Читать книгу "Гордая птичка Воробышек"

Я не могу в себе разобраться, чувство слишком неожиданно и ново, и я, недолго думая, говорю, пряча за тронувшей губы улыбкой растерянность:

– Да, длинные четыре дня, в которые я успела поверить, что Илья Люков навсегда обо мне забыл.

Он наконец разворачивается и стаскивает с головы бандану. Устало запускает руку в рассыпавшиеся по лбу и вискам волосы.

– Привет, Воробышек, – говорит, чуть приподняв в ответ на мою улыбку уголок рта. – Как ты? – смотрит так, словно ему действительно это небезразлично.

И я пожимаю плечом, честно отвечая:

– Хорошо.

Он все еще смотрит, и я продолжаю:

– Мне намного лучше, спасибо тебе, Илья. За все. Ты очень помог, правда. А братья… – я оглядываюсь в сторону кухни и вздыхаю, – так уж случилось, что братья тут. Извини. Я поговорю с мальчишками и все объясню. Если бы они не думали, что м-между нами что-то есть, – я на мгновение смущаюсь своих слов и его прямого карего взгляда, – они бы не вели себя так дерзко. Иван и Данил хорошие ребята и, в сущности, еще дети…

– Они смогли удивить меня, – признается Илья. – Сколько им?

– Пятнадцать, – отвечаю я.

– Неужели? – ровно замечает парень. – А выглядят старше.

– Да уж! – теперь я улыбаюсь открыто, чувствуя привычную гордость за своих младших братьев. – И намного! Такие-то верзилы!

Но Люков не улыбается в ответ, он смотрит на меня спокойно и внимательно, заставив вдруг почувствовать неловкость за свой смех.

– Странно, – тихо говорит, подступив ближе, – они совсем не похожи на тебя.

– Да, не похожи, – поднимаю я голову выше, чтобы видеть его глаза. – Я на маму похожа, а братья пошли в отца. Он часто шутил, что потратил свой главный патрон на девчонку, а на мальчишек осталась дробь. Но, как по мне, так все наоборот вышло, просто он был весельчак и шутник, мой отец.

Между нами происходит странный диалог – приватный разговор для двоих, и я рада, что мальчишки его не слышат и не могут ерничать надо мной.

– Послушай, Илья, – вдруг говорю Люкову уже куда серьезней, воспользовавшись образовавшейся в разговоре паузой. Желая избавиться от мучающего меня стыда раз и навсегда. – Поверить не могу, что так просто напросилась к тебе в тот вечер, что наговорила разного. Мне очень неудобно, правда. Я уйду сегодня, вслед за мальчишками, но, если ты позволишь, мне бы хотелось сделать для тебя что-нибудь посильное. Ведь денег ты не возьмешь, а чертежи, я видела, они слишком хороши, чтобы принять их от тебя просто так. Я намного не задержусь. Можно?

Я не могу прочитать ответ в темном взгляде Ильи. Мне вновь кажется, что он холодеет и отстраняется, уносится мыслями куда-то прочь отсюда, но вот все же отвечает, отметив слова невеселой ухмылкой:

– Но я ведь, кажется, первый начал. Это твои слова, Воробышек.

И не успеваю я удивиться и вспомнить, когда такое говорила и что имеет в виду Илья, как из кухонного проема двери высовываются две лохматые головы, и доносятся недовольные слова Данилы, обращенные к брату:

– Черт, Птиц! Я же тебе говорил, что у них все серьезно!

* * *

Мама не поскупилась, и, выкладывая продукты на стол, а после, усадив за него мальчишек, я напоминаю братьям, чтобы передали ей от меня большущее горячее спасибо.

– Лучше подруге своей симпатичной спасибо скажи! – отрезает обиженно Ванька, хрустя под сочную картошку с грибами соленым огурцом домашней бабулиной засолки. – Наплела матери, что ты тут помираешь одна в квартире незнакомого чела, вот она и расстаралась. Сама собралась ехать – еще бы, у Женьки парень на горизонте объявился! – так бабка с давлением слегла. Хорошо, что у нас соревнования выпали плановые, не то сорвалась бы передачка. А он ничего так, слышь, сеструха, – ведет брат густой бровью и пошловато, с намеком ухмыляется. – Впечатляет. Давно вы с ним… э-э, того?

