Текст книги "Богиня маленьких побед"
![](/books_files/covers/thumbs_240/boginya-malenkih-pobed-131467.jpg)
Автор книги: Янник Гранек
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
7
«Но ведь сегодня не мой день рождения». Адель никак не хотела снимать чепчик. Чтобы не показывать усеянный пигментными пятнами череп. Энн встала на колени и сделала вид, что ищет в сумочке зеркальце, хотя на самом деле уже его нашла. А когда встала, на голове миссис Гёдель уже красовался ее подарок: серый тюрбан с нежнейшим голубым оттенком.
– Да вы просто красавица, Адель! Так похожи на Симону де Бовуар. Он очень гармонирует с цветом ваших глаз.
Пожилая дама самодовольно оглядела себя в зеркальце:
– Вы назвали меня по имени. У меня с этим проблем нет. Единственное, не пользуйтесь им применительно к обстоятельствам, я еще не старуха и из ума пока не выжила.
Она развернула маленькую бумажку и разгладила ее, превратив в идеальный квадрат.
– Глэдис не удержится и обязательно заметит, что он меня старит.
– И давно вас беспокоит мнение других?
– Она выглядит безобидно, но на самом деле сущая зараза. Постоянно роется в моих вещах.
– Полагаю, я поняла ваш посыл.
– Внутри Глэдис сокрыт яд. Если видеть ее слишком часто, в конечном счете можно отравиться. К тому же она высосала все силы из трех мужей.
– И продолжает охотиться.
– Некоторые не отступаются от своего никогда.
Она вытерла зеркальце рукавом и вернула его Энн.
– И во сколько оценивается ваша щедрость? Знаете, девушка, я родилась не вчера и прекрасно знаю, что каждый подарок имеет свою цену.
– К научному архиву Гёделя он не имеет никакого отношения. Прошу прощения, мне хотелось бы задать вам вопрос личного плана. Я все спрашиваю себя… о чем вы могли говорить с мужем?
– Вы без конца извиняетесь. Это утомляет.
Адель вновь свернула бумажку и положила ее под подушку. Энн, не зная куда девать руки, сложила ладони вместе и сжала их бедрами.
– Чем занимаются ваши родители?
– Преподают историю, и мама, и папа.
– Конкуренты?
– Коллеги.
– Какими бы интеллектуалами ни были ваши родители, могу поспорить, что по воскресеньям они прогуливаются, держась за руки.
– Они подолгу друг с другом разговаривают.
Она соврала, даже глазом не моргнув. Если быть до конца откровенной, то слово «разговаривали» нужно было заменить глаголом «кричали». Для них всё без исключения, даже собственный ребенок, превращалось в предмет ожесточенного спора. Когда они не схлестывались прилюдно, публичные доклады одного неизменно отражались эхом на работе другого. И только когда дочь поступила в университет, заключили молчаливое перемирие. Каждый пометил достаточно обширную территорию для выражения собственного величия: Рэчел укатила в Беркли, на западное побережье, Джордж взял штурмом Гарвард, расположенный в его родных краях, а Энн осталась в Принстоне, одна в городе, из которого всегда мечтала уехать.
– Как они встретились?
– В университете.
– Вас изумляет, что такая женщина, как я, смогла захомутать такого гения, как он?
– Я живу в окружении сплошных гениев. Они не производят на меня никакого впечатления. Но ваш муж – легенда, это признают даже выдающиеся научные умы. Он прославился теориями, понимание которых доступно далеко не каждому.
– Мы с ним были парой. На том остановитесь и больше не копайте.
– И сидя вечером за столом, вы обсуждали его работу? Я сегодня доказал возможность путешествий в пространстве-времени, подай-ка мне соль, дорогая?
– А как было в вашей семье?
– Я никогда не ужинала с родителями.
– Вижу. Строгое воспитание?
– Профилактика.
– Как это?
– Меня воспитали в старых традициях.
