Читать книгу "Преображение мира. История XIX столетия. Том I. Общества в пространстве и времени"

Социология, следуя своим отцам-основателям Огюсту Конту и Герберту Спенсеру, считала себя в первую очередь теоретической дисциплиной. В Германии, бастионе историзма и исторических исследований, основанных на критике источника, социология была близка к истории. Этой близости способствовали труды Лоренца фон Штейна, автора «Истории социальных движений Франции» (1842), первого представителя общественных наук в немецкоязычном пространстве. Немецкая социология с самого начала имела более узкую направленность и менее спекулятивный характер, чем во Франции и Великобритании. К концу столетия повсюду, даже в США, социология узурпировала все эмпирические исследования, направленные на изучение общества, которые до тех пор были привилегированным полем деятельности государственного аппарата и индивидуальных инициатив таких социальных реформаторов, как Чарльз Бут. В Великобритании с целью социальных реформ в 1895 году было основано специальное общественно-научное отделение университета, так называемая Лондонская школа экономики и политических наук. Основание этого института обозначило прорыв в направлении науки об обществе, объединяющей теорию, описание и анализ фактов. При этом сам термин «социология» для обозначения дисциплины стал применяться только с 1907 года, когда появились первые профессуры по социологии, и ее профессионализация двигалась медленнее, чем на континенте. В США подобной цезурой стало открытие в 1892 году первого специализированного департамента социологии в незадолго до этого основанном Чикагском университете9696
  Dahrendorf, 1995, 123.


[Закрыть]. Лишь начиная с 1890‑х годов академическая социология стала вносить существенный вклад в эмпирическое исследование современных обществ. Только тогда начались процессы методичного самонаблюдения обществ, проделавших уже значительный путь в направлении модернизации, эти исследования продолжают институционально оформляться до сего дня. Социология распространялась быстро, по крайней мере в Восточной Азии, где влияния Европы и Америки слились воедино. Уже в 1893 году в императорском Токийском университете была создана кафедра социологии. Это произошло всего лишь через несколько лет после того, как был найден японский эквивалент для европейского понятия «общество»9797
  Schwentker, 1998, 62–64.


[Закрыть]. В Китае социологию преподавали сначала иностранцы; некоторые из них провели исследования на такие темы, как устройство городских гильдий, внутренние отношения господствующего клана маньчжуров, структуры аграрного общества Северного Китая. Первое социологическое описание китайского общества, созданное китайскими авторами, было опубликовано в 1915 году, то есть еще при жизни Эмиля Дюркгейма, Макса Вебера и Георга Зиммеля, героев-основателей социологической науки. Начиная с того же года социологию в китайских высших учебных заведениях стали преподавать китайцы. С тех пор социологи в Китае стали работать, постепенно ориентируясь на марксистскую науку, над многосторонним анализом современного общества9898
  Gransow, 1992, в особенности 51–52.


[Закрыть].

До XIX века ни одно общество не создавало подобного пространства для постоянного и институционализированного самонаблюдения. Во многих цивилизациях уже на ранних этапах возникали тексты, которые можно считать описаниями социальной действительности, и одновременно они всегда представляют собой ее толкования. Многие важные элементы того, что позже будет называться «социологическими» взаимосвязями, были осознаны уже в XVIII веке. Такими примерами служат модель экономического круговорота, предложенная французским врачом Франсуа Кенэ, или существовавшая во многих вариантах «наука о человеке», сформулированная шотландским, английским и французским Просвещением. Но только после 1830 года, в связи с ускоренными социальными изменениями в Европе, возник некий постоянный общественно-научный дискурс. В него включились сначала интеллектуалы и филантропы-реформаторы, а к концу XIX века он нашел свое место и в структуре университетов. И здесь тоже необходимо сделать оговорку, что это было особое, чисто европейское явление. Однако достаточно быстро социальные науки проявили себя в качестве успешного экспортного объекта. В первую очередь это касается политической экономии, которую за пределами Северной Америки первыми восприняли Япония и Индия. Именно первооткрыватели политической экономии Адам Смит и Джон Стюарт Милль до сих пор остаются наиболее переводимыми европейскими писателями во всем мире9999
  См.: Lai, 1999.