Я убираю тарелки и снимаю с маленького чайника для заварки – низенького и пузатого, купленного братьями в соседнем магазине по моей просьбе, полотенце. Разливаю по чашкам мамин брусничный чай. Кладу каждому по три ложки сахара и намазываю для них один за другим шесть толстенных бутербродов: с маслом, с сыром и ветчиной. Конечно, они давно выросли и научились ухаживать за собой сами, но пока мальчишки в этом доме гости, а я, в некотором роде, принимающая сторона, я ухаживаю за ними с ностальгическим удовольствием, трепля поочередно рукой то одного, то другого по темной вихрастой макушке и заглядывая в такие родные, повзрослевшие отцовские глаза.

Дверь на кухню закрыта, за последний час Люков так и не заходит сюда, – сначала слышу за стеной, как включается душ, затем из гостиной доносится звук работающего телевизора, – так что я спокойно отвечаю, глядя, как братья уплетают с чаем бутерброды:

– Вань, он просто знакомый парень из универа, вот и все. Пожалуйста, не придумывай ничего глобального, хорошо? Что бы ни сказала Таня – та самая симпатичная девчонка, что проводила вас к дому и умчалась, между нами ничего нет.

– Угум, – неожиданно легко соглашается парнишка и согласно кивает. – Я так и понял. Ладно, Женька, нам пора, – говорит спустя какое-то время и лихо командует брату: – Поднимай поршни, Дань! Через полчаса последний рейсовый, а мы еще здесь! – после чего вместе с братом топает к двери.

За последний час на улице заметно стемнело, семь вечера, и в комнате темно, телевизор мерно вещает спортивные новости, и, пока мальчишки одеваются, Люкова не видно. Мне кажется странным, что он с дороги так и не зашел на кухню, но Илья парень взрослый, а потому дознаваться причины его отсутствия на самовольно занятой гостями территории кажется не совсем уместным. Особенно для особы, пусть и не по своей воле, но слегка злоупотребившей гостеприимством хозяина.

Тесто на пирог отлично подошло, и, проводив братьев, я вновь юркаю на кухню и открываю банку собственноручно собранной и сваренной летом в варенье черники. У Люкова потрясающий духовой шкаф – с суперсовременной панелью управления и, как оказалось, девственно новый, и я, подробно изучив обнаружившуюся внутри него инструкцию по использованию, с удовольствием ставлю в него пирог и принимаюсь за остальные дела в оставшийся для меня час времени.

Я мою посуду, тушу в сметане и зелени столь любимые мной свиные ребрышки (за эту мою страсть спасибо любимой бабуле, впрочем, как и за само угощение), нарезаю капустный салат и убираю за собой стол. Поставив испекшийся пирог под полотенце, выключаю свет, затворяю дверь кухни и пробираюсь через темную гостиную в спальню, где оставила вещи, стараясь не шуметь и не смотреть на диван. Уже достаточно поздно и пора уходить из квартиры, если не хочу оказаться в полночь на холодной декабрьской улице, и я стараюсь по возможности поспешить и не попасть хозяину на глаза.

Фух! Я захожу в спальню, закрываю за собой дверь и щелкаю выключателем. Едва я поворачиваюсь к окну, растягивая пояс халата, как замечаю отдернутую в сторону гардину и стоящую на подоконнике бутылку с остатками спиртного, которой еще пару часов назад там не было. «Виски» из всего написанного улавливаю я и тут же понимаю: Илья здесь. Вот дуреха! И с чего я решила, что он будет в гостиной, оставив за мной право на эту комнату, пока я нахожусь в его доме. Это его спальня, не моя, я не собиралась тут жить вечно, так стоит ли удивляться, что он лег в свою кровать, на свою подушку, предпочтя их дивану, не потрудившись даже, кажется, сменить после меня белье.

О господи! Я так и застываю на месте от ужасной картины, открывшейся взгляду, едва оборачиваюсь и замечаю на кровати спящего парня.

Он лежит на животе, опустив голову на согнутый локоть правой руки, зарыв лицо в подушку, а его левый бок и крепкое предплечье, и часть обнаженной спины, которые хорошо видны, пугают меня проступившими на коже синюшными пятнами вспухших кровоподтеков.

