Текст книги "Функция: вы"

Глава 8
Падение дома Обержинов

Если рядом с Владом я все же забывал, что он не человек – потому что в веселых садистов среди людей поверить было несложно, – то при взгляде на женщину, вошедшую следом за ним, меня окатило почти откровением: это не человек.

– Малой, – кивнул Влад, и я поспешно встал с кровати. – Снежка. – Ариадна держалась поодаль, у окна. – Позвольте представить: Эдлена Скрижальских. Директор по корпоративным и правовым отношениям научно-технологической компании «Палладиум Эс-Эйт».

Рядом с ним стояла высокая женщина в жемчужно-сером пальто, рукава которого с локтя переходили в широкую мантию. У нее было короткое платиновое каре, залаченное до свойств мрамора, и обостренный неудовольствием взгляд. Он проходил сквозь предметы, как лезвие, – холодный, металлический, ощутимо физический, – но особенно тяжелел, соскальзывая в пусто́ты между ними. Для энтропов Эс-Эйта пустот не существовало.

Взгляд-лезвие остановился у изголовья не-моей кровати.

– Еще и пассионария? – расслышал я.

Улыбаясь, симбионт пояснил нам:

– Мы так между собой называем моих клиентов.

– Мы так много кого называем, – уже громче сказала Эдлена Скрижальских, и голос ее оказался низким, с твердым резким выговором. – Ровно как господин Дедал.

Пройдя мимо, почти сквозь меня, она села рядом с Шарлоттой. Я опустился на свою кровать, не сводя с энтропа взгляда. Если бы я не знал, как рассчитывались и собирались модусы, – если бы я вообще ничего не знал о природе этих двоих, – то подумал бы, что они с Владом приходятся друг другу дальними родственниками. В них обоих угасало что-то общее из прошлого века.

– Ты почти убил ее, – поморщилась Эдлена Скрижальских, коснувшись лба Шарлотты.

– Да, – безмятежно откликнулся Влад. – Чуток просчитался.

– Не рисуйся. Ты вообще не считал.

Энтроп стянула перчатки и сложила на коленях. Я заметил темно-красные, как гранатовые зернышки, ногти и три тонких цепочки с одинаковыми циферблатами. Следом за перчатками на колени лег продолговатый, вытянутый из внутреннего кармана пальто футляр – будто бы для очков, с замком в виде кнопки.

– Следующую партию выдадут только в феврале. Если продолжишь в том же темпе, последнего укола не хватит…

– Хватит, – не переставал улыбаться симбионт. – Когда все закончится, я буду самой тихой чумной мышкой в городе, обещаю.

В футляре лежал шприц. У него был стеклянный корпус, спусковой крючок и заполненная темной жидкостью капсула. Это все, что я успел разглядеть, прежде чем энтроп отвернулась и откинула покрывало. Я услышал шорох, за ним щелчок. На простыне вздрогнуло тело.

– Это дезатрамицин? – спросил я.

Энтроп молча вернула в футляр пустой шприц. Влад хмыкнул.

– Дезатрамицин – популизм, малой. Настоящее лекарство никогда не окажется на рынке. То, что лечит людей, убивает нас, а значит, речь о биологическом оружии. Потому-то мой достопочтенный ментор и почтил нас своим высокобюджетным присутствием. Несмотря на то, что Эдлена априори получает лекарство по мою дрезденско-чумную душу, я все равно должен унизительно клянчить каждый шприц, а она – топать в недры Эс-Эйта, за десяток защищенных дверей, куда проходку бдит лично госпожа-великая. А ведь всего парочку таких шприцев, да в знающие руки…

– Влад, – отдернула его энтроп. – Я запрещаю тебе говорить об этом.

Я так и не понял, подчинился ли Влад или успел сказать то, что хотел. Он только добавил:

– Вашего главного будут лечить тем же.

И замолчал.

Шарлотта тихо, сонно вздохнула. Энтроп укрыла ее и, подобрав перчатки, поднялась.

– Одного укола не хватит, чтобы спасти ее. Микробиом синтропа еще сильнее притушит эффект. Однако его будет достаточно, чтобы остановить размножение атра-каотики Влада внутри организма, при условии, что та перестанет поступать извне. Когда симбиоз иссякнет, ей понадобится медицинская помощь. В части органов он уже заместил исходные ткани.