Детство Энн было насыщено вечным хаосом, никогда не покидавшим порога дома. Ужины наедине с гувернанткой, частные школы, уроки музыки и танцев, платья с оборочками и общий смотр перед парадным выходом в свет. По пути домой, после светских раутов, где мать порхала бабочкой, а отец напыщенно излагал свои воззрения, она скрючивалась на заднем сиденье машины и притворялась спящей, чтобы не задохнуться от их разговоров. Увидев на устах молодой женщины горькую улыбку, Адель стала усиленно разглядывать свои пальцы. И похоже, осталась довольна их подсчетом.
– Говоря откровенно, в самом начале нашего романа я его изводила. Потому что ненавидела чувствовать себя отверженной. У меня совершенно не было доступа к огромному пласту его жизни. Мне пришлось учиться знать свое место. Но я родилась не для этого. И хотя ничего не желала признавать, подобная отчужденность не переставала меня поражать! Да и потом… у нас были и другие заботы.
Энн налила пожилой даме воды, чтобы удовлетворить ее жажду.
Адель неуверенной рукой взяла стакан, тщетно пытаясь унять дрожь в руках.
– Курт постоянно стремился к совершенству, несовместимому с принципом вульгаризации. Оно подразумевает некую форму недоговоренностей и компромиссов. Все, что мне было известно о его работе, я по крупицам узнавала от других, постоянно прислушиваясь к их разговорам.
– А когда вы осознали весь масштаб его личности?
– С самого начала. В университете он был восходящей звездой.
– Теорему о неполноте он сформулировал уже при вас?
– А почему вы спрашиваете? Собираетесь написать роман?
– Просто мне хотелось бы услышать вашу версию. В среде посвященных эта теорема стала чем-то вроде легенды.
– Я всегда смеялась над теми, кто разглагольствовал по поводу этой долбаной теоремы. Говоря по правде, было бы просто удивительно, если бы половина из них хотя бы могла понять, о чем в ней идет речь. А сколько таких, кто пользуется ею, чтобы доказывать всякую ерунду! Лично я признаю ограниченность моего понимания. Но они моего нерадения не разделяют.
– А эта ограниченность вас не злит?
– К чему бороться, если сделать все равно ничего нельзя?
– Это на вас не похоже.
– Вы полагаете, что уже достаточно меня узнали?
– Вы значительно глубже, чем хотите казаться. Однако ответьте мне на вопрос – почему я? Почему вы разрешаете мне к вам приходить?
– Вы не побоялись вести себя со мной бесцеремонно. Снисходительность ввергает меня в ужас. Мне нравится смесь извинений и наглости, которой вы меня пичкаете. К тому же я не прочь узнать, что скрывается за вашими манерами простушки.
Деликатным жестом Адель заправила под тюрбан выбившуюся прядку волос.
– Знаете, что говорил Альберт? Да-да, Эйнштейн был нашим близким другом. Звучит солидно, да? Боже мой, как же он надоедал своими разговорами!
Энн склонилась к пожилой даме, чтобы не пропустить ни единого слова.
– «Самое прекрасное и глубокое, что может выпасть на долю человека, это ощущение тайны». Конечно, из этого изречения можно сделать неоспоримые выводы, но лично я узрела в нем нечто совершенно иное. Я прикоснулась к тайне. И даже если поведаю вам обо всем, вы все равно никогда не почувствуете того, что испытала я.
– А вы изложите мне факты в виде занимательной истории. Я не буду включать ее в докладную начальству. К Институту это не имеет никакого отношения. Только вы, я и чашечка чая.
– Я предпочла бы немного бурбона.
– Еще не вечер.
– Ну хорошо, тогда шерри, на палец.
8. Август 1930 года. Кафе неполноты
Я остерегался творить кумира из истины, предпочитая на более скромный манер именовать ее точностью.