Мне кажется, на Люкове нет живого места. На босых ногах Ильи свободные трикотажные брюки, одна из штанин высоко задралась к колену, и на длинной смуглой голени я также замечаю темный след от удара. Если всему виной возможная авария, почему-то решаю я, то неудивительно, что после того, как он остался жив, парень решил напиться. Случись нечто подобное с мамой или с братьями, я бы, наверно, умерла. Впрочем, мое сердце и сейчас пропускает несколько глухих ударов.

Не в силах оторвать взгляд от обнаженной спины, я подхожу ближе и, не особо задумываясь над тем, что делаю, наклоняюсь, осторожно касаюсь ее рукой, проверяя, не лгут ли мне глаза. Провожу пальцами по гладкой коже бицепса и отворачиваю, заглядывая за плечо, упавший на сжатую в кулак кисть руки край одеяла, верно гревшего меня последние несколько ночей…

Ох! Люков оборачивается так стремительно, что я не успеваю даже отпрянуть. Впивается рукой в запястье и крепко держит, оторвав плечи и голову от подушки, пока я пытаюсь за что-то ухватиться, чтобы попросту не упасть ему на грудь.

Это что-то никак не удается найти, и я беспомощно шарю ладонью в воздухе, теряю равновесие и падаю коленкой на постель. Вслед за требовательным движением руки Люкова, дернувшей мое запястье к себе, опускаюсь бедром на парня и почти сразу же чувствую, как рука Ильи, скользнув вдоль моей спины, уверенно ложится на край недлинного халата и ползет под тканью по голой ноге к ягодице. Подобравшись к трусикам, забирается большим пальцем под резинку и жадно проводит вдоль нее по коже…

Я так ошеломлена таким откровенным действием Люкова, что на миг теряюсь, позволяя его наглой руке своевольничать с моим телом. Я смотрю на парня, и мне кажется, что ему едва ли не все равно, кто перед ним. И что-то тянущее и горячее, что помимо воли зарождается в моем животе от нежданного мужского прикосновения, при этом понимании печально отступает. Прячется, так и не открывшись, в укромный уголок, оставив меня наедине с карими и пустыми, замутненными алкоголем и усталостью глазами.

– Илья, пожалуйста, не надо! – взмаливаюсь я в приблизившееся ко мне лицо и упираю ладонь в крепкое плечо. – Пожалуйста, я не хочу! – как можно тверже говорю, приготовившись бороться… но он тут же замирает.

Послушно отстраняется от меня, откидывается на подушку и убирает руку. Смаргивает с глаз невидимую пелену, запуская пальцы во влажные, упавшие на лицо волосы.

– В-воро-обышек, – произносит так тихо и обреченно, словно перед ним вместо желанного объекта, внезапно предстала унылая картина. – Черт, девочка, – хмурит взгляд и отворачивается, – ты играла с огнем. Уходи…

– Ну же, Воробышек! – произносит уверенней, когда я, сделав попятный шаг, вновь останавливаюсь и замираю на месте, не решаясь оставить его одного. – Черт! Да уходи же!

Он повторяет это несколько раз, неожиданно требовательно и зло, пока я все же не покидаю комнату и не оказываюсь за ее порогом. Все мои вещи – свитер, джинсы и даже сумка – остались в спальне, и я сердито закусываю губу, оглядывая темную гостиную. Решительно топаю к комоду, где до сих пор лежит справка от доктора Шибуева, и, включив верхний свет, внимательно рассматриваю документ.

Есть! Ряд ровненьких циферок на обороте, едва заметный автограф неизвестного графитом, номер мобильного без ссылки на имя или фамилию, но я без раздумий и вариантов решаю рискнуть.

– Алло? Слушаю! – я только успеваю набрать номер, как почти сразу же слышу в трубке знакомый голос темноволосого интерна, только вчера читавшего мне через дверь стихи. – Контора Шерлока у телефона!

– Андрей? – задаю я вопрос, впрочем, уже почти не сомневаясь в личности абонента. – Шибуев?

– Он самый, – удивляется парень. – Кого имею удовольствие слышать?

– Это Женя. Женя Воробышек, – представляюсь я, – знакомая Ильи Люкова. Помнишь?