[Закрыть]. В своей радикализованной форме политическая экономия превратилась в оружие критики колониализма. Противники эксплуатации индийского субконтинента в лице государственного служащего и историка-экономиста Ромеша Чандера Датта использовали ее для анализа механизмов принудительного выкачивания ресурсов (drain of wealth) из Индии, как это делали и другие европейские и японские теоретики империализма на рубеже веков.

Переписи населения

XIX век был эпохой основания статистики в ее современном виде, подразумевающем не просто компиляцию более или менее случайно найденной информации, а ее максимально всеохватывающего сбора на основе строгой методики и последующей математической обработки. Сбор статистических сведений все больше и больше становился делом государства, и постепенно задачи статистики стали настолько сложными, что только государство и могло организовать их выполнение. Во второй половине XIX века статистика стала тем, чем она является по сей день: главным инструментом постоянного самомониторинга (self-monitoring) обществ.

Прототипом статистики была перепись населения. Власти уже на ранних этапах истории начали подсчитывать своих подданных. Из военных и финансовых соображений велся счет домохозяйствам, головам и домашнему скоту. В государствах, охватывающих большие территории, перепись редко проводилась везде и сразу, поэтому ее результаты отмечены многочисленными пробелами или просто не сохранились. Трудно ответить на вопрос, когда в той или иной стране можно говорить о такой переписи, данные которой еще и в наши дни ученые сочтут пригодными для использования, однако наукам – прежде всего исторической географии, которая не может опереться ни на какие другие источники, – приходится определять это волевым решением.

Европа или «Запад» в целом не могут претендовать на первенство в применении статистики. В Китае самые ранние демографические данные, признаваемые сегодня пригодными для научного анализа, были собраны в период с 1368 по 1398 год, когда первый император династии Мин повелел переписать население в связи с восстановлением центральной власти100100
  Ho Ping-ti, 1959, 97.


[Закрыть]. В Японии между VIII и XI веками были созданы семейные реестры, которые существуют до сих пор. Первая всеяпонская перепись, данные которой пригодны для использования в демографической науке по сей день, была проведена в 1721 году. Еще большее значение для познания Японии до начала модернизации имеют многочисленные региональные данные, находящиеся в нашем распоряжении101101
  Hanley, Yamamura, 1977, 41; Hayami, 1997, 21–38.


[Закрыть]. Органы власти Османской империи регулярно стремились составить картину населения новых завоеванных территорий. Уже из одних только фискальных и военных соображений они были заинтересованы в сборе данных, близких к действительности. Этническая идентичность при этом не регистрировалась. Иначе дело обстояло с принадлежностью к религиозным группам, поскольку подданные немусульманской веры были обязаны платить подушный налог вплоть до 1855 года. Первая всеобщая перепись мужского населения Анатолии и европейской части Османской империи была проведена в период с 1828 по 1831 год. С этой переписи начинается история османско-турецкой демографии102102
  Karpat, 1985, 22.


[Закрыть]. Применительно к Египту, на тот момент уже лишь номинально бывшему провинцией Османской империи, считается более или менее пригодной для научных целей перепись 1848 года.

В Европе пионерами в деле сбора данных о населении стали шведы. Первая общегосударственная перепись населения была проведена в Швеции в 1755 году. В 1787‑м великий просвещенный монарх Карл III приказал пересчитать население Испании. При этой переписи были использованы настолько продвинутые методы, что ее стали считать первой модерной переписью в Европе103103
  Livi-Bacci, 1997², 30.


[Закрыть]. С календарным началом нового века во всех крупных государствах Европы наступила эпоха модерна в том, что касается статистики населения104104
  О создании статистического аппарата в европейских государствах подробно пишут авторы книги: Dupâquier J., Dupâquier M., 1985, 256–258.


