Читать книгу "Охота на прибыль фондового рынка"

2.14. Бедные родственники из «неправильных» стран

Разбогатевший бедный родственник – сложно переносимое создание. Раньше он жил от получки до получки и регулярно просил в долг, а сейчас одевается дорого и безвкусно, а деньгами сорит так, будто уже стал миллионером. Сложные чувства испытывают сегодня политики развитых стран, наблюдая за подъемом держав, которые еще несколько лет назад едва сводили концы с концами, а теперь накопили конвертируемой валюты и хотят ее потратить на новейшие технологии или долю в западных компаниях.

Сторонники инвестиционного «железного занавеса» призывают не пускать «новых китайцев», «новых русских», арабов в экономические пространства Европы и Северной Америки. С позиции западного обывателя золотовалютные запасы и суверенные инвестиционные фонды развивающихся стран представляются огромной денежной дубиной, с помощью которой новые экономические тигры, медведи и драконы прокладывают себе путь к мировому господству. В погоне за политическим могуществом «новых финансовых агрессоров» будут мало волновать соображения экономической выгоды – деньги-то государственные [70].

Индийские магнаты купили красу и гордость европейской металлургии Arcelor и Anglo-Dutch Corus, а бразильская CVRD поглотила канадскую Inco, однако никакого отношения к суверенным фондам новые игроки мировой лиги не имеют. Попытки «Газпрома» купить английскую Centrica, а арабских инвесторов – получить контроль над шестью американскими портами были пресечены своевременно и без всяких законодательных новаций. Все обеспокоены скорее не нынешним положением вещей, а тем, что может произойти в перспективе. Катализатором начала дискуссии по «восточной угрозе» стало решение китайских властей потратить почти $3 млрд. на покупку 9.9% акций американского хедж-фонда Blackstone. На Западе понимают, что Китаю, чьи золотовалютные резервы перевалили за триллион долларов, не составит труда инвестировать еще десятки миллиардов.

Пекин делает ставку на поглощение компаний, которые помогут ему обрести новые технологии и получить выход на важные рынки. Иными словами, главными целями финансовой экспансии Китай видит развитые страны с их богатым населением и высокими технологиями. Неудивительно, что именно эти «цели» обеспокоили правительства западных стран.

Русские и арабские инвесторы пугают не меньше китайцев. Ближневосточные нефтедоллары инвестируются в развитых странах уже больше 50 лет, к ним вроде бы привыкли и даже воспринимают как благо. Но в последнее время арабы открыто говорят о заинтересованности в приобретении крупных пакетов стратегически очень важных компаний. Много шума наделало заявление госфонда Dubai International Capital о намерении купить несколько компаний в Японии и Европе на общую сумму более $10 млрд., так же как и попытки госфондов Катара и Дубая войти в капитал EADS. 3.12% акций авиакосмического гиганта, приобретенные дубайцами, не так уж важны (в совет директоров их все равно никто не пустит). Гораздо больше насторожило европейцев приобретение смежников EADS. Дубайский суверенный фонд купил Doncasters, поставщика комплектующих для аэробуса А380, за $1.3 млрд., что дает ему куда больше возможностей для влияния на корпоративную политику EADS, чем акции концерна. Государственные фонды стран с переходной экономикой растут как на дрожжах. Суверенные фонды Китая и России, если скинутся, уже сегодня могут купить все 30 компаний, входящие в немецкий фондовый индекс DAX.

Что делать с русскими, арабскими, китайскими деньгами? Голову ломают не только в правительственных кабинетах и на партийных конференциях. МВФ и Всемирный банк ведут консультации с бизнесменами, аналитиками, управляющими частных инвестиционных фондов. Международные организации далеки от того, чтобы соблюдатьь солидарность с протекционистами. Пока они только предлагают ввести некий кодекс чести суверенных фондов. Первым пунктом в нем должно быть обозначено стремление преследовать исключительно экономические интересы. Вряд ли это кого-то успокоит, учитывая, что экономическими интересами можно назвать все что угодно. Звучат и более радикальные предложения: пусть, например, фонды сами для себя обозначат лимит на долю в одной компании, как это сделали Норвежский нефтяной фонд (по уставу он не может владеть более чем пятипроцентной долей) и Государственный фонд Саудовской Аравии (не более 10% – негласное правило). Но эти фонды скорее исключения. Норвегия – благополучная европейская страна без глобальных амбиций, а Саудовская Аравия всегда стремилась ладить с западными союзниками. Трудно поверить, что с подобными ограничениями смирятся фонды Китая или России.