Пауза в разговоре длится секунды три, за которые я успеваю задаться двумя вопросами: как много знакомых девушек у моего гостеприимного хозяина? И как часто они звонят его симпатичному другу?

– Сероглазая, ты, что ли? – наконец отзывается парень и радостно признается: – Не ожидал, удивила. Как твое здоровье? По голосу слышу: куда лучше вчерашнего.

– Спасибо, Андрей, все хорошо. Только я бы предпочла, чтобы ты называл меня по имени, – замечаю я. – Мне так привычнее.

– Женя? Мм… А что, вкусно звучит! – соглашается парень. – Хотя Женечка вкуснее. Ты ведь не против, – смеется, – а, Женечка?

– Не против, Андрюшечка, – хмурю я лоб. Во всяком случае, я готова потерпеть какое-то время. – Если ты этим скудным меню и ограничишься.

– Ясно, – открыто смеется Шибуев в трубку. – Ладно, Жень, я понял, – игриво откашливается и добавляет уже куда серьезнее: – Признавайся давай, по какому вопросу звонишь? Никак от Люкова сбежать надумала, а он не пускает? Инстинкт собственника взыграл? Так ты скажи ему, что доктор Шибуев это быстро вылечит, внутривенной инъекцией клофелина.

– Вообще-то, наоборот, – сознаюсь я. – Очень даже прогоняет, можно сказать, взашей. И я бы ушла, Андрей, но меня смущает его состояние здоровья.

– А что с ним? – внезапно настораживается парень.

– Если не считать сильного алкогольного опьянения, то у него многочисленные ссадины и синяки по всему телу, особенно с левой стороны, насколько я заметила. Мне кажется, Илья попал в аварию и не обратился за помощью.

– А лицо? – спрашивает осторожно парень.

– Что лицо? – не понимаю я.

– Лицо у нашего болезного пострадало?

– Э-эм, кажется, нет. Точно нет, – задумавшись, отвечаю я. – А при чем здесь…

Но Шибуев перебивает меня:

– Тогда все в порядке, сероглазая! – с облегчением выдыхает. – У нашего друга пунктик есть, с собственным фейсом связанный, но это к дяде Фрейду, не ко мне. Будет жить твой Люков. Не в первый раз, оклемается. Уже завтра начнет Рыжего и Киру в линейку строить, девок пачками топта… э-э, кхм. В общем, – отчего-то смущается парень, – не переживай, Жень. Правда, – добавляет вполне серьезно, – я его знаю. Все будет хорошо.

Все будет хорошо, повторяю я себе слова Андрюхи-интерна и отключаю звонок. Растерянно оглядываю убранную мной сегодняшним утром гостиную и сажусь на диван. Посидев так некоторое время, прислушиваясь к тишине в спальне, бреду к столу, включаю вместо верхнего света настольную лампу и достаю конспекты. Раз уж от Люкова мне сегодня уйти не удастся, я решаю провести ночь с пользой для учебы и подготовиться к завтрашнему зачету по философии. Тем более что работа над рефератом «Развитие философской мысли в древней Индии», благодаря уединенным дням в квартире Ильи и его конспектам, заметно продвинулась от начала к середине и даже грозит успешно оформиться в достойный прилежной студентки труд. А Люков… Ну что Люков? Надеюсь, как-то потерпит мое присутствие рядом с собой до утра, а утром я уйду. Возможно, он даже не проснется.

В конце концов, сам виноват!

Я открываю ноутбук и разбираю три этапа развития индуизма. Погружаюсь в «Закон Рита», философские понятия, жертвенные ритуалы и космический мир Богов… А после, далеко за полночь, я краду у учебы время для себя…

«Послушник тьмы»

Пьеса

(отрывок)

Трактирщик (растерянно).

«Престола? Надо же, не ожидал такого. Чтоб сам наследник руку приложил? Воздав по совести слуге – исчадью ада?.. (Разводит руками.) Ну, если так, то подлинной наградой есть проявленье милости его.

Гость (словно очнувшись).

– Не обессудь, трактирщик, спьяну о большем говорить не стану. Всему виной вино твое – хмель с языка берет свое.

Мужчины продолжают трапезу – пьют вино, беседуют, когда вдалеке на дороге показывается одинокая сгорбленная фигура бродяги, с клюкой в руке. Он медленно приближается к трактиру, намереваясь обойти его стороной.