[Закрыть]. Ее предпосылками стали регулярность, институционализация и возможность проверки методологии. На уровне институтов статистике необходимы следующие четыре составляющие: 1) статистическое учреждение (находящееся, как правило, в ведомстве министерства внутренних дел), которое собирает, анализирует и публикует данные; 2) постоянная статистическая комиссия, состоящая из служащих высокого ранга и выполняющая координирующие функции на центральном государственном уровне; 3) частные статистические общества, включающие в себя врачей, профессоров, инженеров и деятелей управляющих структур, которые выступают в качестве лоббистов, способствуя улучшению и развитию статистического дела; 4) городские статистические учреждения (ставшие обыденностью, однако, только во второй половине столетия). Эти четыре элемента возникли как необходимые составляющие статистики не сразу и не одновременно, потребовались десятилетия, чтобы ввести их по всей Европе. Англия, где в 1801 году состоялась первая всеобщая перепись населения, и революционная, а затем наполеоновская Франция стояли в начале этого процесса. В 1810 году одновременно в Пруссии и Австрии были созданы статистические учреждения, не обладавшие еще достаточной дееспособностью. Для крупных многонациональных империй было сложнее собрать более или менее полную картину данных, чем в небольших государствах, как, например, в Нидерландах и Бельгии, чьи статистические службы после 1830 года считались образцовыми. Около 1870 года во всей Европе возникли современные статистические органы, обязательные стандарты работы которых устанавливались для всех государств на конференциях Международного статистического конгресса (1853–1878). В США перепись населения проводилась начиная с 1790 года, то есть чуть раньше, чем в Европе, и в достаточной мере соответствовала современным требованиям. Шестая федеральная перепись, 1840 года, приобрела известность как всеобщая инвентаризация достижений нации вопреки многочисленным сбоям и ошибкам, сопровождавшим его реализацию105105
  Cohen, 1982, 176.


[Закрыть].

Крайне сложной демографической задачей стало статистическое описание населения Индии. Доколониальная власть мало интересовалась числом своих подданных, в отличие от правителей в Китае, Японии или Бирме (Мьянме). Британцы, однако, уже на раннем этапе были нацелены на создание эмпирического описания страны. Это означало собрать информацию в первую очередь о крупных городах: об их местоположении, политическом значении и численности жителей106106
  Ср. исследование: Cohn, 1987, 231–250.


[Закрыть]. Первый географический справочник (gazetteer) Индии был подготовлен в 1820 году; охват его еще оставлял желать лучшего: он не содержал даже приблизительной информации об общей численности населения и не передавал картины внутренней структуры индийского общества. Многие категории статистического описания, имевшие европейское происхождение, невозможно было применить к ситуации в Индии без их адекватной адаптации: что означает «семья», «деревня» или «домохозяйство» по отношению к Индии? Где провести возрастную границу, отделяющую индийского ребенка от взрослого человека? Всегда ли каста соответствует определенной профессии? Если нет, как иначе устанавливать принадлежность к определенной касте? Экспериментальные поиски ответов на эти вопросы продолжались десятилетиями, а перепись населения в провинциях проводилась с разной степенью основательности. Только в 1881 году был проведен общеиндийский сбор данных на основе точных методов. Он впервые принес удовлетворительные результаты, и эту процедуру с тех пор проводят каждые десять лет107107
  Maheshwari, 1996, 62–64.


[Закрыть]. Этот успех, однако, стал возможен только благодаря ужесточению категориальной схемы. Статистика не отражала действительность, а диктовала ей свой порядок. Так, например, общество Индии рассматривалось априори как основанное прежде всего на религии. Если перепись населения на Британских островах никогда не содержала вопроса о религиозной принадлежности, то в Британской Индии религия стала одним из решающих критериев классификации. Это усилило обозначившееся позднее существенное значение общин (communities) в индийской политике. Британско-индийские демографы и их советники-этнологи были одержимы идеей выстроить иерархию каст. Типичные для того времени расовые теории давали о себе знать. Так, перепись населения 1901 года, которая считалась особенно строгой в научном плане, исходила из предположения, что социальная иерархия Индии отражает не что иное, как ступени «расовой чистоты».

Модерная перепись населения не ограничивает свои задачи поголовным пересчетом жителей страны. В Скандинавии, например, достаточно рано стали фиксировать информацию, лишь позже ставшую непременной составляющей переписей: рождения (различая при этом законные и незаконные), возраст матери при родах, возраст при вступлении в брак и возраст при смерти. Наличие подобной информации зависело от того, что считали достойным фиксации представители церкви и государственных учреждений. О католических Филиппинах, к примеру, которые долго были одной из относительно отсталых стран Азии, существуют показательные данные, хоть и с упущениями, о заключении браков. Эту информацию содержат далеко уходящие в прошлое записи, составленные приходскими священнослужителями. Как только где-либо вводилось узаконенное государством заключение брака, так называемое гражданское бракосочетание, незамедлительно улучшалось положение дел на фронте статистических данных. В Китае, где заключение брака оставалось личным делом, соответственно, полностью отсутствовала информация подобного толка.

