Читать книгу "Ни единою буквой не лгу…"

Глава 13. Военный в отставке

Но вернёмся к моему новому знакомому. На следующий день он написал мне «В Вас – приятная, особая привлекательность…» Я тогда была в заботах, уезжала к сыну, спешила на поезд и с бухты-барахты не стала отвечать на его сообщение. Пробыла в отъезде десять дней. Вернулась домой, зашла на сайт и увидела новое сообщение от Григория: «А Вы очень симпатичная, милая женщина…» Григорий писал грамотно, и это было приятно. Когда случается мне допустить ошибку на письме, я утешаюсь словами А. С. Пушкина «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки, я русской речи не люблю». Однако откровенно безграмотное письмо меня всегда отталкивало от человека.

У нас с Григорием завязалась переписка. Он действительно оказался напористым и властным. Когда наши мнения расходились, немедленно следовала его команда: «Отставить!» Меня веселила его командирская манера обращения, было забавно и непривычно.

Как-то в шесть утра я проснулась от сигнала своего мобильного телефона. Пришло сообщение от Григория: «Если ты проснулась, постой на связи. Вопросы??!! Делай, что говорю! Прошу тебя! Пожалуйста!! Я был, есть и буду командиром! Жёсткий на службе, но „домашний“ для одной. За порогом дома я ведомый, но по жизни – лидер!…» Это был в точности образ Григория, который возник в моём представлении, когда я впервые увидела его на фотографии. Привычную для него, служебную манеру обращения он переносил на близких людей. Спросила его, так ли? На что он ответил:

– Первая дама, истолковавшая мои тон и манеру общения наиболее точно. Приятных снов, сударыня!

Он оказался военным в отставке. Его напор, решительность и прямолинейность заставляли меня волноваться. Он обезоруживал меня, я становилась с ним по-детски наивной, и это сердило меня. На что Григорий возражал:

– Отставить!!!.. Обладая великолепным качеством, вы поступаете правильно.

У меня во время общения с ним возникало ощущение, будто я зажата в тиски. Но, пожалуй, к его жёстко-нежной манере можно привыкнуть. Я почувствовала, что мне этот человек приятен. Отчего бы не подчиниться умному, сильному мужчине, решение которого оспаривать нет ни смысла, ни желания?

С каждым сообщением Григорий становился всё нежнее «С добрым утром, милая! Как у тебя дела?… Привет, особенная! Ты начинаешь в меня входить. Ты очень мне приятна дистанционно. Переслал тебе два ролика. Просмотри, пожалуйста!» Однажды, глубокой ночью, у меня раздался звонок. Спросонья я с трудом поняла, что звонит Григорий. До этого мы обменивались только телефонными смс и сообщениями в интернете. А он, будто и не спал, отчётливо и горячо произнёс:

– Хочу не только видеть двадцать четыре часа в сутки, но чувствовать и жить тобой! Извини, что разбудил тебя, срочно выйди на сайт! Пожалуйста!

Мой сон, как рукой сняло, его страстные слова задели за живое. Я встала, включила компьютер, вышла с ним на связь. В эту ночь я впервые услышала его голос – густой, бархатный баритон, он добавил красоты в образ Григория. Речь его спокойная, без суеты. Интонация уверенная, не допускающая возражения. Казалось, рамки его мира строго очерчены, а всё, что выходит за них, им не рассматривается. Григорий крушил на своём пути всякое инакомыслие, в споре был резок и нетерпелив. Вести с ним диалог было непросто.

Через месяц он написал мне: «Желаете переехать в Санкт-Петербург? Мой телефон…», за номером следовала россыпь смайликов-роз. Мы перешли на «ты». Заторопил, когда замедлила с ответом: «Реагируй оперативно, пожалуйста!!!» Предложил общение по скайпу – это убедило меня в том, что Григорий настоящий, а не фантом в маске.