– Сколько это в днях? – спросила Ариадна.

Эдлена Скрижальских посмотрела на симбионта. Тот молчал, и все молчало. Мы с Ариадной. Дороги за окном. Стылая осенняя ночь. Затем я догадался: энтроп считает. Затем я понял: Влад тоже считал.

– Двое суток, – наконец сказала Эдлена Скрижальских и направилась к выходу из комнаты. – Плюс-минус шесть часов. Если ты снова не полезешь внутрь.

– Какие могут быть сомнения? – Влад отступил, пропуская ее. – Полезу, конечно.

Энтроп задержалась на пороге.

– Правильно. Потому что если твой живой щит умрет или ты потеряешь контроль над тем, что внутри нее, то останешься единственным козлом отпущения. Ты знаешь, чем это чревато – когда издержки от таких, как ты, превышают пользу.

– Если бы каждый раз, когда я слышал забавную арифметику про издержки и пользу…

– Это не нотация. Мне небезразлично, что с тобой будет.

Но Влад улыбался. До самых резцов.

– Правда? А то вчера, когда я пришел за помощью, мне показалось, что перед тобой стояли более важные задачи. Например, как попасть в наблюдательный совет на место Яна Обержина. Которое, наверное, еще даже не остыло – в отличие от тела Яна Обержина. И тела жены Яна Обержина. И даже детей Яна Обержина.

Эдлена Скрижальских смяла перчатки.

– Дети не мертвы. Они исчезли.

– Значит, ты по-прежнему хищник, а не падальщик?

И ее взглядом стало возможно заколачивать гробы.

Они снова замолчали, глядя друг на друга, как шахматисты на пустую доску в финале решающей партии. Очевидно, пустой он была только для зрителей.

– Не смей, – понизила голос Эдлена Скрижальских.

– Я молчу, – ответил Влад.

– Не смей, – продолжила энтроп, услышав что-то иное. – Я годами пытаюсь попасть в наблюдательные советы, в том числе чтобы обезопасить тебя. Чтобы через пару лет, когда эволюция нормы окончательно перестанет игнорировать принцип историзма, ты не оказался священной жертвой, которую они принесут, чтобы в очередной раз извиниться за прошлое. Ты рудимент, напоминающий акционерам, кто мы на самом деле, Влад. Госпожа-старший-председатель не замечает тебя только потому, что наблюдательные советы не сформулировали соответствующую претензию.

Где-то на этаже хлопнула дверь. Влад скучающе посмотрел на часы.

– Слушай, я заплакал бы, но я при одном глазе, а мне хочется видеть твое красивое лживое лицо, когда ты заливаешь мне про небезразличие.

Энтроп сделала к нему шаг. Сталь в ее взгляде плавилась до гремучей ртути.

– По-моему, ты забываешься.

Влад охотно подался навстречу.

– По-твоему, я недостаточно ценю тебя как няньку.

Напряженно следя за их сближением, я уже не знал, за кого болеть.

– Ты вспыхнул под носом Дедала. В их городе. Что еще должно случиться, чтобы тебе перестало быть весело?

– Я не специально. Она на меня напала.

– И как она узнала, что случится, если на тебя напасть?

– Ну… я изменил ход истории. Об этом бывает сложно молчать.

Они стояли вплотную друг к другу. Эдлена Скрижальских задержалась взглядом на его повязке. Влад заметил это и, отпрянув, скользнул ей за спину.

– Что тебе надо? – покосилась энтроп.

– То же, о чем я просил в машине. – Он выплыл из-за другого ее плеча. – Помоги нам встретиться с госпожой-старшим-председателем.

– Ее отношения с Дедалом лежат за пределом моих расчетов. Я не собираюсь вмешиваться в то, чего не понимаю.

– Но ты уже вмешалась, придя сюда.

– Я пришла к тебе, не к ним!

– Но я теперь часть их отношений! Оглянись! – Он бросил на меня любовный взгляд, кивнул на Ариадну. – Какие светлые лица. Как выразительно они обещают, что, если я сведу их с госпожой-старшим-председателем, меня отпустят на Гоа. И потом, я же не прошу привести нас к ней за ручку. Укажи на брешь. Дай повод оказаться на расстоянии, с которого ваше архоншество расслышит парочку занимательных историй. В конце концов, уже воскресенье. Может, с двух до трех она кормит уток на Верхнем пруду?