Трактирщик (при виде странника спускаясь со ступеней крыльца).

– Куда бредешь? Эй! Добрый человек!.. Остановись! Прими из рук моих краюху хлеба. Так жалок ты… Прошу тебя, отведай, бокал вина от влажных губ моих. Здесь тракт кончается, конец пути на юг. Распутье мира… Чаша океана все поглотила, и тебе, мой друг, придется начинать свой путь сначала.

Так раздели со мною стол и кров, умой лицо, передохни с дороги. Я с радостью возьму твои тревоги, коль ты поведать о себе готов. Готов сказать, кто ты: далекий странник? святой великомученик? изгнанник? Или скиталец проклятых дорог, что коротает век за пешим ходом? Я многого хочу, ответь?

Бродяга останавливается и поднимает лицо. Промелькнувшее в его глазах удивление при появлении трактирщика и обращенных к нему словах, вдруг сменяется усталостью. Он порывается сделать шаг, но, заметив в руке мужчины бокал с вином, беспомощно вздыхает.

Бродяга

– Да. Много. Цена твоя безмерна за вино, ведь любопытство – грех. Оно, подобно смерти, для меня как жалость… Ничтожных чувств обитель. Полно! Мне осталось, похоже, расплатиться за него своим рассказом. Что ж, пусть так.

(Бродяга берет из рук трактирщика вино и долго с жадностью пьет. Отирает губы рукавом изношенного плаща.)

Устал идти. Распутье. Пыльный тракт остался позади, присяду. Вот тот валун покажется наградой истерзанному телу моему. Душе моей, что сумраку подобна, дарована мне дьяволом была. Ему служил я верно. Мгла, как жерло ада, поглотила разум. Изъела доброе, что дадено Творцом мне было, выжгла, разверзла ад в душе моей и вышла, оставив по себе труху, – истлевшие останки покаянья. Столь жалкие, что оправдать деянья слуги закона темного не в силах.

Кто я?! Отца убивший, мать предавший и землю окропивший их слезами? Куда иду – земной наместник гада, палач судьбы, которому наградой агония предсмертная была, души распятие и жизни угасанье, куда?! Несчастный странник, раскаяньем низвергнутый в пучину, личину сбросивший постыдного греха… Куда?!

Мне стыд неведом, ведом только страх. Тем и живу, с тем и иду по миру, страшась возмездия карающей руки того, кто выжил. И кому, в разгар чумного пира, даровано бессмертье было. И всепрощенье от Него. За сильный дух и праведное дело.

Избиты ступни в кровь, рваньем прикрыто тело. Сума, как горб! Пожизненная ноша, грехами полнится. Кишит нетленным прахом возжаждавших возмездья мертвецов, испивших желчь мою сполна. Безумцев веры! Отдавших жизнь, шагнув навстречу чаше, наполненной божественных плодов.

Я убивал и лгал, служил монете. Не преклонив колен, повелевал. Так долго жил на этом бренном свете, что сам себя возвел на пьедестал. Храмовники – продажное отродье, хлебали пламя ада с рук моих. Вернее, псов цепных служили, и для них, как для меня, пришел черед ответа.

Он чист был и невинен, как дитя. И тоже верен, но не мне, а Богу. Когда настало время проложить дорогу, он выбрал путь – не тот, что выбрал я. Он цепь не признавал, а только слово. Смотрел на все не закрывая глаз и доказал служением не раз, что в Истине нет цвета вороного.

Я сам всадил в него кинжал по рукоять. Хотел, пусть в смерти, чтобы пал он на колени, а он – душой и сердцем предан вере, как столб остался предо мной стоять. Не дрогнул, не упал, не сгинул, а только взгляд отвел, как руку от огня, в котором, извиваясь и шипя, храмовников змеилась чешуя, владыку своего к ногам низринув.

В живых оставил нас двоих огонь. Его не тронув, плоть мою изжег до крови. До крика о пощаде, до проклятой боли, мечом возмездия разрушившей меня. Он вымолил мне жизнь, без сна и смерти, ушел, не оглянувшись, не простив. Перед судом Всевышнего, не отпустив ни одного греха убийце… Черти, визжа от радости, касались ран моих. Лакали боль, на части рвали душу, тянули в ад того, кто взят уж в плен. Но тщетно… Слово не нарушить. Мне обещаньем было: смерть принять с колен.