Маргерит Юрсенар, «Философский камень»
По вечерам, когда мне не нужно было выступать в кабаре, я ждала его у кафе «Райхсрат» напротив университета. Это заведение было не для меня, там не столько пили, сколько говорили. В нем воссоздавался мир, который, как мне казалось, совершенно не нуждался том, чтобы его повторно сотворять. В тот вечер встреча была посвящена подготовке к поездке на научный конгресс в Кёнигсберг. Я отнюдь не сожалела, что меня на нее не позвали: конгресс по «теории познания точных наук» не имеет ничего общего с амурной эскападой. Накануне Курт как-то особенно воодушевился и пребывал в восторге, что для него было состоянием неслыханным. Ему не терпелось представить на этом ученом собрании свои работы.
Мне уже порядком надоело томиться под аркадами, когда он наконец вышел из кафе – один, намного позже всех остальных. Я была голодна, меня мучила жажда, и я решила из принципа устроить ему сцену. Но по его сгорбленному виду поняла, что момент для этого далеко не самый подходящий.
– Может, пойдем пообедаем?
– В этом нет необходимости.
Курт тщательно застегнул пиджак, у которого был уже не столь безупречный вид, как раньше. Создавалось такое впечатление, что он принадлежит другому человеку, более упитанному и плотному.
– Если хочешь, можем немного пройтись.
В его понимании «пройтись» означало напитаться тишиной. Я не выдержала уже через несколько минут. Ведь единственный способ утешить мужчину, который ничего не ест и даже к вам не прикасается, состоит как раз в том, чтобы с ним поговорить. Лучшего лекарства от беспокойства и тревоги я не знала.
– Почему ты с таким упорством участвуешь в заседаниях «Кружка», если совершенно не разделяешь их идей.
– Они помогают мне думать, к тому же я должен с кем-то делиться результатами своих исследований. Кроме того, мне нужно опубликовать научную работу, в противном случае у меня не будет права преподавать.
– Ты напоминаешь мне маленького мальчика, разочарованного рождественскими подарками.
Он поднял воротник и засунул руки в карманы, совершенно бесчувственный к ночной сырости. Я взяла его под руку.
– Я положил на стол бомбу, но меня только похлопали по спине, попросили официанта принести счет… и больше ничего.
Я тоже вздрогнула. Наверняка от голода.
– Ты в себе уверен? В расчетах не ошибся?
Он оттолкнул мою руку и зашагал по другому ряду тротуарной плитки:
– Мое доказательство безупречно, Адель.
– Я в этом даже не сомневаюсь. Мне хорошо известна твоя манера трижды открывать окно, чтобы убедиться, что оно крепко заперто.
Мы оказались в толпе праздношатающихся гуляк, которые чуть не сбили нас с ног. Чтобы не отставать от него, мне приходилось бежать на своих каблучках галопом. Он не прерывал нити своих размышлений, и мне пришлось идти на всевозможные ухищрения.
– Чарлз Дарвин как-то сказал, что математики подобны слепцам, которые ищут черную кошку в темной комнате, где ее нет и в помине. Лично я живу среди чистейшего света.
– Тогда почему они сомневаются? Ведь ваша сфера базируется на уверенности. Каждый знает, что дважды два всегда будет четыре. Так было, так есть, и так всегда будет!
– Некоторые истины подразумевают набор временных условностей. И дважды два не всегда четыре.
– Но послушай, если я сосчитаю на руке пальцы…
– Времена, когда математика опиралась на чувства и ощущения, далеко в прошлом. Теперь она, напротив, пытается оперировать понятиями, не входящими в категорию субъективных.
– Я ничего не понимаю.
– Я очень тебя уважаю, Адель, но на свете есть вещи, разобраться в которых тебе не под силу. Мы с тобой об этом уже говорили.
– Порой даже самые сложные мысли поддаются пониманию, особенно если излагать их простым человеческим языком.
– Некоторые идеи нельзя выразить простым человеческим языком.