Статистика и национальная политика

Перепись населения является делом публичным, это мероприятие, проводимое главенствующей властью. Так государство стало органом самонаблюдения обществ. Причем в данном случае XIX столетие продолжило тенденции предыдущего века. В Центральной Европе сбор данных о наличном состоянии дел в стране входил в задачи «полицейской науки», в англосаксонском мире – «политической арифметики». Что нового принес XIX век? Усовершенствование практик наблюдения, их институциональное укоренение и дух объективации. Только XIX век стал мыслить категориями «популяций», вместо жителей – видеть население. Выражением такого типа мышления стала «новая», построенная на математике статистика, развитие которой можно считать законченным к 1890 году. Бельгийский астроном и математик Ламбер-Адольф Кетле начиная с 1825 года даже предпринимал попытки выявить средние величины и социальные закономерности на основании анализа математических данных. Он пытался сформулировать регулярные корреляции между возникновением различных социальных явлений. Кетле находился в поиске некой «социальной физики», способной подняться над массой голых цифр. Он ввел понятие «среднестатистического гражданина» (l’homme moyen), ставшее одной из великих мифических фигур новейшего времени108108
  См.: Cole, 2000, 80–84.


[Закрыть]. Кетле был одним из самых влиятельных мыслителей XIX века.

Многие европейские страны в 1830‑х и 1840‑х годах охватила волна энтузиазма по отношению к статистике. Статистика делала зримыми вещи, которые до тех пор оставались скрытыми или казались само собой разумеющимися. Бедное население только после пересчета обрело облик некой единой массы. Так возникло абстрактное понятие «бедность», повлекшее за собой моральное обязательство и инициативы. Были основаны статистические общества и органы печати, появились государственные учреждения, в задачу которых входило собирание, анализ и хранение данных. Политика все больше опиралась на точную информацию. Во Франции уже при консуле Наполеоне Бонапарте в 1801 году был введен систематический регулярный государственный сбор данных на уровне префектур. Наполеоновское государство желало глубоко проникнуть в структуры гражданского общества. Для этого ему была необходима как можно более обширная и точная информация о нем109109
  Bourguet, 1988, 68–69, 97–98.


[Закрыть]. Так же действовало парламентское государство в Великобритании, на региональном уровне гораздо менее бюрократичное, чем во Франции. Британская власть использовала в колоссальном объеме собранные ею эмпирические данные (facts) обо всем на свете – от санитарных условий в рабочих кварталах до медицинского состояния армии110110
  См.: Cullen, 1975, 45–47.


[Закрыть]. Сбор информации входил в обязанности Королевских комиссий, назначаемых парламентом для изучения конкретных вопросов и действующих в течение ограниченного срока. Результаты работы Королевских комиссий были доступны общественности и находились в распоряжении как властей, так и их критиков. Чарльз Диккенс высмеял тип сборщика данных и глубоко убежденного позитивиста в образе Томаса Грэдграйнда в романе «Тяжелые времена» (Hard Times, 1854). Однако такой позитивизм не только генерировал знания для властей предержащих, но и лил воду на колесо аналитической мельницы противников позитивистов и критиков системы, таких как Карл Маркс. Статистика заняла важное место и в общественной жизни США, вероятно даже более значительное, чем в Англии или во Франции. Только благодаря статистическому взгляду стала мыслимой интеграция огромного пространства. Цифры убедительнее всего демонстрировали необозримые, беспримерные масштабы Соединенных Штатов. По схожим причинам значительную роль сыграла статистика в процессе объединения Италии. Она предвосхитила будущую картину объединенной нации и нашла применение в качестве эксклюзивного знания новых элит государства. Вскоре после достижения политического единства умножилось число статистических исследований, поскольку даже либеральные силы были заинтересованы в том, чтобы подвергнуть учету и население, и ресурсы страны. Эта информация позволяла контролировать деятельность нижестоящих инстанций с высоты центрального государственного аппарата. Италия была творением статистики111111
  Patriarca, 1996, 4.