Меня зажигали нетерпение и чувственный напор Григория «Явись!!!.. Сейчас!!!.. Прошу!!!..» – пылало страстью его сообщение на телефоне, когда у меня, как будто нарочно, случился длительный разрыв с интернетом. В этот вечер нам не удалось пообщаться. От досады я взяла гитару и стала петь песню из детства «Крейсер Аврора». В ней мне виделся пасмурный город на Неве, крейсер, суровое Балтийское море. Там находился Григорий.

Чуткий, он заметил движение моей души к нему и начал пристрастно проверять меня на предмет серьёзности и бескорыстности начинающего пробуждаться во мне чувства. Он выдумал и написал мне, что будто бы по работе вынужден выехать на Север, в Воркуту, и, возможно, ему придётся пожить там в течение двух лет. Спросил, согласна ли я буду поехать с ним? Я ответила, что его местожительство не имеет для меня решающего значения. И это была правда. Григорий – в ответ: «Вселяет уверенность!»

Глава 14. Сыктывкар – Ленинград

Моя молодость. Республика Коми, должность технолога на обувном объединении в Сыктывкаре – столице Коми. По работе мне приходилось летать на промёрзшем, звенящем от холода «Ан-2» в удалённые оленеводческие посёлки. Под крылом самолёта проносились многочисленные стада оленей, которых выпасали на зимних пастбищах по берегам Печоры, скованной льдом.

Там зимой под минус пятьдесят. Но люди привыкли к стуже, научились защищаться от неё. Проживает в Коми народность, которая тоже называется коми. Оленеводы в сильные морозы надевают длинную малицу (пальто из оленьих шкур с меховым капюшоном и, пришитыми к рукавам, меховыми варежками).

Обуваются они в торбаса – мягкие меховые сапоги, сшитые, как и малица, из оленьих шкур. Верх торбасов коми оригинально украшают полосой орнамента в виде сшитых навстречу друг другу белых и коричневых, маленьких меховых треугольников. Подошва у торбасов сделана из нескольких слоёв шкуры оленя или толстого войлока. Это удивительно удобная, тёплая и лёгкая обувь. В самые лютые морозы ноге в ней тепло и комфортно.

И повсюду – олени. Роскошные ветви-рога несколько запрокидывают назад голову оленя, делая его гордым и величественным. Запомнилась доброта жителей столицы Коми. В сильные морозы они подкармливали и впускали погреться замерзающих бездомных собак в магазины, в том числе, продуктовые. Это были в основном пушистые, средние по величине, красивые и добродушные лайки. Благодарные людям за доброту, они вели себя в магазине прилично; не кружили вокруг покупателей, выпрашивая угощение. Стаей в четыре ─ пять собак они спокойно лежали возле тёплых батарей, положив свои морды на вытянутые лапы и настороженно поглядывали на людей. Покупатели и продавцы понимали, что это неправильно ─ собаки в продуктовом магазине, но все солидарно молчали, проявляя любовь и сердечность к братьям нашим меньшим.

Тогда меня манил своей близостью Ленинград, в котором я прежде никогда не бывала. Как-то даже купила билет на самолёт Сыктывкар ─ Ленинград, чтобы посмотреть этот город, до которого мне было тогда всего два часа лёта. Но заболела сотрудница, и нужно было выполнять работу и на своём, и на её участке. Пришлось сдать билет, отложить поездку. Потом жизнь увела меня далеко от северных широт. Спустя несколько лет, училась в Москве и всё собиралась съездить в Ленинград, но никак не складывалась поездка, всё время меня что-нибудь останавливало.

Не раз представлялось мне, как я воочию вижу величественный храм Спаса на Крови, сияние его позолоты и переливающиеся разноцветные мозаики, его отражение в водной глади. Мысленно иду белой питерской ночью вдоль канала Грибоедова. Вступаю на Невский проспект. Неужели тот самый, что у Гоголя?! «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет всё. Не только кто имеет двадцать пять лет отроду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волосы и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта».