– Ну вот, приехали! Кем вы себя возомнили? Богами? Лучше бы хотя бы время от времени интересовались тем, что происходит вокруг! Ты знаешь, что многие люди сегодня прозябают в нищете? Или, может, полагаешь, что тебя совершенно не касаются грядущие выборы? Да, Курт, я читаю газеты, а они написаны человеческим языком.
– Адель, тебе нужно учиться сдерживать свой гнев.
Он взял меня за руку – на людях в первый раз. Вдоль молчаливых аркад мы дошли до угла улицы.
– В некоторых случаях можно сначала доказать одно утверждение, а потом второе – диаметрально ему противоположное.
– В этом нет ничего нового, тут я сама большой специалист.
– В математике это называется «противоречивостью», а в случае с тобой – духом противоречия. Я доказал существование недоказуемых математических истин, это не что иное, как неполнота.
– И все?
Ирония никогда не могла проложить между нами мостик, он воспринимал ее лишь как ошибку в общении. Порой она призывала его прибегать к новым формулировкам и находить более приемлемые иллюстрации. Подобные усилия, по правде говоря, весьма резкие, являлись доказательством истинной любви, своеобразным временным отступлением от ярма совершенства.
– Представь себе человека, который живет вечно и тратит свое бессмертие на составление полного перечня математических истин. Он без конца определяет, что есть истина и что ложь. Так вот выполнить эту задачу ему не удастся никогда.
– Я так и говорила – Бог.
Курт уже занес ногу, но так и не смог сделать следующего шага – на дороге, которую он себе наметил, было несколько рытвин.
– Математики, как дети, они тоже громоздят друг на друга кирпичики истины, чтобы построить стену, способную заполнить собой пустоту окружающего пространства. При этом они неизменно задаются вопросом о том, насколько прочны те или иные из них и не рухнет ли по причине их несостоятельности вся конструкция. Я доказал, что к некоторым кирпичикам в этой стене у нас попросту нет доступа. Следовательно, мы никогда не сможем категорично настаивать на прочности всей стены.
– Ах ты шалопай, нехорошо ломать другим игрушки!
– Да, эту игрушку, помимо прочего, можно назвать и моей, но изначально я не собирался ее ломать, совсем наоборот[13]13
В своей докторской диссертации, защищенной в 1929 году, Гёдель доказал «полноту исчисления предикатов первого порядка». В отличие от теоремы неполноты, появившейся позже, этот результат укрепил позитивистские идеалы программы Гилберта. При этом Гёдель опирался на строго ограниченную совокупность аксиом.
[Закрыть].
– В таком случае, почему бы тебе не сменить специализацию и не заняться физикой?
– Все еще слишком зыбко. Особенно сейчас. Объяснение заняло бы у меня слишком много времени. Физики скорее склонны все валить в одну кучу. Каждому из них нужно ведро, причем обязательно больше, чем у коллег, живших и работавших раньше. Эти ведра они заполняют глобальными теориями.
– И как бы там ни было, что одни, что другие, стремятся перещеголять товарищей, добив дальше тугой струей своей мочи.
– Я уверен, Адель, что мои коллеги по достоинству оценили бы твои представления об ученых.
– Пусть только попробуют, я научу их уму-разуму!
В течение нескольких мгновений он обдумывал мысль о том, чтобы в виде наказания отправить меня в тихие коридоры университета. Но, чтобы расслабиться, этого ему оказалось недостаточно.
– Я не пользуюсь у них уважением и знаю, что они говорят за моей спиной. Даже Витгенштейн[14]14
Людвиг Витгенштейн (1889–1951) – венский философ и логик. В 1921 году опубликовал главный философский труд XX века – «Логико-философский трактат».
[Закрыть], с опаской относящийся к позитивистам, и тот считает меня чем-то вроде фокусника. Считает, что я просто манипулирую символами.
– Он малость не в себе. Раздал все свои деньги поэтам, а сам теперь живет в какой-то трущобе. И ты веришь подобным типам?
– Адель!
– Я пытаюсь тебя рассмешить, Курт, но вижу, что здесь налицо случай он-то-ло-ги-че-ской невозможности.