[Закрыть].

XIX век стал столетием подсчетов и измерений. Идея Просвещения о том, что можно полностью описать и организовать в таксономическом порядке весь мир, только в эту эпоху возросла до веры в способность обнаруживать истину с помощью чисел, статистически обработанных данных или даже так называемой «социальной математики», о которой шла речь у маркиза де Кондорсе – светлой, но поздней звезды Просвещения. В XIX веке общества впервые измерили сами себя и создали архивы на основе данных измерений. Многое при этом наводит на мысль, что они порой заходили слишком далеко. В некоторых странах было создано больше статистического знания, чем могло быть когда-либо использовано для научных или административных нужд. Статистика стала тем, чем она является сегодня: манерой речи политической риторики. В руках государственной бюрократии созданные статистиками категории приобрели вещественный характер. Возникшие по технической необходимости социальной статистики такие категории, как класс, слой, каста, этническая группа, приобрели характер формирующей реальность силы как для администрации, так и для самовосприятия. Статистика была двуликой: с одной стороны, она представляла собой инструмент для описания и для социологического просвещения, с другой стороны, она работала как большая машина по производству стереотипов и навешиванию ярлыков. В обоих случаях она превратилась в XIX веке в центральный элемент общественного воображаемого (imaginaire) во всем мире. Нигде вторая сторона социологии не проявилась так четко, как в колониальном пространстве. Там, где понять социальные условия было тяжелее, чем в привычной среде метрополии, многие поддавались соблазну мнимой объективности цифр и точности социологии. Зачастую того, кто пытался с помощью цифр зафиксировать мобильное население, ждала неудача, обусловленная неочевидными поначалу практическими сложностями этого предприятия.

Пресса и ее свобода

Распространение прессы в XIX веке имело глобальный характер, в значительной степени превышавший универсальность реалистического романа, статистики и эмпирических описаний обществ. Газеты и журналы, выходившие еженедельно и ежедневно, открывали коммуникативные пространства любого масштаба – от местной газеты до знаменитой лондонской «Таймс», публиковавшей к концу века новости со всего мира и имевшей своих читателей на всех континентах. Как только прессе удавалось где-то укорениться, там изменялись и условия политической коммуникации. Во всех странах мира важным импульсом для политических изменений стало служить требование свободы прессы, то есть прочно гарантированной возможности публичного высказывания мнений без опасений преследования со стороны властей. Таким образом, пресса в принципе впервые создала нечто, что можно назвать публичным пространством. В этом пространстве гражданин «судил» о различных вопросах и пользовался правом на информацию. Отцы-основатели США выработали в свое время идею, что только хорошо осведомленный член общества в состоянии взять на себя гражданскую (civic) ответственность. После того как массовая пресса распространилась в США и некоторых других странах мира, оптимизм этой установки многим стал казаться ошибочным112112
  Это мнение представлено в исследовании Брауна с позиции историка идей: Brown, 1996.


[Закрыть]. Пространство, открытое прессой, подразумевало еще одно измерение, а именно общественную саморефлексию. Границы между разными жанрами печатной продукции были нечеткими. В первые десятилетия XIX века ведущую роль в Европе играли так называемые памфлеты – небольшие по объему произведения, выходившие отдельными изданиями. Такие публикации скорее могли избежать цензурной проверки, чем книги или газеты. Неразграниченность жанров печатной продукции выражалась, в частности, и в том, что многие романы, например большинство произведений Чарльза Диккенса, были впервые опубликованы в журналах в виде историй с продолжением.

Отличительными чертами газеты были, во-первых, ее регулярный выход в свет; во-вторых, то, что газета являлась результатом творчества коллектива («редакции»); в-третьих, то, что она делилась на ряд постоянных рубрик и тематических разделов; в-четвертых, то, что спектр представленных в газете новостей выходил за рамки регионального и социального горизонта опыта читателей; в-пятых, то, что актуальность опубликованных новостей на протяжении XIX века постепенно увеличивалась: если в Германии 1856 года только 11 процентов новостей касались событий текущих или прошедших суток, то в 1906 году их число возросло до 95 процентов113113
  Stöber, 2000.


