Текст книги "Век хирургов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vek-hirurgov-234125.jpg)
Автор книги: Юрген Торвальд
Жанр: Прочая образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
На следующее утро, ровно в десять часов, в медицинском кабинете Уэллса собралась весьма разношерстная компания из пяти человек. Кроме самого изобретателя там были Риггс, Колтон, брат Колтона, который должен был ассистировать при подаче газа, и Сэм Кули.
Уэллс устроился в стоматологическом кресле. В помещении царила нервная тишина. Колтон поднес к губам Уэллса наполненный веселящим газом резиновый баллон с проделанным в нем отверстием. Затем он положил правую руку на деревянный кран, при повороте которого газ должен был начать поступать в легкие Уэллса. Риггс – как он рассказывал позднее – с неожиданной решительностью подошел к дверям и широко распахнул их, чтобы подготовить путь для побега на случай, если у Уэллса под действием большой порции газа начнется буйное помешательство.
Затем Колтон открыл кран, и Уэллс, сперва немного закашлявшись, задышал глубже.
Его лицо – цвет которого и без того был недостаточно здоровым – сильно побледнело. Через несколько минут оно приобрело голубоватый оттенок. Взгляд Уэллса тоже переменился – он остекленел и застыл.
Сразу за тем веки Уэллса сомкнулись, и его голова совершенно безвольно закатилась назад.
И вот Риггс берется за щипцы. Знаком он указывает Колтону, что следует убрать баллон с газом от губ Уэллса. Он разжимает челюсти подопытного, не прилагая к тому особых усилий. Он отодвигает язык и – каждая подробность прочно засела в его памяти – чувствует, как неистово заколотилось в его груди сердце. Он устанавливает щипцы на зуб и начинает раскачивать его, каждую секунду ожидая жалобных возгласов и стонов, которые он слышал уже много тысяч раз, которые стали для него рутиной и неотъемлемой частью профессии. Но Уэллс молчит. Уэллс не шевелится. Риггс делает рывок. Через секунду он отдергивает руку с щипцами и зажатым в них окровавленным у корней зубом. Уэллс по-прежнему неподвижен, он не сопротивляется и – несмотря на все – дышит.
Риггс оглядывает стоящих вокруг кресла. Все затихли. Они не способны вымолвить и слова. Все могут только лишь бестолково смотреть на лицо Уэллса. Риггса все еще наполняет необъяснимый страх. Вскоре едва различимо лицо Уэллса начинает приобретать свой естественный цвет. Он глубоко вздыхает. Его руки и ноги начинают двигаться. Он открывает глаза, поднимает голову, оглядывается, видит зуб, который все еще зажат в щипцах Риггса, и одними губами произносит короткую фразу: «Я ничего не почувствовал – я почувствовал лишь, будто бы меня укололи иголкой…» В заключение он добавляет, в то время как остальные продолжают хранить молчание: «Это самое замечательное открытие нашего времени».
В этот самый день Уэллс полностью переменился. Он продолжает жить в Хартфорде, но живет только ради своего изобретения. Он забывает жену и дом. Он поселяется в лаборатории. Он добывает окислы азота и изо дня в день ставит эксперименты на себе самом. Он вдыхает разогретый и охлажденный газ, испытывает множество прочих его состояний. Он вдыхает другие газы и пары, которые во время «комических представлений» также используются вместо веселящего газа – среди них и серный эфир, который применяли прежде всего в южных штатах. Последний показался ему наименее подходящим и наиболее опасным – из-за неприятных симптомов, возникающих при его вдыхании. Уэллс остановил выбор на веселящем газе.
Как ему удалось выяснить в ходе экспериментов на себе, совершенно бледное лицо и бескровные, голубоватые губы не являются предвестниками скорой смерти, в чем сначала были уверены и Риггс, и он сам. Поэтому он решается впервые опробовать веселящий газ на пациентах.
