Читать книгу "Король моего сердца"

Даже Гордон присвистнул от удивления при виде открывшегося вида.

– Отвратительное зрелище. Даже не хочу знать, что это.

Сапфо тяжело дыша, молчал, исподлобья глядя на врага. На коже здоровой руки расцвели припухшие красные пятна после веревки, вторая же рука лежала неестественно изогнуто, словно неживая, точно и не часть тела мужчины вовсе.

Гордон предвкушающее усмехнулся, затем нарочито лениво выпрямился – и неожиданно со всей силы припечатал тяжелым сапогом безвольно лежащую кисть.

Хруст ломаемых костей дрожью отозвался во всем теле Эллери, более уродливого звука ей никогда не доводилось слышать прежде.

Пронзительный крик сотряс здание. Из глаз Бродяги градом хлынули слезы, он рвано глотнул воздух, задохнувшись от боли, а на пол из раздробленных пальцев тут же начала сочиться вязкая темная кровь.

Больше Эллери не могла это выносить.

Бешеной волчицей она подлетела к усмехающемуся Гордону, схватив первое, что попалось под руку, – увесистое полено, – и с силой ударила мужчину по голове, тут же предусмотрительно отступив назад.

К сожалению, сила ее удара оказалась неспособна оглушить его или даже повалить.

Мужчина потряс головой, растирая ушибленное ухо, точно не понимая, что за муха его укусила, и обернулся.

– Ах ты, маленькая дрянь! – он пораженно проговорил, сам не веря своим глазам. – Эллери, что ты творишь? Опомнись! Это он убил Оркеса!

– Мне плевать! – с горящими от ненависти глазами она наконец-то выплюнула ему в лицо правду, чувствуя от этого невероятное облегчение. – Я знала это всегда и мне плевать, слышишь?

На лицо Гордона было страшно смотреть.

Он развернулся и медленными шагами двинулся к девушке. Выронив из рук бесполезное дерево, Эллери попятилась, а за ее спиной покачнулась зареванная Дария, не понимающая, когда реальность вокруг превратилась в кошмар.

– Эллери, не надо! – захлебываясь кровью и слюной, через выворачивающую руку боль все-таки выговорил Бродяга. – Не слушай ее, она не понимает, что говорит, – эти слова уже неслись в спину Гордону, но тот едва ли их слышал. – Это все я, слышишь? Я, я, я, – бессвязные слова полились из него, точно в полубреду.

– Молчи! – изо всех сил гневно закричала ему Эллери, пятясь от надвигающегося мужчины. – Ты сделал свой выбор! Так не мешай мне делать свой!

Что угодно – она была готова говорить что угодно! – лишь бы только Гордон не вернулся к Сапфо и не продолжил свои издевательства!

– Я всегда любила и буду любить Сапфо! Оркес никогда не был мне настоящим мужем!

Гордон надвигался на нее неотвратимо, но от неестественно медленных движений девушку бросило в ледяной холод, несмотря на разбегающиеся по полу ручейки пламени, которые вот-вот готовы уже были лизнуть край подола ее плаща.

Он сейчас ее убьет. Просто взмахнет огромной ручищей и снесет ей голову, исторгающую такие невозможные слова.

Но Эллери ошиблась.

Гордон не стал ее бить, вместо этого больно – до слез – ухватив за запястье и потащив за собой.

– Лицемерная сука! Говоришь, любишь его? Так знай, что гореть этой вашей любви осталось недолго! Причем в самом буквальном смысле. – И с силой швырнул ее рядом с Сапфо.

Она тут же перекатилась, закрывая все еще содрогающееся от боли тело мужчины своим, готовая пожертвовать собой, но не позволить причинить ее возлюбленному новую боль.

Струйки огня уже вовсю захватили дощатый пол, превратив его в испещренную линиями шахматную доску, в воздухе звучало веселое потрескивание. Отдельные огненные языки уже облизывали стену, готовясь вот-вот заглотить ее целиком, клубы едкого дыма застревали в легких колючими вдохами, обжигая грудь.