Эдлена Скрижальских последовала примеру Влада с куда меньшим энтузиазмом. Она обвела меня взглядом, как мелом по асфальту, но особенно долго всматривалась в Ариадну, которой, я догадывался, было слишком мало для обстоятельных расчетов. В отличие от синтропов, энтропы обозревали систему локально, с привязкой к своему физическому местоположению и тому, до чего дотягивались через связи с другими. В этом смысле Ариадна была скупа во всех планах бытия.

– Если вы получите встречу, – молвила Эдлена Скрижальских, – мы сойдемся на том, что его просто использовали?

– Да, – поспешно кивнул я.

– Нет, – откликнулась Аридна.

Все так же стоя у окна, она смотрела на энтропов, как на фонарные столбы – никак то есть, – а потому без особых усилий проигнорировала и ужас, с коим я обернулся на нее.

– Он сам выдвинул условие, – продолжила Ариадна. – Передать девушку и то, что внутри нее, лично Минотавру. Встреча с госпожой-старшим-председателем еще не гарантирует его возвращения. Она лишь позволит нам перехватить инициативу. Дальнейшие события могут потребовать большего участия, вплоть до поиска того, кто виновен в произошедшем.

Влад попытался возразить, но энтроп вскинула руку и с перезвоном цепочек на запястье схлопнула пальцы у его лица.

– Если он будет помогать вам во всем, что не будет вредить ему, мы сойдемся на том, что его использовали?

Ариадна молчала. Те двое тоже, но, кажется, уже без расчетов.

– Если он будет полезен… мы сойдемся на том, что никогда его не видели. И не имеем желания видеть.

Не знаю, как показалсь Владу, а для меня это были первые хорошие новости за многодневную пятницу.

Эдлена Скрижальских медленно расправила перчатки.

– Сегодня днем должны были состояться благотворительные торги фонда Обержинов. Под них снят большой зал здесь, внизу. Формально у фонда назначенный управляющий, так что торги могли провести без оглядки на события. Но пропажа детей вывела произошедшее в топ обсуждаемых тем. В современном мире дети не исчезают. Это плохой симптом.

Я знал, что мир редко помнил об исчезающих детях, но возражать не стал.

– Фонд отложил торги, а на подготовленной площадке инициировал пресс-конференцию формата «все со всеми». Представители Обержина и наблюдательных советов будут давать официальные комментарии, координировать волонтеров, которые хотят присоединиться к поискам детей. Все в таком духе. Мы тоже там будем.

– И госпожа-старший-председатель? – спросила Ариадна.

Энтроп кивнула.

– Зачем? – удивился Влад. – Какое вам дело до чьих-то пропавших детей?

– Никакого. Для нас это по-прежнему торги. Смотр подношений.

Я не понял. Затем понял: за место Обержина в наблюдательном совете. Эдлена Скрижальских бросила на Влада предупредительный взгляд:

– Мне не стоит объяснять, почему твое появление там крайне нежелательно?

Тот вскинул руки:

– Как раз планировал устроить марафон «Куриц-убийц» и авторских коктейлей с блю-кюрасао.

Энтроп покачала головой. Убежденной она не выглядела.

– Я перешлю приглашение. На этом все. В отличие от тебя, у меня не девять социальных жизней. Я не собираюсь стоять на линии огня. Всего хорошего. – Она кивнула нам с Ариадной, а для Влада, уже вполоборота, добавила: – Переодень их. Подойдет траур.

Симбионт тоже кивнул.

– Тот мужик, с которым вы цапаетесь последние десять лет, – улыбнулся он вслед уже знакомой мне, обгладывающей чужие слабости улыбкой, – главный фаворит госпожи-великой, не так ли? В гонке за место Обержина.

– Какая разница? – донеслось из коридора.

– Если да, я могу понять, почему ты кинула меня вчера. Он мне вообще-то нравится. Тем, что ты ему всегда проигрываешь, я имею в виду.