С тех самых пор скитаюсь я по свету. Послушник тьмы, что памятью избит. Чумой проклятой досуха испит, ни жив, ни мертв, почти бездушен, оставлен всеми, Богом позабыт…»

* * *

Не знаю, что меня будит – мокрый снег, царапающий стекло, бьющий в глаза свет люстры или проклятый котяра, ворочающийся в ногах. А может, проснувшийся в утробе голодный зверь. Последние несколько суток я сурово ограничивал его, держа на голодном пайке, заставляя тело и голову работать на результат, а Шамана беспомощно скалить клыки, и крепкое спиртное, щедро выплеснутое в пустой желудок, слишком быстро ударило в голову, лишь на время притупив голод и заставив зверя забыться.

Когда я последний раз ел? Кажется, еще в самолете, если можно назвать полноценным обедом чашку растворимого кофе и разогретый мятый чизкейк. Бортовой паек на поверку оказался безвкусной дрянью, не имеющей ничего общего с заявленным компанией-перевозчиком дорогим блюдом, не оставалось ничего другого, как отказаться от него, залив желудок горькой бурдой.

Итак, я просыпаюсь и опускаю ноги на пол. Сгоняю прочь кота. Во рту сухо, в глазах резь, в висках шумным потоком пульсирует кровь. «Пить!» – осеняет меня первая трезвая мысль и заставляет встать на ноги. «Что за черт?» – внезапно осеняет вопросом вторая, едва я делаю шаг к двери и случайно натыкаюсь взглядом на сложенную в ногах кровати чужую одежду.

Что-то смутно-беспокойное всплывает в голове при виде вязаного свитера и джинсовых брюк, сиротливо приткнувшихся у самой стены. Какое-то неясное воспоминание, связанное с моей гостьей. Чувство, словно я упустил из рук что-то важное и теперь страшно зол на себя. Но вот что, я вспомнить не могу. Странно. Я стряхиваю беспокойство ладонью с лица и распахиваю дверь спальни. Вхожу в гостиную и тут же останавливаюсь на пороге, упершись удивленным взглядом в знакомую девичью фигурку, пробравшуюся под уютную сень настольного абажура.

Воробышек. Она сидит за широким письменным столом, забравшись с ногами на стул, и тихо стучит пальчиками по клавиатуре старенького ноутбука, уткнувшись носом в яркий экран и подперев подбородок кулачком. На ней мягкий халат нежно-голубого цвета и теплые белые носки с синим скандинавским узором. Светлые волосы сейчас распущены, пожалуй, я впервые вижу, насколько они длинные, и мягкими кудряшками спадают ниже лопаток к талии, свиваясь в колечки на концах. Словно почувствовав мой взгляд, Воробышек запускает под волосы руку и плавным движением перебрасывает их на плечо. Заправляет, чему-то улыбнувшись, непослушную прядку за ухо и склоняет щеку на ладонь, обнажив передо мной шею.

Ее шея такая же хрупкая и нежная, как тонкие полупрозрачные запястья с бьющимися жилками вен – я до сих пор помню их в своих руках. Их так легко сломать, что при одной мысли об этом становится не по себе от той жестокости, в которой я много лет жил. А можно за них сломать мир. Без сожаления, до основания, если он вдруг решит лишить тебя возможности еще раз почувствовать кожей их пульсирующее тепло. Я делаю к девушке бездумный шаг и вдруг громко чертыхаюсь, наткнувшись на вездесущего Домового, юркнувшего с писком под диван.

– Черт! – еще раз повторяю и вижу, как девушка вздрагивает и поворачивает голову. Заметив меня, сначала удивленно вскидывает брови, затем хмурится, а затем просто внимательно смотрит, ожидая дальнейшего действия с моей стороны, чуть склонив подбородок к плечу.

– Люков, – бросает быстрый взгляд на экран и спускает ноги на пол, поправляет на коленях вздернувшийся халат, когда я в течение минуты молча таращусь на нее, – сейчас почти четыре утра. Можешь ругаться, можешь меня выгонять, можешь метать молнии и топать ногами, но я все равно раньше половины шестого никуда не уйду. Так и знай! На улице холодно и темно, от тебя до общежития неблизкий свет, автобусы начнут ходить только к шести, так что будь человеком и потерпи меня до рассвета, а? Немного же осталось! И потом, – поджимает губы, встает со стула и туже запахивает на груди переходящий в капюшон ворот халата, – ты сам виноват, что я тут. Уж если прогонял, так хоть одеться бы дал. Не могла же я уйти вот так!