В движениях Гордона не было ни капли сомнений – он уверенно обкладывал застывшую на полу пару оставшимися нетронутыми дровами, перекрывая им путь к двери. Пламя радостно взметнулось, разрастаясь на глазах.

Дария взметнулась перед мужчиной, умоляюще заламывая руки.

– Гордон, нет! Не надо, умоляю! Ради меня!

Он грубо заломил девушке руки, отталкивая от себя. Едва ли мужчина отдавал себе отчет в действиях – все его существо трясло от ярости, ведь та, кого он считал жертвой наравне с собой, оказалась предательницей! И ее участие в смерти брата было ничуть не меньшим, чем непосредственного убийцы!

Лицо Дарии посерело. Она бросила короткий взгляд на распростертое мужское тело, на бледную, затравленную Эллери, закрывающую собой возлюбленного.

А после, не дав себе опомниться, брюнетка схватила толстое полено и наотмашь ударила мужчину. В последний миг, заслышав шум за спиной, Гордон начал оборачиваться, поэтому вместо затылка удар пришелся аккурат на висок.

Алая струйка прочертила бледную кожу.

Обезображенный яростью Гордон покачнулся, разъяренный крик сотряс его грудь, – размахнувшись, он ударил девушку по лицу, секундой позже падая на пол, прямо на груду им же самим заготовленных деревянных брусков.

Но в этот смазанный из-за падения жест было вложено слишком много силы.

Дария, словно невесомая кукла, отлетела в сторону по мановению его руки, врезавшись всем телом в стену – и тяжелым кулем рухнула на пол всего в нескольких шагах от двери.

Гордон лежал лицом вниз, не двигаясь. Эллери в первую секунду показалось, что она сошла с ума, прежде чем осознание, что сбылось ее отчаянное желание, вера в спасительное чудо, накрыло с головой.

Пламя уже обгладывало две стены, подбираясь к лежащему ближе всех Сапфо. Опомнившись, девушка вскочила на ноги, и тут же зашлась надрывным кашлем. Дышать уже было нечем. Зажимая лицо краем плаща, девушка принялась топтать ногами огненные язычки.

– Уходи отсюда, Эллери, – донесся слабый голос Сапфо.

– Только с тобой!

Превозмогая головокружение, она опустилась рядом с ним, развязывая веревки на ногах и пытаясь помочь ему встать. Бродяга напрягся, опираясь здоровой рукой о пол, и попытался приподняться, но с глухим стоном рухнул обратно.

Эллери заставляла себя не смотреть на раздробленную руку мужчины, но светлые кусочки костей, белеющие в кровавом месиве, прежде бывшем пальцами, так и притягивали взгляд. От их вида по щекам стекали дорожки слез, слез бессилия и невозможности помочь, и девушка даже не пыталась их вытирать.

И только струйки пламени продолжали весело превращать дом в огненную ловушку.

Откуда-то донесся слабый стон медленно приходящей в себя Дарии. Дым так заполнил помещение, что уже невозможно было разглядеть девушку.

– Эллери, уходи, оставь меня! За мной придут мои люди, – перемежая страшным кашлем, все-таки исторг из себя эти слова бледный мужчина, густая кровь которого уже растеклась вокруг темной лужицей.

– Твои люди?

– Только полный идиот ринулся бы сюда, никого не предупредив, – этот ответ перекрыл треск пламени, Эллери прижимала к лицу Сапфо свой плащ, но смочить его ничем не могла.

– Верно, – со слезами и истеричным смешком подтвердила девушка. – Значит, тогда ты идиот наполовину! Зачем вообще ты пришел сюда, раз знал о ловушке?

Внезапно откуда-то извне раздались громкие звуки. Распахнулась дверь, и огненная пелена тут же потянулась всеми щупальцами к потоку свежего воздуха.

В комнату ворвался одетый во все черное мужчина, зажимающий рот тряпкой.

Оценив обстановку, он тут же ринулся к Бродяге, но тот, превозмогая боль, качнул головой в сторону Эллери.