В национальных правительствах и парламентах настроения куда более решительные. Немцы в один голос заявляют, что не для того приватизировали Deutsche Post и Deutsche Telekom, чтобы их теперь национализировали русские. В Китае коммунисты думают больше о политике и будут руководствоваться не только экономической целесообразностью инвестиций. Россия – страна со специфическим правительством, где политика и бизнес очень крепко связаны. В случае с фондами, которыми владеют государства, не всегда видно, когда инвестиции делаются с целью извлечения прибыли, а когда – с целью получить политическое влияние. [71]. Для немцев нет никакой разницы между государственными и частными компаниями: и те и другие одинаково нежелательны, если зарегистрированы в «неправильных» странах. Но легко ли распознать инвестиции из «неправильных» стран?

Китайский капитал инвестируется в западные активы не напрямую, а, как выражаются аналитики, «через Лондон». Также инвестируется и арабский капитал. Больше половины инвестиций в облигации американского казначейства идет из Великобритании. И это совсем не соответствует уровню активности британских компаний и властей. Правительства богатеющих развивающихся стран все больше предпочитают действовать через частные фонды, чьи штаб-квартиры размещаются в Лондоне.

Собственно, так было всегда. Суверенный фонд ADIA из Абу-Даби инвестирует свои активы в основном через частные фонды, которые они нанимают для управления. Та же тактика и у большинства других арабских фондов. Частные управляющие компании держат имена клиентов и сделки в секрете и согласны их раскрывать только по решению суда. Арабскую тактику переняли и китайцы. Отличить китайские деньги от английских или французских невозможно.

При такой стратегии управления активами капитал из нежелательных стран неотличим от любого другого, а значит, вся мощь государственного протекционизма будет бить по глобальной финансовой системе. Чтобы отсеять нежелательных инвесторов, правительствам придется принудить все частные фонды к раскрытию конфиденциальной информации. Даже если они будут раскрывать ее только правительству, без утечек не обойдется. Что означает радикальную перестройку финансовых рынков. Конфиденциальность, при всех ее минусах – жизненно важное для рынка условие.

Чрезмерная прозрачность и предсказуемость могут работать против инвестора. Конкуренты, заранее просчитав ситуацию, могут начать активно играть против стратегии суверенного фонда. Для конкретного фонда чрезмерная прозрачность чревата большими убытками или даже банкротством. Если вспомнить крах хедж-фонда Long-Term Capital Management, то одной из его причин была информация об инвестициях фонда и многие игроки стали играть против него. Если подобная практика распространится на весь рынок, начнется тотальная война мелких спекулянтов против больших фондов, которая неминуемо раскачает рынок и приведет к краху. Последствия этого будут куда серьезнее, чем в случае просачивания нежелательных инвестиций в отдельные уголки экономики. Запад вынужден жить в мире, где развивающиеся страны обладают огромными ресурсами, а инвестиционные фонды, контролируемые иностранными правительствами, столь же заметные игроки, как и фонды прямого инвестирования.

2.15. Суверенное право творить экономику

В чем состоит идея государственных инвестиций? Она проста: по сути – чиновники инвестируют деньги налогоплательщиков. Потребность в таком инвестировании появляется тогда, когда по каким-либо причинам деятельность рынка не приводит к желаемым результатам – изменению структуры экономики или повышению темпов роста.

Может ли государство поднять новые отрасли экономики? Для России этот вопрос крайне актуален, поскольку нехорошо иметь в начале XXI века экономику, критически зависящую от конъюнктуры рынков сырья. Правительство страны считает, что главным локомотивом инновационного развития станут государственные компании и холдинги [72].