До января 1845 года, всего за несколько недель, он успел применить его при четырнадцати-пятнадцати операциях. За исключением двух раз, когда газ не полностью подействовал, обезболивание было безупречным. В считанные дни почти весь Хартфорд знал, что у Уэллса можно удалить зуб без боли, поэтому приток пациентов в его клинику нарастал. В Уэллсе же назревало понятное желание поделиться своим открытием со всем миром. Практикуя в крошечном уездном городке, каким был Хартфорд, он рассудил, что мир может узнать о его изобретении, если ему удастся выступить перед представителями Гарвардской медицинской школы в Бостоне и Массачусетс Дженерал Хоспитал. Ему не терпелось представить им доказательства открытого им постулата: безболезненные операции больше не миф и не мечта, а реальность и даже рутина.
Риггс позже рассказывал, что Уэллс буквально бредил поездкой в Бостон. Самым близким из всех его бостонских знакомых был Мортон, его бывший ученик.
В ребяческом, доверчивом сердце Уэллса поселилась уверенность в том, что он являлся автором открытия, которому суждено перевернуть мир. И вот он отправляется к Мортону, чтобы рассказать ему обо всем.
Мортон выслушал тогда своего учителя, но его восторженные речи, если верить свидетельствам третьих лиц, не вызвали у него особого интереса. Мортона нельзя было отнести к почитателям и служителям науки – он был молодым практиком, в некотором смысле даже неблагонадежным авантюристом, который, тем не менее, предпочитал уверенно стоять на ногах. Эта его расчетливость проявилась, когда он предложил Уэллсу нанести визит Джексону. Если Джексон, пользовавшийся тогда большим авторитетом в разных областях медицины даже за пределами Бостона, заинтересуется открытием, то это, полагал Мортон, уже можно было бы считать огромной победой.
Научная слава Джексона, родившегося в Плимуте, штат Массачусетс, студента Гарвардской медицинской школы, французской Сорбонны и Института минералогии, а также ученика многих парижских и венских корифеев, служащих физике, химии и геологии, тогда как раз приближалась к своему пику.
Джексон был выдающимся ученым, но человеком в высшей степени высокомерным. Казалось, визит по такому грошовому делу оскорбил бы его и воспалил его праведное презрение по отношению к псевдоученым. Честолюбие этого человека ни для кого не было секретом. Как раз тогда в самом разгаре было его и Морзе противостояние, причиной которому послужили его более чем сомнительные претензии на изобретение телеграфной азбуки, которое он, соответственно, приписывал себе.
Семнадцатого января 1845 года Уэллс и Мортон оказались в доме этого человека, и Уэллс неумело, но вдохновенно и с трогательной доверчивостью рассказал ему о своем изобретении.
Джексон был не слишком многословен. Его ответ содержал несколько дидактических сентенций о проблеме обезболивания. Он напомнил, как давно человечество лелеет мечту о преодолении боли и перечислил средства, на которые тысячелетиями возлагали определенные надежды: опий, мандрагора, индийская конопля, гипноз Месмера. Его приговор был таков: все старания были тщетны и таковыми им суждено остаться.
Несложно представить себе, насколько сильно было эмоциональное потрясение Уэллса, когда Джексон на корню пресек все его попытки дать более подробные объяснения. Разумеется, это разочарование пошатнуло уже и без того иссякавшую веру Уэллса в себя, с которой он приехал в Бостон. Уэллсу, в душе которого уже пробивались первые ростки неуверенности, ничего не оставалось, как направиться к Джону Коллинзу Варрену в Центральную больницу штата Массачусетс Дженерал Хоспитал.
Я так и не смог выяснить, как Уэллсу пришла в голову эта мысль. Варрен предпочел умолчать об этом, как и его ассистенты. Как часто случается, историческая правда и ясность затерялись среди последовавших распрей. Я не знаю, почему Мортон с такой готовностью защищал интересы Уэллса. Но многие свидетели впоследствии рассказывали, что Мортон присутствовал при выступлении Уэллса. Также с большой степенью уверенности можно утверждать, что Мортон покинул больницу сразу же после его провала.