[Закрыть]. В-шестых, новые технические возможности привели к внедрению индустриального производства печатной продукции, что после появления массовой прессы требовало немалых инвестиций. И наконец, в-седьмых, условия рынка печатной продукции менялись почти ежедневно и существование газеты зависело от того, захочет ли потребитель ее сегодня купить, если только он не являлся ее постоянным подписчиком. Газеты создали читателя как политически сознательного и имеющего свою позицию субъекта и одновременно пытались мобилизовать его в собственных интересах. Период с середины XIX века вплоть до конца 1920‑х годов можно обозначить как эпоху неоспоримого господства прессы: потом аудитория у радио в Северной Америке и Европе стала больше, чем у газет. Поскольку концентрация капитала в этой отрасли была в то время еще не так высока, как четверть века спустя, применительно к США можно утверждать, что в первые годы XX века количество и разнообразие печатной новостной продукции было большим, чем когда-либо до или после этого. В конце XIX столетия газетные магнаты стали самостоятельной политической властью в ряде стран, в частности в США, Великобритании и Австралии.

Золотой век прессы начался только после того, как появилась свобода печати. В странах, где цензура не ослабила своей хватки даже в эпоху усовершенствования технологии производства печатной продукции, журнальные форматы неполитического содержания, например журналы «для всей семьи», такие как «Садовая беседка» (Die Gartenlaube) – ранний представитель иллюстрированной прессы, выходивший в Германии с 1853 года, – имели более выгодные позиции, чем газеты. В государствах Германского союза такая ситуация на рынке печатной продукции стала следствием крайне репрессивного законодательства о печати, введенного Карлсбадскими указами 1819 года. Цензурные учреждения контролировали ежедневную работу издателей и журналистов долгое время – несмотря на то, что действительная реализация всех требований буквы закона была для них непосильной задачей в силу их неповоротливости. После революции 1848 года действие Карлсбадских указов было прекращено. Главной была отмена предварительной цензуры. Контроль на этой стадии более не представлял необходимости, поскольку в распоряжении государственного аппарата находилось теперь большое количество других средств, позволяющих вести наблюдение за печатным словом. Отныне полиция и суды взяли на себя задачи цензоров, о чем многие вскоре пожалели. В 1864 году первым немецким государством, в котором была введена полная свобода прессы, стало Королевство Вюртемберг. Повсеместно и окончательно предварительная цензура перестала существовать только после принятия Имперского закона о печати в 1874 году. Хотя притеснения неугодных печатных органов оставались возможными и после этого, подавить последние имперские власти были уже не в силах. Впрочем, Бисмарк в своей борьбе против католиков и особенно против социал-демократов не стеснялся вмешиваться в свободу печати и в более позднее время114114
  Ibid., 136.


[Закрыть]. В эпоху Бисмарка оппозиционно настроенные журналисты постоянно подвергались риску преследований в судебном порядке, в то время как канцлер империи тайно пользовался услугами части консервативной прессы в собственных интересах. Только после отставки Бисмарка в 1890 году буржуазная печать (но не социалистическая) приобрела необходимое ей свободное пространство действий, давно ставшее привычным для англосаксонской журналистики115115
  Lenman R. Germany // Goldstein, 2000, 35–79.


[Закрыть].

Пожалуй, ни в одной другой сфере особая ситуация в тех регионах, которые находились под британским влиянием, не была так заметна, как в вопросе свободы печатного слова. В 1644 году Джон Мильтон в обращении к британскому парламенту потребовал отменить предварительное лицензирование публикаций, сформулировав принцип свободы печатного слова в памфлете «Ареопагитика». В США первая поправка к Конституции (First Amendment), принятая в 1791 году, содержала запрет на принятие Конгрессом любых законов, ограничивающих свободу слова и печати. Конечно, этот запрет допускал разные трактовки, поэтому уже в 1798 году был поставлен вопрос об определении границ, за которыми свобода высказывания переходила в оскорбление публичных персон, возникающий с тех пор регулярно. Хорошо известное в английском обычном праве правонарушение «крамольный пасквиль» (seditious libel), заключавшееся в оскорблении публичных персон, пользовалось дурной репутацией из‑за неопределенности этого понятия116116
  О понятии «seditious libel» см.: Levy, 1985. В особенности гл. 1.