– Это слово ты выучила в гардеробе «Ночной бабочки»?
Мы остановились на углу улицы. Вдали горели их окна, мать Курта никогда не засыпала, не услышав в коридоре его шагов. Не вернуться означало обречь ее на бессонную ночь. Порой мы отпускали по этому поводу шуточки. В тот вечер я была обречена на одиночество.
– Если вкратце, то получается, что ты своими логическими выкладками доказал существование пределов логики?
– Нет, я доказал лишь существование пределов формализма. А заодно и пределов нашего нынешнего математического языка.
– Стало быть, ты не выбросил эту их долбаную математику в корзину, а только продемонстрировал, что им никогда не стать богами!
– Не впутывай сюда Бога. Я задел их за живое, попытавшись поколебать веру во всемогущество математического духа. Убил Евклида и сокрушил Гилберта… В общем, совершил святотатство.
Он вытащил ключи, привычно давая понять, что прения окончены: Не подходи слишком близко, мать может увидеть тебя в окно.
– Мне нужно хорошо подготовиться к докладу. Через два дня у меня встреча с Карнапом[15]15
Рудольф Карнап (1891–1970) – немецко-американский философ и логик, ведущий представитель логического позитивизма и философии науки.
[Закрыть].
– С этой лягушкой, которая возомнила себя неизвестно чем?..
– Адель! Карнап хороший человек, он очень много для меня сделал.
– Революционер! Рано или поздно он наживет себе неприятностей.
– Ты ничего не смыслишь в политике.
– Зато имею уши и слушаю, что говорят на улице. И то, что слышу, уж поверь мне, говорит отнюдь не в пользу интеллектуалов.
– С меня и других проблем хватает, Адель. Я страшно устал.
Он положил ключи обратно в карман. Стало быть, сегодня мы будем спать вместе и ждать этой ночью придется ей.
– Наконец-то ты поступил благоразумно.
– Я знаю только один способ заставить тебя замолчать.
Учителей он разочаровал – не тем, что не оправдал их ожиданий касательно его лично, а тем, что поколебал их уверенность в собственном всемогуществе. Его друзья-позитивисты стремились ограничить невыразимость математических истин, то есть того, что неподвластно человеческому языку. В математике ограничение поиска механическими вычислениями всегда вело к ошибкам. Курт предоставил им разрушительный результат, базирующийся на том самом языке, который ему полагалось укреплять.
Он никогда не был слепым последователем «Кружка» позитивистов и даже оказался волком среди этих ягнят, но при этом ему приходилось отвоевывать в их среде себе место. Он нуждался в них, ведь они служили ему стимулом. Курт очень не хотел поддаваться влиянию Цайтгейста[16]16
Zeitgeist – дух времени.
[Закрыть] и поэтому очень любил мою искренность и чистосердечие. Я относилась к своей интуиции более естественно. Ему нравились мои ноги, я привлекала его своим лучезарным невежеством. Курт любил говорить: «Чем больше я думаю о языке, тем больше поражаюсь, что людям как-то удается понимать друг друга». Он никогда не допускал неточностей. В этом мире любителей громких, выспренных речей ему было легче промолчать, нежели совершить ошибку. Противопоставляя истине смирение, он предпочитал второе. Этой добродетелью природа наградила его в убийственном количестве; опасаясь сделать неправильный шаг, он вообще забывал о необходимости двигаться вперед.
Бомба существовала на самом деле, только вот запал в ней был замедленного действия. Но кроме меня это понимали очень немногие. Сами средства, которые он использовал в своих доказательствах, относились к категории новаторских, и даже самым одаренным математикам той эпохи нужно было время для того, чтобы их переварить. На долгожданной конференции Курт бил копытом от нетерпения за спиной таких тяжеловесов, как физик Гейзенберг. Вездесущий фон Нейман оказал ему поддержку, однако в отчете о заседаниях фамилия Курта нигде не упоминалась.