Обо всем, что приключилось между семнадцатым января и тем злосчастным днем, можно судить только от противного. В этих рассуждениях можно оттолкнуться от выказанного в тот день Джоном Коллинзом Варреном отношения. Его взгляды перестали быть загадкой, уже когда он представил докладчика собравшимся под куполом операционной. А коль уж его вступительное слово было вежливо, но не лишено скепсиса, сарказма и предубеждения, легко было догадаться, что с самого начала к Уэллсу он был настроен критически.
Во всяком случае в решающий день Джон Коллинз Варрен счел нелишним представить Уэллса слушателям и, не сознавая того, своей холодной, высокомерной порывистой манерой говорить и действовать поколебал то последнее, что осталось в Уэллсе от былой уверенности в себе, что сыграло против молодого врача.
Действие второе
Я никогда не забуду шестнадцатое октября 1846 года, ведь эта дата стала одной из определяющих вех моей жизни. Более того, она таинственно и в то же время неразрывно связана с событиями двухгодичной давности, когда мы бесстыдно насмехались над рыжеволосым мечтателем Уэллсом. Место действия не изменилось, остался прежним и Варрен. Скамейки старого операционного зала и те были на месте – за тем лишь исключением, что теперь они тесно были засажены студентами, врачами и прочими заезжими зрителями. Между тем для получения медицинской степени мне предстояла научная командировка в далекую Европу, но решиться на нее мне мешали некоторые личные привязанности. Мой отец также не настаивал на ней. Поэтому своей целью я избрал бостонскую больницу, где работал доктор Коттинг, чтобы при случае немного попрактиковаться. Но, если быть честным, больше всего мне хотелось пожить некоторое время в Бостоне, послушать лекции кембриджских профессоров, посетить местную больницу и поучаствовать в празднествах по случаю торжественного открытия весьма прогрессивной по тому времени Гарвардской медицинской школы, что в самом начале Гроув-стрит.
Пятнадцатого октября, побывав в гостях у профессора Хейварда, Коттинг вернулся в больницу с новостями. Он рассказал, что завтра некий зубной врач перед операцией по удалению опухоли собирается испытать некое новое средство, которое позволяет сделать вмешательство безболезненным. Разумеется, во мне в ту же секунду воскресло воспоминание о провалившемся эксперименте Хораса Уэллса, при котором мне довелось присутствовать. Я полюбопытствовал, не идет ли речь о зубном враче по фамилии Уэллс. Коттинг отверг мою версию, однако заметил, что ему вообще сложно припомнить фамилии всех новых борцов с болью.
Шестнадцатого октября Коттинг и я заняли место на переполненной трибуне операционной среди толпы насмешников, приготовившихся к чужому провалу. Неподалеку от нас расположился Исаак Галлуп, который оставит после себя ценнейшие с исторической точки зрения воспоминания об этом дне. Это был один из операционных дней. Многочисленные больные ожидали, находясь в привычном для их роли состоянии – они бледнели, будто бы в следующую секунду собирались упасть в обморок, или изображали невозмутимость, попутно пытаясь унять дрожь.
