцов, ополаскивая лицо водой.

– Никто ничего не знает, – ответил Губатый, принайтовливая «резинку» к корме «Тайны». – Никто ничего не ищет. Отдыхаем. Ловим рыбу. Общаемся…

Изотова улыбнулась, глядя Пименову прямо в глаза.

– Это понятно, – Олег принялся неуклюже подниматься по короткому шторм-трапу, но Губатый готов был поспорить, что этот Ленкин взгляд Ельцов тоже поймал. – Непонятно только одно… Скажи, ты считаешь Кущенко идиотом?

– Нет.

– Тогда такая тактика не прокатит.

– Посоветуй что-то другое, – предложила Ленка.

Она явно оправилась от азотного отравления, движения приобрели прежнюю резвость, и только то, что Изотова иногда едва заметно морщилась, скорее всего от боли в коленных суставах, напоминало о том, что несколько часов назад она лежала на дне с блаженным выражением в застывших глазах.

– Я не спорю, ты прав, – продолжила она, принимая от Пименова баллоны и ставя их на подставку у компрессора. – Только что взамен? А?

– Ложный след, например, – сказал Ельцов, с наслаждением на опухшем лице сдирая с себя костюм. – Мы не можем скрыть того, что занимаемся поисками. Но мы можем показать совсем не то, что ищем?

– Например? – заинтересованно спросил Пименов. – Что, например?

– Второй сейф, – ответил Ельцов спокойно и чистым куском ветоши начал оттирать лицо от силиконовой смазки. – Тот сейф, что стоит в капитанской каюте. То, что в нем есть, для нас интереса не представляет, а вот амбиции и жадность нашего писклявого друга (слово «писклявого» Ельцов выговорил вкусно, с особым удовольствием) могут быть удовлетворены.

– Ты говорил, там всего несколько золотых монет… – начала было Изотова, но Ельцов, стараясь не смотреть ей в глаза, отмахнулся от супруги, как от назойливой мухи.

– Все так… Там остатки денег экспедиции. То, что они оставляли на крайний случай. Личные вещи капитана и его помощника. Немного, но на пару тысяч зеленых наберется. И пусть Кущенко у нас это заберет! Жестоко и цинично! Он ведь не собирается делиться, правда? – спросил Ельцов у Губатого.

– Сказать честно – в альтруизме замечен не был. Если есть возможность заграбастать все – готовься, так он и сделает! Классный план, Ельцов! Снимаю шляпу!

– Ты хочешь слить ему «Ноту»? – осведомилась Изотова у Губатого.

– Не все. Только то, что нас не интересует. Уж под воду он тоже не полезет. Пусть поможет нам достать второй сейф. А мы, под шумок, выдернем из корпуса «Ноты» и первый. Полежит пока на дне – кушать он не просит. А когда этот упырь уберется прочь, мы поднимем то, что нам надо.

– Один вопрос, – сказала Ленка, приподняв бровь, от чего выражением лица стала напоминать сувенирные венецианские маски, которых одно время полно было в новороссийских комиссионках. – А где этот капитанский сейф? Ты-то сам его видел?

– Я его видел, – вмешался Ельцов. – В той каюте, через которую твой Пима шастал туда-сюда. И удивляюсь, как это вы оба ничего не заметили. Он встроен в переборку возле стенного шкафа и отлично виден, если посветить фонарем налево. Сейф небольшой, раза в два меньше, чем у руководителя экспедиции, так что в иллюминатор пройдет.

– Принимается, – решительно сказал Губатый. – Ты придумал, ты и сольешь информацию. Я буду молчать, как Карбышев на морозе. Ленка изображает мятущуюся особу.

– Дуру, то есть? – спросила Изотова обиженно.

– Ну почему сразу дуру? – опешил Пименов. – Тонкую, сомневающуюся натуру, так будет точнее. Изобразишь метание между желанием обогатиться и страстью все вываливать наружу.

Изотова фыркнула и исчезла в каюте.

– Я в душ.

Некоторое время мужчины молча вытирали с кожи жирный силикон.

– Я перед тобой ни в чем не виноват, – сказал, наконец решившись, Пименов.

– Ага, – отозвался Ельцов. – Конечно, Пима. Какие дела? Ни в чем! Ты вовсе не мою жену трахаешь, а совершенно постороннюю женщину! Проплывала здесь поблизости, а ты ее раз, и на хер, чтобы не скучала! Так?!

Губатый вздохнул.