У государственных инвестиций есть одна ключевая проблема. Государственные деньги проще воровать, чем частные. Слишком много воли у жулья. Чиновник, распределяющий деньги, совсем не обязательно преследует благородные цели: в реальной жизни его больше волнует переизбрание и личное обогащение. Эта опасность возникает, конечно, и при частных инвестициях.

Обратимся к истории других государств. Хотя уж чего точно не любят в России, так это учиться на опыте других стран. «Японское чудо» – 40 лет быстрого экономического роста. В начале 1950-х годов компания Sony, тогда еще совсем не известная в мире, обратилась к чиновникам министерства внешней торговли и промышленности за разрешением купить у американской фирмы права на производство транзисторов. Министерство отказало. Только через два года фирме удалось переубедить чиновников, а еще через несколько лет транзисторные радиоприемники принесли Sony мировую известность.

Это был не единственный случай, когда министерство встало на пути прогресса, и, слава Богу, не смогло его остановить. Точно так же получилось и в автомобильной промышленности. В середине 1950-х годов японское министерство внешней торговли и промышленности предложило фирмам поучаствовать в конкурсе на право выпускать народный автомобиль. Предполагалось, что победитель станет единственным производителем в стране. В середине 1960-х министерство попыталось консолидировать отрасль, вынуждая фирмы слиться в несколько суперкомпаний. Можно только догадываться, что стало бы с японским автомобилестроением, если бы министерство настояло на своем. По счастью, отраслевые лобби были в обоих случаях сильнее чиновников.

К концу 1980-х годов главным проектом всей экономики Японии стала электроника. Сейчас трудно поверить, что 15 лет назад экономисты ждали окончательной победы японской электроники над американской. Многие годы государственных инвестиций просто обязаны были принести успех японцам. После полной победы на рынке микрокалькуляторов и магнитофонов – кто сейчас помнит названия американских конкурентов Sony и TDK? Исход схватки на рынке компьютеров был, казалось, предрешен. Что могла противопоставить японцам одинокий гигант IBM? Однако в отрасли, в которой границы рынков меняются чуть ли не ежедневно, все эти ожидания не сработали. Даже сегодня трудно сказать, например, за какой, собственно, рынок сражались Microsoft и Netscape, и на какой рынок так триумфально вошла Google. В этом мире все случайно. И хотя японцы задались целью противопоставить себя американской экономике – ничего не вышло. Случайности оборвали тренд и расставили приоритеты по-своему.

Как бы то ни было, именно в электронике, на которую так уповали японские сторонники государственных инвестиций, японские фирмы столкнулись с невесть откуда взявшимися конкурентами. Вот они случайные факторы. Причина всей нестационарности современной глобальной экономики в свободной конкуренции.

Неужели в стремительно меняющемся мире государственная поддержка является балластом? В Японии – да, в Китае – нет. Суверенная экономическая политика разная. Китайское правительство не защищало отечественного производителя, наоборот – делало отрасль максимально открытой к иностранным инвестициям. Они и так поощряются низким курсом юаня: Народный банк Китая не устает скупать доллары, снижая покупательную способность собственной валюты. Правительство требовало у иностранных фирм создания совместных предприятий и обязательной (обратите внимание!) передачи технологий.

И неудивительно, что все вертится именно вокруг технологий. С ростом благосостояния перед Китаем встанут в точности те же самые проблемы, что и перед Россией: как увеличить не объем, а качество экспорта. Как его диверсифицировать? На этот вопрос российское правительство не может дать ответ, потому что суверенная российская экономика безмолствует.

Премьер-министр России видит будущее суверенного влияния на корпорации в создании государственных корпораций с последующим их преобразованием в публичные. Другими словами, после осуществленных капиталовложений со стороны государства, после поднятия технологического уровня и капитализации государственных компаний постепенно выводить эти компании на IPO и делать их частью рыночного хозяйства. Вплоть до полной приватизации.

Сегодня, по мнению премьер-министра, частный бизнес России не способен консолидировать активы и добиваться успеха в таких важных отраслях, как авиа-, авто-, корабле– и станкостроение. Как только у государства появились деньги, оно решило профинансировать эти отрасли и заняться их развитием. Факты из истории свидетельствуют, что послевоенный рост европейских экономик во многом был построен на инвестициях государства, а потом большинство компаний были приватизированы.