Сидя на стуле на «операционной арене», дожидался первый пациент – больной туберкулезом юноша, бостонец, страдавший от опухоли, поразившей слюнную железу и часть языка. Пациента звали Гилберт Эббот. Его лицо было абсолютно белым. Неподалеку от красного операционного кресла стояли коллеги Варрена: доктор Хейвард, доктор Гулд, Таунсенд и Генри Дж. Бигелоу. Там же был сын Варрена Мэйсон, как и доктор Паркман, и доктор Пейрсон из Сейлема. Варрен, как водится, педантично, холодно и без тени жалости сделал вступительный доклад о больном и предстоящей операции – вылущивании опухоли челюсти. Затем произошло приблизительно то же, что и за два года до того. Унтертон в голосе, холодно-благородная отстраненность в выражении лица. Было без одной минуты десять утра. «Во время предстоящей операции, – возвестил Варрен, – мы испробуем средство некоего господина Мортона, которое, как он изволил утверждать, имеет невероятный эффект – оно способно сделать людей, им воспользовавшихся, невосприимчивыми к боли…»
За этой его репликой ничего не последовало. Варрен оглядел ряды собравшихся, совершив несколько церемонных движений головой – будто бы он искал кого-то. Он прищурил глаза. Взгляд его стал колюч. Мортон так и не появился. Мы ждали уже почти пятнадцать минут.
И вдруг из тишины зазвучал голос Варрена: «Раз доктор Мортон не соизволил прийти, надо полагать, его задержали другие дела».
Я почувствовал глубокое разочарование. И следа не осталось от моей надежды на новое зрелище, на новую комедию. Несомненно, все остальные испытали то же. Но в ту самую минуту, когда Эббота подвели к операционному креслу, входная дверь с невероятной силой распахнулась. И все взгляды обратились в сторону входа.
В дверном проеме, тяжело дыша и утирая со лба пот, стоял запыхавшийся от бега молодой человек тридцати с небольшим лет. Он был среднего роста, здоров и крепок. На его узкое, острое лицо, тогда с пунцово-красным румянцем, в беспорядке спадали пряди темных волос. Он быстро взглянул на операционное кресло. Его взгляд казался необыкновенно острым и даже сверлящим. В левой руке он зажимал стеклянную сферу среднего объема с двумя стеклянными трубками. Сзади него остановился второй человек, который дышал не менее тяжело и на лице которого застыл испуг.
Варрен повернул голову в сторону вошедших: «Ваш пациент уже готов, господин доктор…»
Мортон ступил на арену. Обрывисто и уверенно он попросил извинить его за опоздание. По его словам, мастеру по изготовлению инструментов было поручено несколько усовершенствовать его прибор, и ему не удалось закончить работу в срок.
Он подошел ближе к Эбботу, глядевшему на него испуганными глазами. Мортон попытался внушить доверие к себе. Он развернулся и указал на своего спутника. «Со мной пришел человек, – сказал он. – Этот человек уже вдыхал придуманный мной газ и может подтвердить его действенность».
Мужчина робко и с опаской оглядел собравшихся, но все же кивнул.
Мортон снова повернулся к Эбботу: «Вы боитесь?»
«Нет», – с трудом произнес Эббот, казалось, он доверял Мортону и готов был сделать все, что тот не попросит.
«Пожалуйста, поднесите это отверстие ко рту, – сказал Мортон, удерживая свой стеклянный сосуд перед лицом Эббота, – и вдохните. Да, сначала вам придется откашляться. Но это пройдет. Вдыхайте глубже…»
Каждое его слово напоминало мне о рыжеволосом Уэллсе. Я не обратил никакого внимания, что Мортон заставил больного вдыхать пары эфира значительно дольше, чем это делал Уэллс.
Эббот издал странный, глухой звук.
Он забормотал что-то, стеклянная трубка выпала из его губ. Его подбородок бессильно опал. Голова беспомощно закатилась назад и теперь покоилась на спинке операционного кресла. Глаза закрылись.
Но даже тогда я ни на одну секунду не мог предположить, что все это представление может закончиться триумфом, который сделал бы невозможное возможным, а ранее немыслимое обыденным и будничным. Я наблюдал – как и раньше в любую минуту готовый зло рассмеяться, – как Мортон отставил стеклянный сосуд, выпрямился, посмотрел на Варрена и повторил те же слова, что произнес Варрен по его приходе: «Ваш пациент готов, доктор Варрен…» Варрен молча склонился над Эбботом. Его лицо было неподвижно, как в таких случаях бывало всегда. Он закатал манжеты своих рукавов и взял скальпель.