Мужчина споро бросился к девушке, хватая ее и поднимая. Принцесса пойманной рыбкой забилась в чужих руках, крича, протестуя, требуя, чтобы сперва спасли Бродягу, но ее никто не слушал.

Второй мужчина уже выносил из столба пламени отчаянно кашляющую Дарию.

А времени, меж тем, оставалось все меньше.

В ушах гудело угрожающее потрескивание, на стенах плясали оранжевые блики развернувшегося во всю мощь пламени. Тонкие струйки давно слились в единый торжествующий поток, враз ощутивший свое могущество над жалкими смертными людьми.

Сильные руки, подхватив, несли девушку прочь из этой полной безумия комнаты. Но Эллери сопротивлялась, она рвалась из последних сил, устремляясь туда, обратно, где остался лежать Бродяга, задыхавшийся в клубах дыма.

– Нее-ет! – осознав, наконец, что никто не собирался ее выпускать, открыто заплакала принцесса.

Свежий воздух ударом ворвался в легкие. Она дышала жадно, глубоко, торопясь насладиться чистым свежим лекарством, что поступало в кровь с каждым вдохом, но глаза Эллери были обращены к прямоугольному проему, из которого исходил зловещий оранжевый свет, пляшущий тенями и бликами в кромешной тьме окружающей ночи.

Рядом на земле валялись тела помощников Гордона – обездвиженные или убитые – но ей было все равно.

Кажется, прошла целая вечность, когда на фоне проема показался высокий силуэт спасителя, на чьих руках безвольно висело знакомое мужское тело.

«Сапфо! Пожалуйста, умоляю тебя! Не умирай! Только живи! Не смей умирать!».

Это было последней мыслью, мелькнувшей в затуманенном сознании девушки, прежде чем ее накрыло спасительной темнотой.

Глава 17. Невеста трех мертвецов

Лишь один шанс спасти свою жизнь есть у путника. Но шанс этот столь же призрачен, сколь и сложен. Ибо путь к спасению лежит там же, где берет начало преследующий человека оживший Кошмар. В глубине поседевшей от ужаса долины, под черным зерцалом гнилостных вод, в самом сердце Топи.

(отрывок из «Записки старого Боэля. Том четвертый»)

Еще не раскрыв глаза, принцесса уже осознала: что-то произошло. Непоправимое и настолько страшное, что разум мучительно тянет с пробуждением, оттягивая последние секунды до момента, когда память неминуемо наводнят воспоминания.

Незнание зачастую несет в себе счастье, вот только понимание этого факта приходит, как правило, слишком поздно.

Так и случилось: рассудок вихрем закружило яркими образами прошедшей ночи, на миг переставив местами прошлое и настоящее, реальность и самые уродливые моменты ночных кошмаров.

Стремительная тряска в карете через ночь, куда-то в сгустившуюся темноту, маленький домик, из-под прикрытых створок которого пробивается тревожный свет, лицо Гордона, обезображенное мстительной маской, рыдающая Дария, осознавшая, что натворила. Лежащий на полу Сапфо, его залитое кровью лицо, обезображенная черными разводами рука, перебитые пальцы, которые едва ли когда-либо срастутся снова…

Картинок было так много, и все они были такими ужасными, что девушка предпочла бы не знать, не вспоминать! Если бы только возможно было все повернуть назад!

Эллери дернулась – и потрясенно застонала. Голова взорвалась вспышкой боли, разрядом прострелившей все тело, начиная с макушки и до самых пят. Попыталась вскинуть руку, чтобы коснуться лба и проверить, осталось ли что-то от лица после этого болезненного взрыва, но конечность отказалась повиноваться, вызвав новую волну паники.

Рядом тут же засуетилась сонная Ниньи – оказывается, она была здесь же, прикорнув в поставленном прямо у кровати широком кресле. Из угла комнаты высунулась растрепанная голова незнакомой девочки, которую мигом позже строгая няня послала за лекарем сообщить, что принцесса наконец-то очнулась.