– Одно меня утешает, – продолжил Ельцов, не сводя с лица Пименова внимательный взгляд. – Это не ты ее, а она тебя еб…т. Это я так, чтобы у тебя иллюзии не создавались. И еще… Не рассчитывай на мои добрые чувства, Леша. Это я с виду – лох, а если присмотреться – и гордость у меня есть, и злости в достатке, как у хорошей сторожевой собаки. Просто мне сейчас деньги важнее. Мы с тобой временные союзники. Без тебя мне жемчуг не достать. Поторопился я из-за своей любимой, хотел еще годик выждать, да она уговорила сейчас ехать. Вот в спешке и на тебе свет клином сошелся. А как достанем бабки – лучше слиняй куда-то, потому что если я тебя на Ленке увижу, ничего не пожалею, чтобы твои яйца у меня на рабочем столе в баночке с формалином плавали.

– То есть, – переспросил Губатый, – пока нет денег, ты мне жену трахать разрешаешь, а после того как найдем – так «ни-ни»? Оригинально!

«Тайну» качнуло основательно, и Ельцов едва не потерял равновесие, хватаясь за ограждение.

– Есть такое насекомое, богомол называется, – улыбка у Олега была холодная, как вода под термоклином, и леденила точно так же. Единственный здоровый глаз смотрел не мигая, и Пименов поневоле напрягся, спиной ощущая, что Ельцов, несмотря на некоторую «ботаничность», может быть опасен по-настоящему. – Это как тигр в мире насекомых. Страшный хищник, которого боятся все жучки-паучки. Так вот, самки богомола после сношения голову самцу аккуратненько откусывают, и потом его целиком и съедают. У них инстинкт такой, ничего не поделаешь.

Пименов внезапно похолодел. Он вспомнил угловатые быстрые движения Изотовой в тот момент, как она двигалась по палубе после подъема с глубины, и наконец-то нашел, пусть по подсказке Ельцова, точное сравнение, которого ему так не хватало.

Ну конечно же – самка богомола! Он видел телепередачу по «Дискавери» прошлой зимой. Та двигалась точно так же – стремительно выщелкивая угловатые конечности с точностью машины смерти, припадая на задние ноги перед мгновенным cope de grace.

– Так вот, не думай, что ты у нее любимый муж в гареме, Пименов. Ей безразлично, кто из нас будет рядом. Ей важно победить! Самке богомола все равно, сколько самцов съесть для достижения цели. Уяснил? Просек фишку, умник?

– Ты романы писать не пробовал? – спросил Губатый. – Зря! Был бы богат! Давай для начала ополоснемся в море! Неудобно в гости опаздывать, а Ленка там плещется, будто у меня баки резиновые!

Кущ организовал все действительно цивильно.

В кают-компании «Ласточки» работал кондиционер, и после липкой солоноватой жары, царящей в рубке «Тайны», Губатому показалось, что он попал в прохладный рай. Раздвижной стол был накрыт с купеческим размахом, и Пименов, зная патологическую жадность Владимира Анатольевича в тех вопросах, когда деньги надо было тратить не на себя любимого, понял, что разговоры предстоят серьезные.

«О чем бы с тобой ни говорили люди, знай, с тобой говорят о деньгах».

Помимо разного рода кушаний, которые и на берегу-то себе не каждый день позволишь, на столе стояло холодное пиво, причем не плебейское «Клинское», а аристократический «Хейникен», возвышалась строгая бутылка «Русского стандарта» (в легкой изморози, потеющая прозрачными каплями – Губатый с трудом отвел от нее глаза и сглотнул жидкую слюну). А в ведерке из белого металла плавила кусковой лед бутылочка шампанского из подвалов Абрау-Дюрсо.

– Ёксель-моксель! – произнес Кущ, открывая объятия Изотовой. – Ленка! Мать! Ну, до чего же хорошо выглядишь!

Изотовой пришлось слегка наклониться, чтобы Кущенко расцеловал ее в щечки. При этом Владимир Анатольевич игриво прихватил ее за грудь.

– М-да… Знал бы раньше – после школы женился бы на тебе! – продолжал сыпать комплиментами плантатор-пограничник. – Вот смотри, Олежка пополнел!

Он слегка хлопнул Ельцова по животику, выпирающему из-под выгоревшей линялой футболки.

– Пима полысел, но в тонусе!

Он приобнял Губатого за плечи, этак по-хозяйски, покровительственно: так старший брат обнимает младшенького – Ивана-дурака, с некоторым брезгливым намеком на братнину убогость и с железной уверенностью в том, кому именно достанется мельница при разделе имущества батюшки.

От этого игривого тона, от плохо скрываемого превосходства в визгливом, как циркулярка, голосе Губатому на ум пришло, что было бы неплохо, прямо здесь, в шикарной кают-компании моторной яхты, на глазах у Ленки, Ельцова и этих двух «оруженосцев», заехать Кущенко в репу, да так, чтобы пятки мелькнули в воздухе. Желание было неразумным, но настолько сильным, что Пименов на секунду прикрыл глаза, скрывая от собеседников мелькнувший в них кровожадный блеск.