Не медля ни секунды, молниеносным движением он сделал первый разрез. В зале царила звенящая тишина. Должен был послышаться тихий стон или вздох – хоть какое-то, хоть малейшее проявление страдания.
Но пациент даже не пошевелился. Эббот не пытался сопротивляться. Варрен ниже склонился над своим пациентом. На лице его впервые отразилось удивление. Он сделал второй и третий разрезы, более глубокие, но из расслабленных губ Эббота и сейчас не донеслось ни звука. Варрен приступил к вылущиванию опухоли. Ничего! Ни стона! Варрен отсек последние участки пораженной ткани, наложил лигатуры и прижал к ране губку, чтобы остановить кровотечение.
И ничего – лишь тишина. Абсолютная тишина…
Варрен выпрямился, все еще держа скальпель в руке. Его лицо было бледнее обычного. Насмешка исчезла с его губ. Его глаза светились, наполненные сиянием невероятного, но все же свершившегося чуда…
«Это, – наконец выговорил он, – не надувательство…» И вдруг по его морщинистым, будто бы иссушенным временем щекам сбежали две капли, оставляя блестящий влажный след. Варрен, этот твердый, упертый, немногословный, подавляющий в себе всякое чувство Варрен – заплакал.
В памяти каждого из нас хранятся образы, которые грешно позабыть или нарушить. И один из таких неколебимых образов в мире моих воспоминаний – это лицо Варрена со сбегающими слезами. А ведь это лицо не исказило бы ни одно из проявлений человеческой муки, поскольку оно перестало реагировать на чужие страдания за многие десятилетия дореволюционной медицинской практики. Слезы стояли в его глазах всего только несколько секунд. Варрен утер их покровительственным жестом и, снова запрятав под стеклянным выражением свои чувства, распорядился вынести Эббота и уложить на операционное кресло другого пациента.
Появившийся на арене пациент страдал от неизвестного заболевания спинного мозга. От него тогда не было другого средства, кроме прижигания каленым железом, что оставляло глубокие ожоговые раны вдоль всего позвоночника и, как и многие прочие, большей частью бездейственные меры, скорее имело отвлекающее действие. Разумеется, в этом случае эффективность Мортонова средства могла быть неопровержимо доказана только в случае, если бы оно смогло утишить и ту ужасающую боль, какой отзывалось прижигание каленым железом. И Мортон одержал еще одну победу: раскаленный добела металл, шипя и плавя под собой живое тело, лег на шею и спину больного. Пациент же перенес невообразимую пытку молча, ни разу не застонав от боли. В какой-то момент самообладание и хладнокровие Варрена снова оказались под угрозой, и ему пришлось побороться с бурным потоком нахлынувших эмоций. Мы видели тогда его, Варрена, слезы, всего несколько в спешке утертых капель. Но я до сих пор не могу представить более убедительного доказательства тому, что утро шестнадцатого октября действительно было решающим для медицины.
Самые значительные события того утра заняли считанные секунды. Ни у кого из присутствующих не было времени, чтобы поразмыслить над этим, собраться, полностью вобрать в себя их невероятное величие. У нас не нашлось слов, чтобы описать нашу растерянность: ведь волшебное средство Мортона было всего-навсего серным эфиром, давно известным человечеству веществом, употребляемым, как и веселящий газ, для удовольствия, но также известным медицине как препарат для лечения легочных инфекций. И слова, и осознание пришли только в последующие дни. А в тот день в операционной не было ни одного человека, подозревающего, что на его глазах вершилась революция, которая, как пожар, распространится по всему миру, перевернет с ног на голову всю медицинскую мысль и медицинскую практику света и создаст новое русло для развития науки. Была преодолена боль, самое страшное из всех препятствий, уже несколько тысяч лет преграждающее путь хирургической практике. До того самого дня оно казалось беспощадным и неискоренимым, теперь же должны были открыться, широко распахнуться двери в новое время – в мир неограниченных возможностей, о которых мы и бесчисленные поколения наших предшественников могли только мечтать, масштабы которых и сейчас едва ли может постигнуть человеческий разум.