Я вслед за Птичкой опускаю глаза и смотрю на ее голые колени, на красивую форму икр и аккуратные ступни. Она тут же смущается и обхватывает себя руками за плечи.

– А я прогонял? – спрашиваю, с трудом вспоминая события прошлого вечера.

– Еще как! – фыркает Воробышек, но вдруг, наткнувшись на мой недоуменный взгляд, теряется. – В-вообще-то было дело, – признается нехотя.

– Зачем? – ровно интересуюсь я. Мне это действительно интересно. Уж не знаю, по какой причине, но девчонка не вызывает во мне чувства раздражения и неприятия посторонней личности на своей территории, как это случается обычно. Скорее наоборот. Так зачем же мне понадобилось прогонять ее, да еще и без одежды? И довольно грубо, судя по ее словам. Это неожиданно и странно, и совсем не похоже на меня. На того, кто привык держаться с девушками более чем сдержанно.

– Ну, – отвечает Птичка, потупившись куда-то в темный угол гостиной за моей спиной, – я сама виновата, наверно, – неуверенно пожимает плечом. – Нечего было тревожить тебя, когда ты спал. Но эти ужасные следы на коже: синяки и кровоподтеки… Словно кто-то избил тебя или волоком протащил под машиной… – она коротко смотрит на меня и обеспокоенно хмурит лоб, скользит недовольным взглядом по плечам. – В общем, я зашла в комнату, увидела их и не смогла сдержаться, чтобы не подойти и не посмотреть. Тебе это не понравилось, и ты… – Воробышек вздыхает и поднимает подбородок, смотрит мне прямо в глаза. – Ты меня прогнал. Зачем, это тебе лучше знать, Илья.

Конечно, мне лучше знать, права Птичка. Воспоминание словно обухом шибает в голову и заставляет сжать руки в кулаки и сузить глаза.

Че-ерт!!! Черт! Я громко чертыхаюсь на себя, отворачиваюсь от девчонки и молча ухожу в ванную. Хлопнув дверью, подставляю тело под холодный душ и закрываю глаза.

«Твою мать, Люков, – ударяю кулаком в кафель. – Твою ж мать!»

* * *

Люков уходит, а я вновь опускаюсь на стул, на котором просидела полночи, и подпираю пылающие щеки сжатыми в кулаки ладонями. Утыкаюсь взглядом в ноутбук и пытаюсь вернуть ускользнувшую от меня мысль. Однако глаза не фокусируются на тексте, не ловят знакомые строчки и не следят за сюжетом разворачивающейся на экране передо мной драмы. Они упорно перебегают с ноутбука на деревянную дверь ванной комнаты, отрезавшую от меня парня, и замирают на металлической ручке, каким бы усилием воли, я вновь и вновь ни возвращала их обратно.

Что я такого сказала? Чем так рассердила Люкова, что он едва не сжег меня взглядом? Надеюсь, ничего непоправимого? Ох, и глазищи! Агат! Я плохо рассмотрела их в темноте, но блеск заметила, даже сняв очки.

Мое счастье, если он ничего не вспомнит. Не хотелось бы смущать ни Илью, ни себя воспоминаниями о случившемся между нами прошлым вечером инциденте. Я достаточно взрослая девушка, чтобы учесть свою вину в нем и отнести произошедшее в графу «недоразумение». Достаточно вспомнить состояние парня и мое излишне рьяное любопытство. Да и фривольное поведение Ильи, которое исчерпало завод сразу же, едва он понял, что перед ним не одна из его подружек, а надоевшая навязчивая гостья, никак нельзя назвать настойчивым и грубым. Так стоит ли держать на него обиду?