Дородный мужчина с озабоченным лицом осмотрел девушку, после чего были сделаны неутешительные, увы, выводы. Дикая боль при любом движении головы и отказывающаяся слушаться рука, до ужаса напугавшая девушку, стали следствием отравления едким дымом – как пояснил лекарь, несколько дней принцессе придется провести в постели, пока не пройдут основные симптомы.

Дворец погрузился в траур при известии о смерти младшего – и с недавних пор единственного! – сына короля. Никто в точности не знал, что на самом деле произошло в охотничьем домике, поэтому отделить зерна правды от роя невероятных предположений и шокирующих сплетен было нелегко даже непосредственной участнице страшных событий той ночи.

Эти новости принесла на языке болтливая служанка, приставленная ухаживать за слегшей девушкой в помощь старой Ниньи, которая, впрочем, мало доверяла молоденькой вертихвостке, предпочитая обходиться своими усилиями.

Король Сапфо находился в закрытых покоях, у дверей которых была выставлена охрана, пускавшая внутрь только лекаря да его помощницу. Но судя по частым визитам туда, а также хмурым лицам свиты гостя, состояние мужчины вызывало серьезные опасения.

Ко всему прочему, по слухам, жена покойного Оркеса, принцесса Эллери никак не приходила в себя, а обезумевшую дочь герцога Барти и подавно заперли в родовом поместье, никого к ней не пуская. Неудивительно, что от всех этих сплетен дворец гудел, точно потревоженный улей.

Все это девчонка рассказывала, елозя мокрой тряпкой по полу, Ниньи бросала на нее неодобрительные взгляды, но молчала, слишком занятая – как раньше в детстве – кормлением Эллери с ложечки.

Принцессе совсем не хотелось есть, но спорить с няней не решалась: глаза той так пугающе сверкали, и принцесса понимала: старая женщина винит в произошедшем себя. Она в который раз пошла на поводу желания девушки, и в очередной раз из-за этого ее воспитанница пострадала.

Но сейчас такие приземленные вещи, как чужое чувство вины, мало заботили девушку, все, о чем она могла думать, – это Сапфо. Успели ли его вынести до того, как изменения от воздействия дыма стали необратимыми? Что станет с его рукой, были ли здесь лекари, способные справиться с подобным переломом?

Эти вопросы не давали Эллери покоя. Видя ее мучения, Ниньи попыталась узнать что-то через слуг, но даже она потерпела неудачу. Никто не мог в точности сказать, что происходило за закрытыми дверями гостевых покоев. Принцессе пришлось смириться, утешая себя что, по крайней мере, ее возлюбленный был жив. В противном случае новость о его смерти прогремела бы во всем дворце подобно грозовому раскату.

Выздоровление проходило мучительно. Любое движение вызывало боль, собственная немощность раздражала и тревожила – что, если рука так и не начнет восстанавливаться? Но был и плюс в ее таком беспомощном состоянии: никто не ждал и не настаивал, чтобы она присутствовала на похоронах Гордона, и в глубине души Эллери была только рада этому.

А через два дня ее почтил визитом важный гость, чей приход заранее пугал девушку: она прекрасно отдавала себе отчет, что король жаждет узнать правду, а кроме нее никто больше не мог ему ее дать. Дарию, по слухам, эта ночь лишила рассудка, а остальные участники страшных событий говорить не могли.

У Эллери было немало времени подумать, что же рассказать Тринису. Она понимала, что обезумевший от горя отец, потерявший за короткий срок сразу обоих сыновей, будет искать виновника трагедии. И боялась, что любым неосторожным словом может навлечь кару на голову все еще не пришедшего в себя Сапфо. Потому речь для короля она заготовила заранее, отрепетировав её мысленно, казалось, раз сто.

Король Тринис разом постарел на добрый десяток лет. Хмурый морщинистый мужчина мало походил на себя прежнего. Не тратя времени на пустые беседы, он сразу перешел к вопросам.