Эдлена Скрижальских не ответила. По крайней мере, словами. Но шаги ее в коридоре стали размереннее, тише. Затем они прекратились. Открылась входная дверь.

– До февраля, Влад, – услышал я наконец. – Да поможет тебе желание жить.

И дверь с грохотом захлопнули с той стороны.

* * *

Переодеться – хорошо, а что дальше? Я не знал лиц, не разбирался в именах и едва понимал, как устроены наблюдательные советы Эс-Эйта. Даже при том, что Ариадна была преемником Минотавра, а ее прямолинейность пушечного ядра могла пробить бастион корпоративных формальностей, я понятия не имел, что делать на этой пресс-конференции.

– Ждать, – сказала Ариадна.

«И вести себя непринужденно», – еще бы добавила.

В интернете я нашел афишу благотворительных торгов и понял, что видел ее в галерее. Импрессионистская, иссиня-черная – как, видимо, многое в жизни Охры-Дей – она сообщала, что вырученные средства пойдут на жилищные кооперативы для пациентов психиатрических клиник, которым некуда возвращаться после выписки. Еще я видел, что стало с самой галереей. Разлом в витрине, трещины на стенах, черные следы шин, затянутые плотным прозрачным нейлоном. Комментарии к фотографиям констатировали ущерб, несовместимый с культурной жизнью города. Эдлена Скрижальских была права: смерть Обержинов крепко держалась в трендах.

«Ладно полиция, но неужели супербогатая транс-корпорация не может найти двоих детей?»

«Да померли они тоже, вы чё. И замалчивается это, чтоб акции мамашки кому-нить впарить. Завтра их внезапно найдут, а после продажи, никем не увиденные, они скончаются, подавившись косточкой омара».

«Омара? Ха-ха».

«Проблемы белых людей из двенадцатикомнатных пентхаусов».

Снова пошел дождь. Я понял это, когда об экран разбилась большая прозрачная капля. Она вымарала из строчки последнее слово.

– Михаэль, – позвала Ариадна.

– А? – Я щелкнул блокировкой и попытался приткнуть априкот в карман куртки.

Куртки не было. Мы оставили ее в номере, вместе с плащом Ариадны и старыми вещами, взамен которых, протащив меня по трем этажам эс-эйтовской торговой галереи, Влад подобрал нам одежду для переговоров. В трауре, признаться, он разбирался. В конце, правда, стал настаивать на платье для Ариадны. За это я попросил чистую одежду для Шарлотты и хоть какую-то обувь. Влад со скрипом согласился. За платье заплатил я. Ту часть вещей, за которую полагалось платить Владу, он украл.

– Ты в порядке?

Ариадна выглядела необъяснимо другой в одежде по размеру. Но я смотрел на небоскреб. Череда конференц-залов Эс-Эйта располагалась в той же башне, что и отель, с отдельного входа перед большой смотровой площадкой, за которой мрачнее дождящего неба начинался океан.

– Да. Все хорошо.

– Я найду ее. Постарайся ни во что не ввязаться.

– Вы когда-нибудь встречались?

– Лично – нет.

Я сразу понял, что это значило: Стефан встречался.

– Фиц с Элизой… – помолчав, напомнил я. – Они сказали, госпожа-старший-председатель хочет забрать Минотавра. Что нам с этим делать?

– Ничего. Она выдвинула невыполнимое условие, чтобы начать торги, потому что не может забрать его в открытую. Мы выполнили свою часть уговора. За неимением преимуществ она выполнит свою. Она сама это предложила.

Я бездумно кивнул, а близнецы все равно напомнили:

Он нужен лично ей.

Внутри нас встретила галерея конференц-залов. Все было белым и немного мраморным, а еще много охраняемым. На ресепшене я предъявил приглашение на экране смартфона, и, хотя мне не показалось, что оно было обязательным – на входе в нужный зал стояли люди самой разной, нетраурной наружности – лично нам чуть ли не провели экскурсию по местным достопримечательностям и предложили выбрать обед.

Конференц-зал представлял собой две белые смежные комнаты, в одной из которых полагалось пить кофе у высоких круглых столов, а в другой – сидеть на стульях перед трибуной с выступающими. Но конференция шла уже сорок минут, и с псевдовежливой частью успели расправиться. Часть приглашенных стояла вплотную к трибуне. Подвесные микрофоны над их головами напоминали штандарты. Вторая половина гостей, в траурном монохроме, спокойно рассредоточилась по периметру вдоль стен.