Как бы там ни было, несколько месяцев спустя полученные им результаты в полный голос заявили о себе, а затем и вовсе стали неизбежностью. В доказательство можно привести немалое число непримиримых оппонентов, пытавшихся хоть как-то опровергнуть его теории. Эхо от этой разорвавшейся бомбы пересекло Атлантику и вернулось к нам в виде приглашения в Принстон. На горизонте замаячила перспектива разлуки. Тем временем я заметила, что Курта стали одолевать сомнения, от которых он до конца впоследствии так и не избавился. Ему стало казаться, что его не понимают. Его, маленького гения и любимца научного мира. Блистательного молчуна в толпе краснобаев и политиков. А еще хитрецов. Он полагал, что нашел среди своего окружения тихий островок; конечно же у него было немало преданных друзей, но не обходилось и без ненависти. К тому же, он с болью в сердце открыл для себя такое понятие, как безразличие. Я всегда была рядом, нежная и готовая в любую минуту прийти на помощь, но в моем распоряжении было слишком мало оружия: метафизическую пропасть нельзя заполнить яблочным штруделем.
Мир вокруг нас медленно загнивал. Что же до Курта, то он платил по долгам своему веку намного раньше назначенного срока. Новыми основами для него стали неуверенность и сомнения. Он всегда и все делал заблаговременно.
9
Энн влетела в комнату Адель вся в мыле; время посещений практически подошло к концу.
– Вы опоздали, это на вас не похоже.
– Я тоже очень рада вас видеть, миссис Гёдель.
Не снимая плаща, молодая женщина потрясла в воздухе картонной коробкой, на которой красовался дивный штемпель принстонского «Деликатессен». При виде ее содержимого лицо Адель озарилось. Торт «Захер»[17]17
Торт «Захер» – шоколадный торт с соотношением муки и шоколада 1 к 1. Одно из фирменных блюд венской кухни. – Примеч. пер.
[Закрыть]! Молодая женщина протянула ей пластиковую ложечку, украшенную голубой лентой. Не дожидаясь приглашения, пожилая дама набросилась на торт и одним махом проглотила увесистый кусок.
– У нас его готовили лучше. Однако у вас талант – вы умеете угодить пожилым.
– Только в том случае, если это достойные дамы.
– Покажите мне хотя бы одну, которую можно было бы назвать достойной, и я сожру не только торт, но и коробку от него! Итак, на чем мы остановились? Удалось вам выбраться из сетей этого прославленного Адамса?
– Не буду скрывать, он беспокоится.
– Но не за мое здоровье, на этот счет у меня нет никаких сомнений. Я для него угроза, черной тучей нависшая над горизонтом. Что-то вроде маленькой занозы.
– Но для Института вы вряд ли являетесь приоритетом планетарного масштаба.
– Что-то я в этом сомневаюсь! А вы? Почему вы с такой настойчивостью окружаете меня своим вниманием? Неужели ваше положение настолько шаткое?
– Обожаю с вами разговаривать.
– В той же мере, в какой я оценила ваш подарок. Не хотите отведать?
Энн отказалась. Ее самоотверженность не доходила до того, чтобы пользоваться ложечкой после пожилой дамы.
– Ну и как он, этот ваш директор?
– Носит под рубашками водолазки.
– Да помню я его. Одно время в Институте с ним все носились, как с младенцем. Поговаривают, что каждая секретарша, прежде чем войти к нему в кабинет, должна застегнуть блузку на все пуговицы.
Адель, держа ложечку на весу и выпятив испачканный шоколадом подбородок, наблюдала за посетительницей. Энн принялась копаться в сумке, пытаясь скрыть охватившее ее замешательство. Содержимое сумки производило впечатление: отделение для ручек, еще одно для лекарств, две папки со срочными делами, книга «Алеф» Борхеса, чтобы коротать время в ожидании, иголка с ниткой, толстый ежедневник и связка ключей на длинной цепочке. Молодая женщина таскала с собой такую тяжелую сумку, что у нее постоянно болела спина. Она помнила об этом каждый вечер, но по утрам вновь взваливала на себя эту тяжкую ношу. Ей удалось отыскать носовой платок, который она положила на кровать рядом с коробкой из-под торта. Адель не обратила на него никакого внимания.