Девушка честно призналась, не покривив душой, что они в тот роковой вечер получили послания от Гордона. Умолчала она об истинном участии Дарии в своем приглашении, полагая, что впутывать ту сейчас не стоило – едва ли помешавшаяся девушка сможет пролить свет на правду, и даже королевское наказание в том будет бесполезно. Рассказала, как они с брюнеткой первыми приехали в охотничий домик, как Гордон сетовал на жестокую судьбу, заставившую его потерять любимую женщину взамен навязанной жены покойного брата. Хотел решить в их присутствии, как поступить и кого из девушек все-таки выбрать. Присутствие в ту ночь Сапфо с трудом, но тоже обрело свое объяснение. Якобы Гордон, зная о недавнем воинском прошлом мужчины, воспылал желанием проверить, кто из них двоих окажется сильнейшим. Сапфо, противясь навязанной силком схватке, отказался сражаться, за что в итоге и поплатился рукой.

Эллери, мысленно попросив прощение у погибшего Гордона, с тихим вздохом поведала, что в ту ночь он был словно сам не свой. Говорил дикие вещи, разговаривал сам с собой, вел себя словно обезумевший. Угрожал перепуганной принцессе и дочери герцога, напал на мужчину, попытавшегося защитить девушек и отправить их обратно во дворец. Все внутри принцессы плавилось от стыда, но безопасность Сапфо была важнее собственной совести. Потому она снова и снова в красках описывала, как обескуражены и напуганы оказались девушки, внезапно попавшие в ловушку разом помешавшегося после смерти брата принца.

Наверное, эту мысль ей подсказал кто-то с небес – а, может, из преисподней.

Потому как она, пусть и неосознанно, – попала в цель!

Король, резко выпрямившись, на томительные мгновения застыл, на его вытянувшемся лице читалось изумление – и безысходность. С упавшим сердцем девушка сперва решила, что эта ложь оказалась последней каплей, переполнившей чашу недоверия мужчины. Однако спустя минуту или даже больше по иссохшей щеке Триниса проползла скупая слеза, прежде чем потрясенный мужчина хрипло заговорил. Оказалось, в их роду испокон веков в каждом поколении рождался наследник, пораженный загадочным заболеванием, заставляющим своего носителя незаметно сходить с ума. Как правило, все они погибали молодыми, не успев оставить потомства, – но страшная болезнь все равно проявлялась снова и снова.

Король говорил и говорил, а в пораженном сознании девушки медленно укладывалась невероятная правда – ей удалось его убедить! Удалось посеять сомнения в трезвости рассудка собственного сына, заставить поверить, что не поддающееся рациональным объяснениям поведение принца – не его вина, а следствие тяжелой болезни, исподтишка разрушившей его разум.

Оборвал собеседник свой рассказ на полуслове, неожиданно прервавшись, словно только что осознав, где и перед кем раскрывал душу. На лицо его набежала привычная тень, в глазах поселилась ставшая уже неизменной ожесточенная грусть.

– У меня теперь лишь одна надежда, Эллери, – на прощание сказал он ей, поднимаясь из кресла. – Что ты носишь под сердцем сына Оркеса. Что от моих сыновей в этом мире останется след.

Она сумела выдавить из себя слабую полуулыбку, не в силах прямо сейчас развеять напрасные ожидания мужчины.

– Этого я пока не могу знать, Ваше Величество, – потупив взгляд, выдавила из себя спустя паузу, растянувшуюся на вечность.

Собеседник улыбнулся, вот только улыбка не коснулась его взгляда.

– Время покажет, что я надеюсь не зря.

После его ухода Эллери вновь ощутила раскаяние – на что только ей не приходилось идти, столько лжи и недомолвок окружали ее сейчас! Прежняя принцесса, наверное, задохнулась бы от удушающего чувства стыда. Но теперь угрызения совести были слишком дорогим удовольствием.

Сапфо до сих пор не приходил в себя. Или, по крайней мере, так сообщалось для всех. Ниньи ничего не спрашивала, а Эллери не желала рассказывать и вновь погружаться в ту атмосферу огненного безумия и ужаса, пусть даже только в воспоминаниях. Няня пыталась развлекать девушку разными новостями и неисчисляемым количеством рассказов из своей долгой жизни, молоденькая служанка вслух читала книги – оказалось, что ее научили этому в приюте при церкви. Это стало приятной неожиданностью и для принцессы, и для старой няни, которая под звонкий голос девчонки тихо вышивала в кресле, исподволь наблюдая за принцессой.