На трибуне стояли трое. Тех, что по краям, я смутно узнавал. Справа держался глава всех обержиновских юристов, слева – психиатр Охры-Дей. Это они находились в двенадцатикомнатном пентхаусе в ночь, когда она покончила с собой. Их лица то и дело мелькали в интернете – вместо фотографий самой Охры-Дей. Ее нигде не было. По крайней мере, крупным планом, в приличном качестве и без широких солнцезащитных очков, которые вместе с черными волосами превращали смазанное поворотом лицо в безвозрастное пятно света.

Взрослого представительного мужчину по центру я видел впервые.

– Невозможно, – сказал психиатр, измученно, как на допросе. – Госпожа Обержин никогда не причинила бы вреда своим детям.

– Насколько показал августинианский благотворительный бал, – живо откликнулась толпа, – заболеванию госпожи Обержин было далеко до ремиссии. Вспомнить хотя бы, как она…

Мужчина в центре мягко поднял руку:

– Это не имеет отношения к дискуссии.

Люди зашепталась. Кто-то хмыкнул.

– Как скажете, господин Бернкастель, – насмешливо покорилась толпа.

Я пригляделся. Сдержанная поза, шелковая проседь в висках и простой официальный костюм. Нет, я по-прежнему не узнавал спокойного, под стать голосу, лица мужчины в центре трибуны, но вот имя…

– Бернкастель… – повторил я, вспоминая. – Слушай, а это не тот, который…

Я обернулся к стоящей рядом Ариадне и чуть не выругался.

– …советник госпожи-старшего-председателя…

Ариадны рядом не было.

Я растерянно огляделся. Лак Бернкастель, точно. О нем поговаривали Минотавр с Мару. Будто бы все дороги к госпоже-старшему-председателю вели через Лака Бернкастеля – энтропа, которого она держала при себе, как в древние-добрые. По крайней мере, официальные дороги: встречи, переговоры и прочее. Неофициально же, я не сомневался, госпожа-старший-председатель могла самостоятельно устроить себе любую встречу. Иначе куда еще могла деться Ариадна?

– Господин Бернкастель, вопрос к вам, – продолжила толпа. – В прессе эту драматическую череду потерь называют не иначе как «Падение дома Обержинов». Меньше чем за сутки не стало целой семьи. Так кому же это по-настоящему выгодно?

Лак Бернкастель снова поднял руку. С таким жестом, наверное, выходят на одичалую лошадь. Толпа замолчала, но это была нехорошая, хищническая тишина. Он тоже молчал. Наверное, считал.

– Вам, – наконец сказал Лак Бернкастель. – Вам это выгоднее, чем нам, господин Бенгель. Остальным желающим могу ответить в индивидуальном порядке.

Наверное, это был не самый правильный ответ, потому что толпа всколыхнулась, раззадоренная. На выступающих посыпались вспышки фотокамер.

– Правда ли, что церебральная аневризма – лишь предлог для операции, под прикрытием которой на Охре-Дей Обержин проводилась неоднозначная в ее состоянии…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– Ян Обержин точь-в-точь повторил карьерный путь своего предшественника, Юрия Пройсса, и нашел не менее трагичный конец. Вам известно, что об этом думают люди, претендующие на кресло в младшем…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– Как вы прокомментируете тот факт, что подчиненные Яна Обержина бойкотируют пресс-конференцию, обвиняя руководство компании в…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– …и в этом тоже, господин Бернкастель. В этом тоже.

Люди у стен следили за трибуной с вялым, почти небрежным интересом. Пожимали плечами, обменивались риторическими комментариями. Кто-то позади меня хмыкнул:

– А помните, как Ян однажды сказал: не люблю, когда из-за нас поднимают много шума…

Я прошелся. От стены до стены. Бросил дежурный взгляд на Лака Бернкастеля и подумал: дети. Никто и правда не говорит про детей.

– Он остался в номере? – услышал я знакомый голос.