Я все еще сижу и пялюсь на дверь, когда Люков выходит из ванной и идет мимо меня в спальню. Тут же возвращается, набрасывая на плечи спортивную кофту, задергивая к локтям рукава и щелкая до груди «молнией», и шлепает босыми ногами на кухню, не удостоив меня даже взглядом. Я замечаю, как блестит влага на его коже, как она проступает при движении на рельефных мужских бедрах сквозь тонкий трикотаж брюк, и почему-то с сожалением думаю, что понятие «полотенце», видимо, совсем не знакомо ему.

Чуть только я ухожу от крамольных мыслей о сильном мужском теле к тексту романа, вновь возвращаюсь в мир, где охотники Хамура начинают войну с хранителем, а Фред Клептон доверяет матери страшную тайну, как Люков снова отвлекает меня. Он появляется неслышно из кухни, держа в руках чашку с дымящимся напитком, и замирает в проеме двери, опершись плечом о косяк. Долго смотрит на меня, пока я не догадываюсь поднять голову, убрать пальцы с клавиатуры и ответить вниманием на его взгляд.

– Воробышек, – говорит негромко, медленно отведя назад упавшие на лоб влажные волосы. – Кажется, благодаря тебе я начинаю понимать истинное предназначение кухни. Я сделал нам кофе, ты посидишь со мной?

Действительно, из кухни вслед за Люковым ползет потрясающий аромат свежесваренного напитка: крепкий, дурманящий и манящий. Аромат настоящей солнечной арабики и лета, и я неожиданно для себя согласно киваю. Раньше, чем успеваю удивиться переменчивому настроению хозяина квартиры.

– Хорошо, – просто говорю и выхожу из-за стола. Закрываю, сохранив документ, крышку ноутбука и ступаю к Илье.

Люков оделся, и смотреть на него сейчас куда приятнее, чем вчерашним вечером в спальне. Видимо, серьезных повреждений у парня нет, в его теле не чувствуется болезненного напряжения или слабости, он двигается вполне свободно, и от этой мысли мне становится спокойней.

Я останавливаюсь перед Ильей, убираю за ухо упавшие на лицо волосы и, убедившись, что он не собирается отходить в сторону, чтобы пропустить меня в дверной проем, тянусь носом к струящемуся из его чашки дымку…

– Ммм… Замечательный кофе, – признаюсь, не сдержав довольной улыбки. – Спасибо за предложение, Люков, но… Будем пить напиток по очереди? – поднимаю глаза и ловлю на себе колючий взгляд парня. – Или все же пустишь меня на свою кухню?

Илья молча отступает, а я захожу в комнату, где мягко горит боковой свет, и прохожу к столу. На столе одиноко стоит та самая белая чашка из дорогого чайного набора, купленная нами в супермаркете, – красивая, изящная, с тонкой золотой каймой по ободку и едва заметными розоватыми мотивами лотоса на изогнутых стенках, – и я не могу не удивиться выбору парня: надо же, не такая уж я важная гостья.

Кофе парует, но пирог остается нетронутым, впрочем, как и вся остальная моя готовка. Я с удивлением оглядываю ее и поворачиваюсь к Илье, замершему у двери.

– Люков, ты все еще злишься на меня? – задаю первый пришедший в голову вопрос при виде отсутствия гастрономического интереса с его стороны к моему труду. – Я что-то сделала не так?

Он в свою очередь вскидывает бровь.

– С чего ты взяла, Воробышек? – сдержанно интересуется, прильнув плечом к косяку. – По-моему, – добавляет, проследив за моим растерянным взглядом, скользнувшим по заставленной посудой плите, – ты отлично похозяйничала здесь, впрочем, как и во всей квартире. Я более чем доволен.

– Тогда я не понимаю, – сознаюсь я. – А как же наша договоренность? Мне показалось, ты ничего не ел. Надеюсь, не я причина отсутствия у тебя аппетита? Не все так плохо выходит из-под моих рук, Илья, как ты думаешь.

Люков делает длинный глоток кофе и подходит к столу. Опустив на него чашку, садится на стул и вытягивает перед собой чуть согнутые в коленях босые ноги. Смотрит на меня слегка устало, с непонятной грустной насмешкой в глазах.

– Воробышек, что я думаю о твоих руках, – говорит прохладно, – оставь мне, хорошо? И не смотри так обиженно, девочка, не то я чувствую себя нашкодившим у порога Домовым. Не могу я есть один, зная, что ты тут. Даже деликатесы, выворачивающие нутро наизнанку одним только запахом.