Один раз девушку навестил отец. Встреча эта вышла прохладной. От короля волнами исходило неодобрение и почему-то злость. Эллери благоразумно предпочла молчать, будучи неготовой к откровенному разговору по душам, который назревал давно. Принцесса давно смирилась с этой необходимостью, но сперва ей нужно было оправиться после болезни.

К счастью, на третий день наступило долгожданное улучшение. Как только об этом стало известно, король Гидеон объявил, что он отправляется на родину. Дела в государстве требовали срочного присутствия правителя, и дольше откладывать возвращение он не мог.

Эллери же стала частью другой семьи, пусть та теперь и состояла всего из двух человек. Нет, сама она как личность, как женщина не представляла никакого интереса для Триниса. Но пока существовала хотя бы мизерная вероятность появления на свет наследника, ее отсюда никуда не отпустят. Потому девушка понимала, что какое-то время ей предстояло провести здесь, в этом замке, пока всем вокруг не станет совершенно ясно, что никакого ребенка не будет. Но оставаться здесь на всю жизнь… Нет, делать этого девушка совершенно точно не намеревалась.

Старая няня воспринимала как само собой разумеющееся, что она останется вместе с принцессой, ухаживая за девушкой и не выпуская из поля зрения, – чтобы, не приведи небо! – та не исхитрилась попасть в новые неприятности.

Однако планы самой принцессы оказались несколько иными.

В день, когда ей стало известно о грядущем отъезде отца и всей прибывшей с ним свиты, она позвала к себе няню, готовясь к непростому разговору.

– Ниньи, – почуяв что-то неладное, та тревожно вскинула голову. – Ты должна будешь завтра отправиться домой вместе с отцом.

– Нет! – успел вырваться категоричный ответ, прежде чем принцесса успокаивающим жестом остановила дальнейший поток слов: – Не спеши гневаться, Ниньи! Только ты одна на целом свете можешь мне помочь сейчас.

– Я должна быть рядом с тобой, чтобы помогать! – хмурясь, возразила старая женщина.

– Мне нужна иная помощь, – опечалено качнула головой девушка. – Это вопрос жизни и смерти! И ладно бы, если б моих! Речь идет о Сапфо.

Произнесенное имя заставило няню на миг опустить глаза. Пользуясь передышкой, девушка уверенно зачастила:

– Помнишь, в детстве был мальчишка, с которым мы часто играли вместе? Кажется, Гансон, – подумав, с сомнением добавила она. – Это его тогда ранило черной стрелой.

Во взгляде няни забрезжило смутное воспоминание. Нерешительно женщина кивнула, настороженно ожидая продолжения.

– Пусть Норк отыщет его, слышишь? – при звуках имени внука на лицо няни набежала тень. – Надо узнать, что с ним произошло после нашего расставания! Как он пережил последствия ранения. И пережил ли их вовсе, – озвучивать эту мысль принцесса не собиралась, но губы опередили разум.

Взгляд Ниньи сразу же потеплел.

– Не печалься, девочка моя, – она утешающе сжала холодные ладони девушки. – Я уверена, что Сапфо будет жить. И уж тем более какие-то старые раны не станут ему в том помехой.

Эллери промолчала. Няня просто не видела обезображенную руку мужчины, не знала, что последствия ранения оказались куда серьезнее, чем мог кто-либо вообще предполагать. Она не желала себе в этом признаваться, но где-то в глубине души крепло страшное подозрение, что от яда черных стрел невозможно избавиться, и рано или поздно он уничтожит своего владельца лабиринтами прожорливых черных нор под кожей.

– Береги себя, Ниньи! – поддавшись неожиданному порыву, проговорила девушка на прощание, крепко сжимая пальцами сухощавую узкую ладонь няни.

Старая женщина растроганно улыбнулась, пряча за этой улыбкой печаль.