[Закрыть]. В целом, однако, США в XIX веке были страной свободной печати. Со временем представление о прессе как об институционализированном противовесе правительству, о некой четвертой власти (fourth estate) укоренилось в американской политической культуре. В Великобритании государство с 1695 года не имеет правовых инструментов для противодействия чрезмерно резкой критике со стороны органов печати, хотя просуществовавший до 1855 года налог на печатную продукцию, так называемый stamp duty, был способен препятствовать распространению газет.

Журналистика в Канаде, Австралии и Новой Зеландии стала активно развиваться лишь с небольшим опозданием по сравнению с Великобританией и США. В Канаде, стране, которую населяло 4,3 миллиона жителей, в 1880 году по почте было доставлено около 30 миллионов экземпляров газет117117
  Bumsted, 1992, 1–2.


[Закрыть]. В конце 1850‑х годов одна англичанка, совершавшая утреннюю прогулку по Мельбурну, поразилась, увидев газеты, лежащие на каждом пороге. В слабонаселенной Австралии пресса не испытывала существенных ограничений со стороны колониальной власти и способствовала коммуникативному уплотнению демократического «гражданского общества», выполняя особенно важные задачи: газеты изобиловали новостями из метрополии, но одновременно позволяли и австралийским голосам быть услышанными в Лондоне. Пресса в Австралии быстро развилась до величины политической власти118118
  Macintyre, 1999, 118; Rickard, 1996², 93.


[Закрыть].

Определить для каждого отдельного национального случая тот момент, когда цензура печатного слова была законодательно отменена, представляется непростой задачей. Еще сложнее установить, когда административные шаги, препятствующие журналистской и издательской деятельности, такие как требование залогов, обыски редакций полицейскими, конфискации, угрозы судебным преследованием и так далее, действительно стали единичными случаями. Карательная цензура, вступающая в силу после публикации, существовала во всех странах дольше предварительной. В случаях, когда пресса была финансово слабой, ей мало помогали и самые либеральные законы. Так, например, дело обстояло в Испании, где журналисты, чтобы прокормиться, вынуждены были работать по совместительству, обеспечивая себе таким образом необходимые политические связи119119
  Carr, 1982, 287.


[Закрыть]. На европейском континенте Норвегия стала первой страной, в которой с 1814 года господствовала свобода печати. К ней присоединились Бельгия и Швейцария на рубеже 1820–1830‑х годов. К 1848 году список пополнили Швеция, Дания и Нидерланды120120
  См.: Goldstein, 2000, 34–43 (и Таб. 2.1, p. 35). Данные, указанные в книге Голдстейна, не всегда верны.


[Закрыть]. Участники Французской революции уже в 1789 году включили в Декларацию прав человека и гражданина «свободу выражения мыслей и мнений», подчеркнув, что это «одно из драгоценнейших прав человека». Зафиксированная в 11‑й статье Декларации идея имела, однако, слабое отношение к действительности. Так, даже власти Второй империи, во главе которой с 1851 по 1870 год стоял Наполеон III, на первых порах прилагали значительные усилия по контролю и деполитизации книжной и печатной продукции. В 1860‑х годах, в ходе постепенного преобразования в квазипарламентскую систему Вторая империя ослабила изначально жесткую хватку121121
  Price, 2001, 111.


[Закрыть]. Но только после того, как во время Третьей республики в 1878 году были отменены репрессивные меры, введенные после Парижской коммуны 1871 года и граничившие с государственным террором, во Франции возникли условия для свободного существования публичной сферы. Образцово либеральный закон о печати 1881 года обозначил начало новой эпохи в истории французской прессы. В эту Прекрасную эпоху (Belle Époque) политическая пресса достигла экономического расцвета, нового уровня качества и многообразия журналистики. После 1914 года она уже не поднималась выше этого уровня, не оказывала такого влияния на жизнь республики122122
  Goldstein R. J. France // Idem, 2000, 156; Livois, 1965, 393.


[Закрыть]. До поворотного 1881 года ни в какой другой европейской стране дебаты о свободе слова и печати не велись так ожесточенно, как во Франции, глубоко погрязшей в политических разногласиях.