И пока я, оглушенный, сидел на своем месте, пока Коттинг напрасно пытался добиться от меня хоть какой-то реакции, я представлял себе путь «нашего изобретения» в Европу. Я представлял, как оно сначала потрясет, а потом молниеносным штурмом захватит Эдинбург, Лондон, Париж – оплоты хирургии тех дней. Моя юношеская фантазия рисовала картины вдохновленной американским открытием Европы. И тогда же я вдруг осознал, что настал час моего путешествия в Старый Свет, которое я так упорно откладывал. Я почувствовал, что должен собственными глазами увидеть триумф американского, нашего изобретения, что отправляться следует как можно скорее, пока не отшумели восторженные возгласы.
Лондон и Эдинбург
Первого человека, которого я посетил в Лондоне, звали Листон. Он спросил меня со свойственным ему спокойствием: «Как давно вы в Лондоне, мой юный друг?»
«Уже четыре дня, – ответил я. – Путешествие из Бостона далось мне нелегко. Мы двадцать два дня провели в море».
«И вы, как следует из вашего письма, бросили на родине все и приехали с единственной целью: стать свидетелем того, как этот американский фокусник парами эфира пытается, как вы выразились, покорить Англию?»
«Да, – сознался я, – как вы могли прочесть в моем письме».
В те дни Листон был знаменит не только тем, что занимал должность профессора клинической хирургии в Университетском колледже Лондона: он обрел известность как самый жестокий, грубый, заносчивый хирург всей Англии и Шотландии, который бесцеремонно пробивал себе дорогу к славе. И более того, он был печально известен своими манерами… «Я бы не отказался от денег вашего отца…» – проговорил он с намеком, а затем добавил: «И вы верите в серьезность этого трюкача?»
Даже ни разу не видев, как он оперирует, легко можно было представить его со скальпелем в зубах в те минуты, когда обе его руки были заняты наложением лигатур – будто бы своему мастерству он учился у искуснейшего мясника Эдинбурга, разделывающего звериные туши. Можно было представить себе, что со своими конкурентами он расправлялся так же беспощадно – как случилось некогда с Саймом, несколько более молодым, однако не менее выдающимся шотландцем.
Осведомленные эдинбуржцы рассказывали, что несколько раз он появлялся на лекциях Сайма с обезьяньим черепом в руке, чтобы указать студентам на сходство между черепом животного и лектора. Он сражался со своими соперниками не на жизнь, а на смерть, но таки проиграл в финальном сражении за кресло профессора хирургии Эдинбургского университета. В 1835 году он решил попытать удачу в Лондоне. Он рассчитывал получить все лавры, какие только могла принести столичная хирургическая практика.
«Ну же, мой юный друг, – проговорил он, разглядев испуг на моем лице, – отвечайте!»
«Сэр! – воскликнул я, собрав остатки мужества. – В данном случае речь уже не идет о доверии. Перед нами достоверные факты, которые были признаны целой коллегией бостонских врачей. К моему письму был приложен оригинальный текст доклада доктора Бигелоу о болеутоляющем действии эфира, сделанного в Бостоне восемнадцатого ноября и опубликованного в бостонском «Медикал энд Серджикал Джорнал». Доктор Бигелоу – один из наиболее выдающихся американских врачей. И к тому же европейски образованный врач».