– Со мной ничего не случится, – уверенно пообещала она почти прозрачной девушке, чья рыжеволосая грива, кажется, только и осталась в ней от себя прежней. Даже взгляд широких зеленых глаз изменился, никогда раньше в нем не было столько боли и отчаяния. – Я обязательно доживу до момента, когда моя девочка вновь научится улыбаться.

С этими словами она ласково прижала к себе принцессу, пусть и седовласая макушка доставала той всего до подбородка.

Теперь Эллери оставалось только проститься с отцом. Она оттягивала этот момент до последнего, пока уже все сундуки не были загружены, а экипажи не стояли запряженными у крыльца, ожидая своих хозяев.

Король Гидеон все еще находился под впечатлением прощания со старым другом. Тринис крепился, как мог, но от внимательного взгляда короля не могло ускользнуть, как глубоко тот переживал утрату обоих сыновей.

Момент прощания произошел в небольшом зале, куда девушку пригласил личный слуга отца. Эллери присела в поклоне, храбро встречаясь взглядом с мужчиной. Губы короля были плотно сжаты, на лице – нарисована суровая решимость. Эллери устало поняла, что сейчас ей объявят очередную королевскую волю, как то не раз происходило прежде, и решила опередить собеседника:

– Значит, Ваше Величество оставляет меня?

Отец и дочь – они оба прекрасно осознавали, что именно скрывалось за этими словами.

Мужчина скривился, не желая поддерживать видимость благопристойной беседы.

– Ты больше не часть прежней семьи, Эллери. Ты должна быть благодарной Тринису. Родить ему внука и воспитать из него достойного наследника трона. – Он пожевал губы и все-таки не удержался, чтобы не выплеснуть в лицо дочери ту тяжесть на сердце, что так долго вызревала на протяжении последних недель: – Хотя если бы он знал о твоей роли в несчастье, обрушившемся на его семью, то никогда бы не позволил остаться!

Она вскинула голову, храбро отражая нападение.

– Может, скорее о Вашей роли в этом? Смею напомнить, что именно Вашими руками и был устроен этот брак!

– Как ты смеешь, глупая девчонка! – он скривился. – Я пытался выбрать для тебя лучшую партию из всех возможных, я действительно желал для своей дочери счастья!

– У Вашего Величества был тот, кто просил моей руки, – она напомнила ему о предложении Бродяги. – И за спиной которого Вы, до последнего ничего не говоря, тайком устраивали спешный брак с Оркесом!

Пусть ее чувства уже не были новостью, но это был первый разговор, в котором они оба открыто признавали правду.

Королевскому терпению пришел конец.

– Да что ты понимаешь! Ты всегда ставила на первое место только свои желания! Творила, что хотела, не задумываясь, как твои поступки отражаются на репутации семьи! В глазах всего мира Сапфо был и навсегда останется только воином! Простым наемником, чей меч принадлежал тому, у кого звонче монета! Таким людям не заслужить уважения и почета, будь он хоть сто раз королевской крови! Я просто не хотел, чтобы моя дочь становилась женой такого человека.

– Но почему Вы учитывали только свои интересы? Почему Вам даже не пришло в голову спросить моего мнения?

Его плечи опустились.

– Вот видишь. Ты снова делаешь это. Ты вновь возводишь свои желания на пьедестал, не допуская мысли, что мне, как твоему отцу, как королю, в конце-то концов, лучше знать, что будет лучше для тебя и для страны! Думаешь, ты первая, чей брак состоялся по уговору? С чего ты решила, что вообще имеешь право выбирать!

Он ожесточенно поджал губы, в глазах мелькнул недобрый огонек.

– Ты приносишь только несчастья мужчинам. Все трое, с кем моя дочь должна была связать судьбу – или уже связала – оказались мертвы.

«Кроме Сапфо!» – отчаянно возразил ее взгляд, защищаясь.

Гидеон понимающе усмехнулся, словно прочтя ее мысли.

– И он тоже. Нам ведь известно, что он до сих пор не пришел в себя, девочка. Ты не хуже меня знаешь, что это означает. Он не выживет.