Эдлена Скрижальских стояла спиной, у последнего ряда стульев. Высокая, сумрачная, вся в дорогом оттенке серого, с широкими браслетами, похожими на наручи, она смотрела на Лака Бернкастеля и меня не видела точно. Но я рискнул сообщить:

– Да. Перед нашим уходом включил первую часть «Куриц-убийц».

Все так же спиной, энтроп ответила:

– Хорошо. Спасибо.

Я осторожно встал рядом с ней, перевел взгляд на трибуну.

– Уважаемые, – не изменял себе Лак Бернкастель. – Попрошу вас. Все это не имеет отношения к теме нашей встречи.

Так мы душевно помолчали еще пару минут.

– Почему никто не может найти детей? – спросил я.

Эдлена Скрижальских шелохнулась, вероятно, покосившись на меня.

– Разве для Эс-Эйта это проблема? – Я покосился на нее. – Синтропы обозревают огромные массивы данных, у вас есть суперэнтропы, чтобы вычислять по ним. Не лучше было бы просто найти детей?

Не то чтобы я надеялся на ответ, но и промолчать не мог. Я не знал Обержина или его семью, но такие вещи, как чуждость кого-то лично мне, меня в принципе редко останавливали.

Энтроп скрестила руки на груди. Браслеты, сойдясь, издали тихий чистый звон металла.

– Даже если бы лапласы пропустили через себя массивы знаний госпожи-старшего-председателя, как принято делать по глобальным вопросам, это ничего не дало бы. С детьми что-то сделала психически нездоровая мать.

Энтроп по-прежнему смотрела на Лака Бернкастеля. Однако в голосе ее не прибавилось резкости или раздражения, созвучного искреннему совету идти по своим делам. Ну, я и не пошел:

– Проблемы Охры-Дей действительно мешают?

Эдлена Скрижальских повела плечом:

– Разум – инженерное решение. Он математичен по сути. Психические расстройства дезинтегрирует систему стимул – реакция, и одно перестает следовать за другим. Это разрушает причинность, базу для расчетов. Чтобы найти младших Обержинов, нужно считать без данных. Это не наш профиль.

Я помолчал, затем уточнил:

– Что значит считать без данных?

Энтроп тоже помолчала, затем ответила:

– Это значит воображать.

Я оглядел людей перед трибуной, на первый взгляд отличавших от людей по периметру лишь качеством и цветом одежды. Я надеялся, что хотя бы паре из них тонущий камень был важнее кругов на воде.

– Мы знаем, что они живы. Но для системы два незрелых детских разума – ничто. Мартышки. Наблюдатель с созревшей префронтальной корой мог бы помочь, но там, где они сейчас, наблюдателей нет. Они одни. И…

Эдлена Скрижальских хотела сказать что-то еще, но не успела, потому что мы оба услышали голос за спиной:

– Когда у Бернкастеля спросили, кому это по-настоящему выгодно, признаться, я был готов услышать твое имя, Эдлена.

В словах не сквозило ни насмешки, ни враждебности – по правде, я вообще не услышал эмоций, – но энтроп ощетинилась так, будто по ней прошлись гвоздезабивным пистолетом. Я обернулся, догадываясь, что это тот самый претендент, о котором ночью говорил Влад – фаворит госпожи-старшего-председателя. И за нами действительно стоял мужчина. Он был не один. Я посмотрел на его спутницу и ничего не понял.

– После твоего, Роман, – процедила Эдлена Скрижальских.

– Как всегда, – ответил он ровно, констатируя факт. – Только после моего.

Дело было не в нем. То есть еще как в нем. Восемь лет в нем, двадцать одну встречу в нем, – но прямо сейчас меня убил взгляд его спутницы. Он был как у сорвавшего в пропасть альпиниста.

– Миша? – выдохнула Криста, стоя рядом с собственным отцом.

Нет, подумал я. Нет. Ей незачем здесь быть.

Ой ли, донеслось из глубин белых коридоров, ты же сам убедил ее написать ему.

Он был невысок, но гипнотически внушителен, и выглядел как человек, имеющий все. Деньги, власть, шанс и желание тягаться с естественным ходом вещей. Прежде мне казалось, что Криста с мамой были похожи как две капли воды – из-за волос, пружинистых и рыжих, ряби веснушек на лице. Но от отца ей досталось не меньше: поздняя осень во взгляде и профиль, от подбородка до лба. Сходство, выточенное из кости.