Я не успел еще окончить своего монолога, как выражение его лица разительно переменилось. «Если бы вы явились ко мне несколько дней назад или хотя бы несколькими часами раньше, – проговорил он, – если бы вы были первым, от кого я узнал об этой истории с эфиром, я бы не поверил ни единому вашему слову. Доклад доктора Бигелоу я прочел еще около восьми утра. И вот уже несколько часов как ситуация значительно изменилась. В Лондон было доставлено письмо из Бостона. Его адресантом является доктор Джекоб Бигелоу, отец того доктора Бигелоу, чей доклад вы прислали мне. К всеобщему несчастью и к моему удивлению, письмо было адресовано не мне, а некоему доктору Френсису Буту на Говер-стрит, с которым, по всей видимости, доктор Бигелоу давно состоит в дружеских отношениях. Но разумеется, доктор Бут тут же понял, что это письмо должен был получить не он, а я. Поэтому ровно час назад он переслал этот конверт мне вместе с приложенным к нему отпечатком того самого доклада доктора Генри Бигелоу, который я имел честь получить от вас. Вы опоздали как минимум на час, чтобы стать первым посланником, принесшим эту сенсационную новость…»
Листон протянул мне несколько бумаг. Это был оригинальный текст доклада доктора Генри Бигелоу, отпечатанный в «Бостон Дейли Эдвертайзер», и копия письма доктора Джекоба Бигелоу к Френсису Буту.
В письме говорилось буквально следующее:
«Бостон, 28 ноября 1846 года. Мой дорогой Бут! В этом конверте я также посылаю Вам доклад о новой болеутоляющей методике, которая совсем недавно была опробована здесь и, как обещают, станет самым значительным открытием современности. Уже очень многие пациенты во время операций ощутили ее действие – они совершенно не чувствовали боли. Также она помогла облегчить страдания тяжелобольных пациентов. Ампутируют конечности и груди, зашивают артерии, удаляют опухоли, вырвали уже несколько сотен зубов, и никто из пациентов не пожаловался даже на малейшую боль. Изобретатель – доктор Мортон, бостонский врач-стоматолог. Его метод состоит в том, что больной вдыхает пары эфира до полной потери сознания. Посылаю Вам вырезку из «Бостон Дейли Эдвертайзер» со статьей моего сына Генри об этом открытии…»
Это может показаться странным, но таковы проверенные факты: первый доклад об открытии наркоза эфиром отправился в Лондон в одном конверте с более или менее частным письмом и угодил в руки Листона. Немного растерянный, но все же с чувством облегчения я протянул бумаги назад – автор письма подтверждал все, что я незадолго до прочтения сообщил Листону.
«Здесь есть еще кое-что!» – сказал Листон и вручил мне еще один листок. Это было письмо, адресованное Листону и подписанное Бутом. В нем Бут описывал, как он оказался обладателем первого бостонского письма. Затем он добавлял, что ввиду колоссального значения открытия для хирургии он, разумеется, счел необходимым переадресовать это письмо Листону. Но, по его выражению, не отважился передавать ему почти невероятные известия, не проведя предварительного расследования. Для этого утром того же дня он пригласил к себе Джеймса Робинсона, стоматолога. По завершении их встречи он предложил вдохнуть пары эфира молодой женщине, после чего Робинсон без каких-либо затруднений удалил зуб означенной пациентке, которая ничего не почувствовала. Этот опыт ободрил его, и он решился наконец отослать известия об этом бесспорно выдающемся бостонском открытии Листону.
«Несмотря на все разговоры, я верю только собственным глазам. Я благодарю вас за любезность, которую вы оказали мне своим визитом, мой юный друг. Успехов вам во всем…!» Этот неожиданный и недвусмысленный намек буквально поставил меня в тупик – я был не способен пошевелить губами и только молча смотрел на Листона.
Но вдруг, будто бы опомнившись, он сделал попытку сгладить впечатление от своего холодного прощания и добавил: «Вы еще услышите обо мне…»
Двадцать первого декабря 1846 года, в понедельник, погода стояла крайне холодная. Но я полагаю, что большинство собравшихся в тот день на скамьях амфитеатра врачей и студентов даже не почувствовали, казалось бы, навязчивого холода. С утра ходили толки о том, что Листон намеревается поставить необычный эксперимент.