«Это неправда, все ложь, ложь!» – так и хотелось прокричать девушке. Но глубоко в сердце зрела отчаявшаяся истина: слова отца были правдой. И от этой правды хотелось скулить, выть подобно загнанному зверю, забраться куда-нибудь глубоко под землю и свернуться в клубок, зализывая душевные раны.

– Но я не стану здесь, перед тобой даже пытаться изображать скорбь. Нам ведь обоим прекрасно известно, – наклонившись, он почти прошептал эти слова на ухо дочери. – Что в этих краях давно нет и не могло быть никаких кочевников.

Со стороны, наверное, они могли показаться идеальной картинкой: любящий отец на прощание благословляет преисполненную благодарностью дочь, отправляясь в дорогу.

– В любом случае, это уже мало что меняет. Я не собираюсь рассказывать о своих подозрениях Тринису – с него более чем достаточно смерти сыновей, – непроизвольный вздох сожаления вырвался из груди мужчины, но окрепшая уверенность во взгляде не позволяла обмануться: отец принял непростое решение – и теперь ничто на свете не могло поколебать его решимость. В очередной раз. – Но потворствовать твоим капризам больше не стану.

Она даже не пыталась изобразить удивление или оскорбленную невинность, только лишь поинтересовавшись:

– И что будет теперь? Вы снова станете пытаться выдать меня замуж?

– Выдать тебя замуж? – он даже пораженно качнул головой, усмехаясь. – У больше меня не осталось друзей, чьих сыновей ты могла бы свести в могилу. Пожалуй, единственный достойный выход для тебя – это монастырь.

Эллери ошеломленно замолчала, пригвожденная к земле жестким ответом. Моментально вскипевшая ярость требовала немедленного выхода, но что-то внутри девушки остановило этот стремительный порыв. Она просто стояла и смотрела на отца, как никогда четко осознавая, насколько чужими они стали друг другу. Когда он успел стать таким? А, может, это не он изменился, а она сама? И на самом деле он был прав, говоря все те обидные и невозможные слова?

Монастырь.

Нет, принцессе никогда не приходило в голову, что судьба может ожидать ее там – за закрытыми дверями узких келий, в ежечасных молитвах и cлужбах!

Свежая и разливающаяся по венам юность не знала такого слова. Когда весь мир расстилается перед тобой разноцветным полотном возможностей и перспектив, кто в здравом уме будет думать о том, чтобы стать небесной служительницей и навсегда позабыть о себе и своих желаний во благо остального мира?

Прежняя Эллери никогда бы не согласилась даже подпустить подобную мысль на порог своего разума. Но у теперешней принцессы слова отца никак не выходили из головы. Первым желанием девушки после выздоровления было увидеть Сапфо, прорваться к нему и заставить любыми способами бороться за свою жизнь. Но после разговора с Гидеоном, она вдруг осознала нечто такое, от чего сама же девушка еще месяц назад пришла бы в ужас.

«Ты приносишь только несчастья мужчинам».

О, с какой радостью она бы отвергла эти слова! Как сладко было бы отмахнуться от них, забыть, выжечь из памяти и продолжить жить, как прежде!

Но не получалось. Они подстерегали ее ночами, когда она без сна лежала часами, уставившись пустым взглядом в нависающий полог кровати, встречали по утрам, отражаясь в зеркальной глади, насмешливо звучали в чужих голосах. Они проникли в нее саму, отравляя кровь, пропитывая каждое произнесенное слово, закравшись в каждую мысль.

И чем дальше заводили ее размышления, тем Эллери все явственнее осознавала – прозревала! – что все произошедшее в ее жизни, то, что еще недавно казалось ей сосредоточением всех возможных бед и напастей, вдруг свалившихся на ее голову, произошло неслучайно. Все – начиная с ранения Бродяги, оказавшимся куда серьезнее, чем кто-либо мог представить, ее стремительное замужество, смерть Оркеса, и наконец, лежащий без сознания Сапфо – теперь обрело причину.

Хотелось выть во весь голос от того, что прозрение настигло ее так поздно. Но крохотная надежда на то, что еще возможно было все исправить, поддерживала в ней иллюзию жизни.