По этому пути решила пойти и Россия. В 2007 г. создано шесть корпораций, которым выделено 550 млрд. руб. наличными и десятки миллиардов долларов активами. Приняты шесть законов, на основании которых созданы Банк развития (Внешэкономбанк), получивший 180 млрд. руб. из бюджета, Фонд содействия реформированию ЖКХ (240 млрд. руб. на ремонт ветхого и расселение из аварийного жилья), «Роснанотех» (130 млрд. руб.), «Олимпстрой» (предположительно потратит 314 млрд. руб.), «Ростехнологии» и «Росатом» [73]. Число государственных корпораций постоянно растет. Среди них ФГУП «Почта России», «Росспиртпром». Обсуждаются корпорации по строительству дорог, улучшению имиджа России за рубежом и др.

С рождением государственных корпораций возникло много вопросов. Какой смысл создавать Банк развития, если через несколько лет его приватизировать? Банк развития создан в виде государственной корпорации потому, что для коммерческого банка, чья цель – извлечение прибыли, инфраструктурные проекты неинтересны. Вопрос IPO Банка развития не обсуждается, и закон по этому банку не предусматривает преобразование его в акционерное общество, а предусматривает только полную ликвидацию банка. Отремонтированные дома на средства Фонда содействия реформированию ЖКХ не будут переданы в собственность жилищного государственного фонда, а сам фонд по закону должен быть ликвидирован до 2012 г.

IPO государственной корпорации «Росатом» не может обсуждаться вообще. В «Ростехнологиях» еще возможна приватизация отдельных активов корпорации, но не ее самой. А вот с «Олимпстроем» совсем какой-то узаконенный абсурд получается. Цель этой корпорации не заработать, а правильно потратить деньги. В собственности корпорации будет около половины олимпийских объектов, после Олимпиады она будет их эксплуатировать.

Государственные компании неэффективны в принципе. Декларируемые государственные интересы представляют собой только ширму, которая не позволяет понять, в чьих интересах принимаются решения при управлении этими компаниями – самих компаний или личностей, принимающих эти решения. В такой мутной воде эффективной экономики быть не может, поскольку интересы корпораций, от которых зависит благополучие всей экономики, легко приносятся в жертву личностям [74].

Так нужна ли России активная промышленная политика?

Нет – если речь идет о вмешательстве в дела компаний на новых, динамично развивающихся рынках. Там требуются не деньги на разработку продукта, а разработка вменяемых правил игры, позволяющие фирмам быстро входить в отрасль и легко умирать в случае неудачи. Спрос лучше определит области приложения капитала, чем самый квалифицированный, сытый и честный чиновник.

Да – если речь идет не о разработке высокотехнологичного продукта или постройке суперзавода, а о строительстве, скажем, автомобильных дорог. Надо только следить, чтобы деньги не разворовали, чего сделать не могут.

Сколько бы примеров провалов государства на экономическом поприще ни приводилось, у сторонников активного вмешательства находятся все новые соображения в его пользу. Пусть цены, устанавливаемые рынком, – наилучшие сигналы о том, куда и сколько нужно инвестировать. Правда, в России разговоры о предпринимательском духе, как главной движущей силе развития и промышленной политике, как средстве направить этот дух на благие цели не очень-то популярны. Пусть, мол, государство инвестирует напрямую. Все дело, возможно, в психологии. Например, хорошо известно, что люди гораздо больше боятся летать на самолетах, чем ездить в машинах. В то же время, если посмотреть на статистику аварий, шанс погибнуть в авиакатастрофе меньше, чем разбиться в машине. Объяснение состоит в том, что управление машиной дает человеку ощущение, будто он управляет ситуацией, в то время как в самолете происходящее никак от него не зависит. Точно так же дело обстоит с государственными инвестициями: пусть нет особых причин думать, что инвестиции принесут успех, но позволить рынку самому решать проблемы – это что же, пристегнуться и расслабиться? Нет, уж – дудки! Чиновники, от имени правительства, будут определять государственные инвестиции. Мало будет – из недр достанем. Круг замкнулся. Опять будем зависеть от конъюнктуры рынков сырья. Но и здесь оказалась засада.