Я смешался с толпой студентов, в которой мне удалось собрать несколько слухов. Все говорили о некоем волшебном американском средстве, но также до меня доносились разговоры о некоем американском надувательстве.
Так или иначе все происходящее напоминало мне о минутах судьбоносного для медицины выступления в Центральной больнице штата Массачусетс Дженерал Хоспитал.
К часу дня на трибунах и яблоку негде было упасть. Приблизительно в это время на арене операционной появились двое мужчин. Один из них держал в руках стеклянный сосуд, от которого был отведен специальный рукав, венчавшийся ингаляционной трубкой – похожей на ту, что применяли для лечения заболеваний дыхательных путей.
Этот аппарат мог быть только эфировым ингалятором.
Шепотом я поинтересовался у моего соседа, пожилого врача, как звали двоих этих людей. Сначала врач был несколько поражен моей неосведомленностью, но, видимо, благодаря моему произношению разгадав во мне американца, пояснил: «Того, что помладше, зовут Уильямом Сквайером, он племянник аптекаря. Имя старшего – Уильям Кейдж, он профессор и ассистент Листона…»
В ту самую секунду, когда мой сосед окончил фразу, Кейдж развернулся лицом к восходящим рядам зрителей.
Немного взволнованно он рассказал, что через четверть часа в операционной должен появиться профессор Листон, который испытает только что изобретенный в Соединенных Штатах метод, предназначенный для подавления болевых ощущений при операциях. Он заметил также, что это открытие может оказаться не более чем мошенничеством, и тогда у присутствующих будет хороший повод для шуток. Если же будет доказана эффективность метода, то собравшиеся станут первыми европейцами, в ней убедившимися. По его словам, мистер Уильям Сквайер за минувшее воскресенье сконструировал аппарат, который позволяет пациентам без особых затруднений вдыхать пары эфира – то самое американское средство.
Все затихли и замерли в напряженном ожидании.
В два часа пятнадцать минут дверь наконец распахнулась, и в дверном проеме возникла статная фигура Листона. За ним вошли еще два человека. Как мне стало известно позже, это были Ренсоум, домашний хирург, и Палмер, «дрессер». Листон подошел к операционному столу.
«Вы готовы, мистер Сквайер?» – спросил он с холодностью и серьезностью в голосе. Сквайер ничего не ответил, а только кивнул.
После он обратил свой взгляд к Ренсоуму, который на специально предназначенном стуле раскладывал инструменты: скальпели, губки, артериальные зажимы и продевал сквозь петлю своего платья несколько только что навощенных лигатурных нитей. «Готовы, мистер Ренсоум?»
«Да, сэр!»
«В таком случае мы готовы испробовать этот американский трюк. Надеюсь, он и вправду сработает…»
Санитары внесли на носилках больного и уложили его на операционный стол. К сожалению, мне только после удалось выяснить, что им был слуга, Фредерик Черчилль. Он был бледен, худ и изнурен лихорадкой. При падении с большой высоты он повредил левую ногу, после чего был доставлен в больницу при Университетском колледже. На месте повреждения, прямо под кожей на большой берцовой кости образовалась костная опухоль, или остеома. Листон освободил от мышц место повреждения и удалил опухоль. Но эта операция имела неприятные последствия, наступлению каковых никто не удивился. Руки и инструменты Листона занесли в рану инфекцию, отчего она стала гноиться. Рана не заживала, и казалось, что теперь только ампутация всей ноги могла бы спасти жизнь Черчилля.
Листон подал Сквайеру знак, а сам тем временем уже взял в руку скальпель. Сквайер же приблизился к застонавшему Черчиллю с ингаляционным аппаратом, просунул в искривившиеся от страха губы трубку и установил на его нос специальный зажим.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?