– Такая сумка занимает целое сиденье. Скажите, девушка, вам тяжело, когда вы не успеваете переделать все свои дела?
– Вы что, в свободное время подрабатываете психоаналитиком?
– Знаете еврейскую шутку по поводу того, кто такой психиатр?
Энн напряглась. Австрийская католичка образца 30-х годов прошлого века могла иметь очень простое решение этого уравнения без единого неизвестного.
– Психиатр – это еврей, пожелавший стать врачом, чтобы сделать приятное матери, но хлопавшийся в обморок при виде крови.
– Вам не нравятся евреи? Вы уже не первый раз меня подобным образом проверяете.
– Не будьте вы так предсказуемы! Этот анекдот мне рассказал Альберт Эйнштейн.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Я вам его прощаю. Потому что понимаю ваше недоверие.
Энн вновь погрузилась в свою сумку в поисках резинки для волос. Без упругого конского хвоста она теряла способность к размышлениям. Адель смотрела на нее с нежностью.
– Вам надо чаще распускать волосы.
– Вы не только психоаналитик, но и визажист?
– По сути, это одно и то же. Или почти. У вас невероятный оттенок кожи. И ни единого пятнышка! Вы безупречны, как Дева Мария. У вас чуть длинноватый нос и слишком кроткий взгляд. Когда вечером куда-то идете, лучше пользуйтесь ярко-красной помадой.
– Осмотр завершен?
– Почему у вас нет желания нравиться окружающим? Вы же очень милы.
– В моей семье фривольные нравы не приветствуются.
– Бьюсь об заклад, что вам очень хотелось бы заниматься чирлидингом, но при одной мысли об этом с вашей матушкой случался приступ. Люди, называющие себя «глубокими», часто очень несчастны.
– Никогда не любила слишком сильно краситься.
В этом Энн не лгала: она еще на заре своей юности решила, что конкуренция между женщинами не относится к числу ее любимых видов спорта. Что, впрочем, не мешало ей тренироваться, потому что мать молодой женщины была скупа на ласки, зато щедра на советы. Не успела ее дочурка научиться ходить, как она посчитала своим долгом пробуждать в ней женственность посредством розовых тонов, кукол и пышных платьиц. В те времена Рэчел еще не примкнула к движению феминисток и считала обольщение естественным оружием женщины. Ей очень нравилось теоретизировать по поводу материнской заботы и тратить массу усилий на то, чтобы образ слишком идеальной женщины не препятствовал правильному развитию дочери: по воскресеньям мать не красилась. Но в своем благодушии она все же не доходила до того, чтобы смывать с себя макияж в другие дни недели. Во время лекций и научных докладов пользовалась серым карандашом для бровей, а на светские рауты отправлялась с перламутровыми веками и бежевыми губами. На ночные гулянки ярко подводила черным свои глаза невероятного сиреневого оттенка. Маленькой девчушкой Энн дожидалась ее, глядя на улицу из окна своей комнаты. На следующее утро на материнской подушке оставались следы черной туши, в то время как отцовская даже не была смята. В возрасте, когда одноклассницы уже вовсю увлекались макияжем, Энн была вынуждена застегивать блузку на все пуговицы и корпеть над книгами.
Она очень быстро заметила, что совершенно не нуждается в кокетстве. Напротив, многие мальчики сгорали от желания растопить ее холодность. Соответствовали ли они ее ожиданиям – это уже совсем другая история.
– Не стоит презрительно относиться к наслаждению, милая моя. Потому как оно дается человеку вместе с жизнью.
Энн вытерла платком пожилой даме рот:
– Как и боль.
– Съешьте немного торта. Гипогликемия – родная мать меланхолии.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?