Как известно, процесс эволюции рыночной экономики – это череда «надувания» и «лопания пузырей». Каждое «лопание пузыря» возвращает рынок и экономику на долгосрочный плавно-восходящий тренд. При сегодняшней структуре российской экономики «надувать новые пузыри» просто не на чем: все, что имело хоть какой-то потенциал роста – сырье, недвижимость, потребительское кредитование, – уже и «надулось», и «лопнуло». Западные страны ищут новые потенциальные «пузыри» в сфере биотехнологий, экологических технологий, ресурсосберегающих технологий, а в России ничего этого нет. Есть только сырье, металл и полумертвая оборонная промышленность. Без радикального изменения структуры национальной экономики и экономической политики Россия можем рассчитывать в лучшем случае на длительную стагнацию. В худшем – на стремительную экономическую деградацию с сопутствующими социальными потрясениями [75].

С другой стороны, у России для развития есть: деньги, образованное население, экспортные возможности, все еще работающее научно-техническое наследие СССР, чудом сохраненное малыми инновационными фирмами. Но у нас почти полностью отсутствует воля. Не легкое желание, не мечта, а настоящая воля к модернизации страны. Ее нет ни у чиновников, ни у широкого предпринимательского сословия, ни у нового среднего класса. Потому, что все хотят потреблять, а не созидать [76].

В своем стремлении к немедленному потреблению Россия дошла до предела, за которым совсем скоро последует фундаментальное разрушение основ нашего хозяйства. Если мы не будем строить дорог, у нас не будет ничего. Ничего из того, что планируется правительством на 2020 г. Если мы не будем строить инфраструктуру, страна разрушится. Если мы не обуздаем свои стремления держать очень высокую норму прибыли, мы не сможем остановить инфляцию. Если мы не станем больше сберегать как частные лица, мы не создадим базу для национальных накоплений.

2.16. Лицензия для надзорного тренда

Слушания в Думе по деятельности Банка России выявили интересные факты. Глава Банка России рассказал депутатам о размахе «обнального бизнеса» в стране и опасности, которую обналичка представляет для экономики. Общий объем фиктивных финансовых операций в РФ, в том числе по обналичиванию денежных средств и переводу денежных средств нерезидентам, составляет полтора-два триллиона рублей в год. Фиктивные операции – это такие банковские операции, когда заявленная цель не соответствует действительности. Наиболее известный вид фиктивной операции – обналичивание денежных средств на выплату, например: зарплаты в конверте, взятки чиновникам, откаты менеджерам крупных компаний. Другой вид фиктивных операций – это перевод на счета иностранных компаний, зарегистрированных в офшорах. Объем фиктивных операций, по осторожным оценкам, составляет 50–80 млрд. рублей в месяц, а по переводу средств нерезидентам – $3-4 млрд. в месяц. Потери бюджета от фиктивных операций составляют от 500 до 800 млрд. рублей в год [77]. Неожиданное открытие главы Банка России состояло в том, что законодательство по борьбе с отмыванием денег требует доработки, особенно в части, где обсуждаются основания по отзыву лицензий у банков. Но, и это оказалось не самой важной проблемой Банка России.

Основная проблема борьбы с отмыванием денег лежит в сфере, неподконтрольной Банку России. Понятно, что спрос на услуги по отмыванию денег будет существовать до тех пор, пока будет что отмывать и кому отмывать. Федеральная налоговая служба ежедневно регистрирует две тысячи новых юридических лиц, половина из которых – это фирмы однодневки, создаваемые в незаконных целях (для ухода от налогов, вывода средств за рубеж, отмывания). Такие фирмы регистрируются уже просто внаглую. Министерство внутренних дел и Федеральная иммиграционная служба уже много лет никак не соберутся составить базу недействительных паспортов. А «крайними» в итоге оказываются Банк России и коммерческие банки.