– Вы знакомы? – без выражения спросил он.

– Да, – ответила Криста с вызовом. – Это Михаэль, сын военного врача. Я рассказывала.

Ее отец смерил меня равнодушным взглядом:

– О, ты существуешь.

Под локтем он небрежно держал толстую пластиковую папку. Она была цвета дождевика, стекающего по спинке барного стула, цвета мимоз на больничном подоконнике – канареечно, солнечно желтая.

– Я считала, у тебя только сыновья, – донесся голос Эдлены как из-за стены.

– Да, – откликнулся отец Кристы. – Ты считала.

Кажется, она сказала что-то еще. Потому что я увидел протянутую к Кристе руку, и та, поколебавшись, ответила:

– Криста Верлибр.

– Не Гёте?

– Гёте ты посчитала бы правильно.

Ее, подумал я. Это была ее папка. С медицинскими заключениями мамы. В руках отца, претендующего на место Яна Обержина в наблюдательном совете. Но эта цепочка не должна была собраться. Звеньям этим нельзя было соприкасаться. Два мира, в одном из которых мы пытались спасти Минотавра, а в другом Аделине Верлибр требовалась операция, ничто, никак не должно было связывать…

Для нас это по-прежнему торги.

Я видел ее глаза. Как они блестели. Как густо она закрасила черным опухшие веки. Криста простужена, понял я. Температура в пятницу, вспомнил я. Она что-то спрашивает, осознал я – и подал самый ненавистный, ровный, ничего-не-значащий голос:

– Прости, что?

Она принужденно улыбнулась:

– Я спросила, что ты здесь делаешь.

– Мой отец работал с Яном Обержином, – кажется, ответил я.

Криста покосилась на трибуну.

– Он здесь?

Я ответил:

– Нет.

Тогда она спросила:

– А Ариадна?

Я спросил:

– При чем тут Ариадна?

Она сглотнула.

– Ты давно не бываешь один.

До того я слышал все с огромным запозданием, но этот вопрос перезагрузил мой мозг. Может, потому что я действительно вспомнил, при чем тут Ариадна.

– Уже уходишь? – спросила Эдлена Скрижальских.

В небрежном полобороте, придерживая папку за корешок, Роман Гёте смотрел на Лака Бернкастеля. Распустив остальных выступающих, тот подводил итоги. Первые ряды гудели, предвкушая свежие заголовки.

– У меня много работы.

– Сегодня воскресенье.

– У меня много работы в воскресенье, – не сразу ответил Роман Гёте. – Людям есть куда спешить.

Он следил за Лаком Бернкастелем так, будто пытался понять, как тот устроен. Он знает, вдруг понял я, как знал Обержин. О синтропах, энтропах и системе. Иначе зачем ему наблюдательный совет Эс-Эйта. Иначе зачем наблюдательному совету он.

– Ты идёшь? – наконец спросил отец у Кристы.

– Я останусь, – прохрипела она, глядя на меня.

Он покривил рот. Она делала так миллион раз, рассказывая об их встречах.

– Ни к чему. Вина здесь не подадут. Это культурное место.

– Пошел на хрен, – ощетинилась Криста.

Роман Гёте и это принял спокойно. Но я чуял что-то нехорошее в его низкочастотных реакциях. Он отвернулся от нас и сказал – тихо, ровно и все же так, чтобы мы расслышали:

– Вот почему никто не сделает того же для тебя.

– Мне ничего от тебя и не надо! – воскликнула Криста.

– Ты всем так говоришь, получив свое?

Она вздрогнула.

– Тебе ее совсем не жалко?..

– Пока ты просила жалеть только себя.

Он подался к выходу ровно в ту секунду, когда она, крутанувшись на каблуках, была готова совершить гигантскую глупость. Я схватил Кристу за руку до первого звука:

– Не надо.

Ее колотило. Как всегда после него.

– Я же говорила! – сорвался и без того простуженный шепот. – Это я и имела в виду!

Глядя, как Роман Гёте уходит, я сжал ее руку сильнее.

– Тише. Все будет хорошо.

Но, по правде, меня тоже трясло. Я не мог поверить, что ее отцом оказался человек из моего мира. Ведь все эти существа вдоль стен и люди, к ним примкнувшие, не знали сочувствия к слабости, не прощали глупостей за красоту. Их слезы лишь омывали радужку глаза. Их учащенный пульс лишь насыщал кислородом кровь. Они не снисходили до боли в чужом сердце, как до простых людей не снисходили учебники истории. Но Криста…

Криста же…

Она не была к этому готова.

– Идем.

Я потянул ее за руку. Она не поддалась. Тогда я крепко, больно сжал ее, заставив вздрогнуть.

– Все будет хорошо, слышишь?

Криста очнулась, прошаркала мне навстречу. Я посмотрел на ее туфли. Усталые, разбитые, они во всем были не ее, но выше моих сил оказался маленький, ободранный до белого носик.

Я поднял взгляд, дернул Кристу к выходу. Наружу было нельзя, им нельзя было снова встречаться. Тогда, вынырнув из зала, я потянул ее в противоположную от выхода сторону, где коридор, уводя вглубь, раздваивался отполированными дорожками.

Я проворачивал ручки встречавшихся нам дверей, а они не поддавались, и голос Эдлены Скрижальских, куда резче, чем в реальности, все повторял и повторял: смотр подношений. Смотр подношений.

Мама Кристы стала подношением ее отца.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем нам попался незапертый зал. Просто одна дверь оказалась легкой, как ширма, и мы скользнули за нее, и окунулись в полутьму, похожую на раннее зимнее утро.

Зал оказался холодным, с двумя длинными банкетными столами. Окна были задрапированы римскими шторами, и наружный свет пробивался лишь понизу, стекая молочными лужицами на пол. Криста расцепила наши руки, сделала шаг к столам. Я ждал, когда она спросит, что я делал, почему морозился при ее отце. Но она молчала, и я тоже молчал.

Затем Криста развернулась.

Я видел ее блестящий взгляд, но не мог различить выражения лица. Она подошла и, поколебавшись, ткнулась в меня – всем телом. Я обнял ее, а она меня, и меня объяло волной знакомого, волнующего тепла. Впервые в жизни я хотел поцеловать ее. Но не как девушку, а как… не знаю… как святыню… Как единственного выжившего в кораблекрушении.

– Все будет хорошо, слышишь? – Я знал, что успокаиваю нас обоих. – Хорошо. Мама будет в порядке.

– Там какая-то закрытая программа, – сдавленно объясняла она. – Он сказал… прямо так и сказал… что мы теперь вместо этой мертвой женщины…

– Вместо, – бездумно повторил я.

– Что естественный отбор впервые на нашей стороне… Но он просто ненавидит самоубийц. У него вроде из родителей… кто-то…

Я чувствовал на спине ее горячие ладони. И лоб, уткнувшийся мне в шею. Он пылал. Я шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

– Ты… ты видела кого-нибудь? Кому он показывал анализы?

Криста затихла.

– Каким-то женщинам.

– Среди них была женщина по фамилии Кречет? Мерит Кречет.

– Да… вроде бы. Вроде к ней мы поднимались в соседнюю башню… Откуда ты ее знаешь?

– Мой отец… – выдавил я, пытаясь вспомнить, что наговорил ей в конференц-зале. – Он работал с Яном Обержином. Она теперь вместо него.

– То есть… все правда хорошо? В смысле… та женщина сказала, что ее можно госпитализировать уже завтра, а операцию провести в конце недели. Но разве это не слишком быстро? Конечно, у нас есть все нужные им анализы… наверное, каждая клетка ее мозга запечатлена в пяти ракурсах… Но… Все правда хорошо? Нам правда так повезло?

– Конечно. – Я ни на секунду не задумался. – Вы заслужили это.

Криста мотнула головой.

– Он… другого мнения.

– К черту его мнение. Почему ты его вообще слушаешь?

– Потому что в конечном счете относительно меня… он всегда прав.

Я взял ее за плечи и резко отстранил, развернув лицом к тусклому свету. Криста плакала. Безмолвно, не кривясь. Просто по щекам струилась талая вода.

– Твой отец не прав. Потому что, если твой отец прав, значит не права твоя мама. Это так?