Поскольку деньги в России отмывали и при Рюриковичах, и при Романовых, и при коммунистах, и при демократах, то ничего нового глава Банка России не сказал. Но все-таки выяснилось новенькое историческое явление. Полторы тысячи чиновников Банка России сегодня являются акционерами поднадзорных коммерческих банковских структур.

Конечно, действующее законодательство не запрещает госчиновникам владеть акциями коммерческих структур даже в случае явного конфликта интересов. В отношении Банка России такой конфликт очевиден: сотрудник надзорного органа, являющийся акционером конкретного банка, вряд ли будет строго наказывать этот банк, если выявятся нарушения. Правда, существует внутренняя инструкция Банка России, обязывающая его сотрудников сообщать о владении банковскими акциями: их не допускают к проверкам банков, совладельцами которых они являются. Но вряд ли это гарантирует от злоупотреблений. Проверяющий знает, что акциями конкретного банка владеет, например, его собственный начальник, и тогда об объективности не может быть и речи. Выяснилось, что в отдельных случаях Банк России демонстрирует непозволительную мягкость по отношению к банкам, нарушающим законодательство, и вместо того, чтобы отозвать лицензию, ограничивается предупреждениями.

Проверка «своих» банков означает, что хотя проверку проводили по закону, а на деле – «по понятиям» Банка России. Против государства и ее чиновников закон не действует. Против государства ничего не действует. Выход только один – держи нос по ветру и держи руку на пульсах госчиновников, трактующих законы государства. У законодательной системы России очень простая конструкция. Все законы не имеют прямого действия, а регулируются подзаконными актами министерств, ведомств и тому подобными бюрократическими инстанциями. В результате, бандитский термин «по понятиям» превращается в «правильную» трактовку закона с точки зрения действующего госчиновника.

Даже Федеральная служба по финансовому мониторингу (ФСФМ) жалуется депутатам на то, что не получает никакой информации об отзыве лицензии у того или иного банка, а узнает об этом только через пару месяцев. Служба ФСФМ сделала неожиданное открытие. Хотя Банк России за год отозвал у коммерческих банков порядка 60 лицензий, это не отразилось на количестве нарушений. В связи с этим возникает вопрос об эффективности надзорной функции главного банка страны.

Представители банковского сообщества согласились практически со всеми обвинениями в адрес Банка России. Кивали как китайские болванчики. Пока речь не зашла о необходимости передачи надзорных функций от Банка России к ФСФМ.

Банковскому сообществу это очень не понравилось. В первую очередь, разумеется, запротестовал сам Банк России. Если изменить принцип реализации надзора, надо отменять и закон о Банке России, и закон о банках и банковской деятельности, и закон по отмыванию, и о страховании вкладов, потому что все они возлагают на Банк России конкретные функции надзора. В этом случае, как заявил глава Банка России, любой банк, бизнес которого основывается на «фиктивных» операциях, будет существовать вечно. У него никогда не будет отозвана лицензия, никогда не возникнет финансовых проблем.

Возражения банкиров с чисто чловеческой точки зрения понятны. Во-первых, известное зло всегда лучше неизвестного. Во-вторых, замена «надзирателей» с каких-никаких, а все-таки банкиров из Банка России на «чистых силовиков» из ФСФМ ничего хорошего банкам не сулит. Ведь дискутируя с чиновниками Банка России, можно хотя бы ссылаться на интересы развития банковской системы, а ФСФМ по определению не интересует ничего, кроме статистки по объемам перекрытых каналов отмывания денег.

На самом деле дискуссии не дали результата, потому что ответа на главный вопрос так и не дали. Какие юридические основания имеются у Банка России или ФСФМ для приравнивания вполне законного обналичивания средств к запрещенному законом отмыванию и на основе какого закона глава Банка России объединяет их под термином «фиктивные операции»? Очевидно, что без четкого юридического разграничения этих понятий с чиновничьим произволом не справиться. И не менее очевидно, что заниматься решением вопроса по отмыванию никто не собирается. Чиновников больше привлекает перспектива подключиться к гигантским денежным потокам, связанным с выдачей и отзывом банковских лицензий. Ведь этот поток превращается в перманентный надзорный денежный тренд.