С внутренним трепетом приближаюсь мысленно к музею А. С. Пушкина на набережной Мойки, 12, вхожу во двор… Сердце музея – кабинет поэта. Вижу его любимые книги, рабочий стол, на нём – бронзовую чернильницу с фигуркой арапчонка – подарок друга, Нащёкина, на Новый 1832 год. Вижу «вольтеровское» кресло поэта с откидной спинкой и выдвижной скамеечкой для ног, кожаный диван, на котором он умер в тяжких муках… Дорого русскому человеку это место на Земле.

От музея направляюсь к дому, расположенному на Дворцовой набережной, 4. Здесь жил австрийский посол, граф Фикельмон, со своей женой, Дарьей, внучкой Кутузова. И здесь не раз бывал Пушкин. Расположение комнат в этом доме он отразил в своей «Пиковой даме». Как не волноваться сердцу возле этого дома?!

Как не волноваться, находясь в небольшом, уютном парадном зале Царскосельского лицея, где 15-летний Пушкин на выпускном экзамене по изящной словесности выступил с патриотическим стихотворением, от которого Державин1313
  Гаврила Романович Державин – известный русский поэт, государственный деятель Российской империи.


[Закрыть], сидевший в двух шагах от декламирующего Александра, пришёл в восторг?

Как не трепетать сердцу возле двери в маленькую, узкую комнатку поэта под №14 в лицее, где он отдыхал после занятий, где написал свои первые любовные стихи, где читал Вольтера, где переговаривался ночью, через перегородку, с соседом по комнате Иваном Пущиным?! (За аскетическую обстановку и маленькие размеры комнаты, Пушкин называл её «кельей»1414
  Комнаты лицеистов были узкими и неудобными: четыре метра в длину и полтора – в ширину.


[Закрыть])

Всё это было мной прочитано, прочувствовано, и эти мысленные образы, накапливаясь во мне, наконец, обретали реальность. Настало время, и всё это я увидела наяву.

***

У кого-то трепещет сердце от соприкосновения с тем, что связано с жизнью Пушкина, от созерцания того, что самому ему было дорого. А кто-то подходит к вопросу без малейшего смущения. Хозяйничают, как в собственной лавке. Рьяно, безжалостно и неумолимо ведут самые настоящие расследования частной жизни поэта. Как личинки овода под кожу животного, внедряются в его личную жизнь, торопясь разгласить то, что сам поэт не счёл нужным сделать.

Отчасти понятно стремление пушкинистов прояснить, что двигало поэтом в том или ином случае, но порой они переходят всякую грань, проявляя в одержимости открытия неуважение к поэту-человеку.

Ещё даже ничего не зная о личности Пушкина, ещё только читая его произведения, влюбляешься в душу поэта. Остаться безразличным к нему, как человеку, становится невозможно. Пушкиным «заражаешься». «Если Пушкин приходит к нам с детства, то мы по-настоящему приходим к нему лишь с годами», – писал Твардовский. И это на самом деле так.

Читая воспоминания современников, друзей поэта, утверждаешься в своём представлении о нём. Поэт остался в их памяти «весёлым, заливающимся ребяческим смехом, с беспрестанным фейерверком остроумных, блистательных и добродушных шуток». Таким он был с друзьями. Если любишь Пушкина, ощущаешь себя его другом.

Даже его внешность, к которой он сам, как известно, относился с иронией, его друзья находили иной. Дарья Фикельмон пишет в своём дневнике: «Когда он говорит, забываешь о том, чего ему не достаёт, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства». Только в кругу чуждом ему Пушкин был сдержан, замкнут и немногословен.

В своём пристрастии пушкинисты перешагивают все возможные границы, дотошно копаются в «белье» поэта, пытаются отыскать «двойное дно» в его любовных стихах. Известный пушкиновед, Н. А. Раевский, задаётся вопросом: могла ли позволить себе Дарья Фикельмон, замужняя графиня, любовную связь с Пушкиным? Была ли «интимная близость графини и поэта? …Не будь его (Пушкина) неосторожного разговора с Нащёкиным, мы бы вряд ли вообще что-либо узнали об этом тщательно скрываемом романе». «Тщательно скрываемый роман», так почему сочли возможным расследовать личную тайну Пушкина?

Роют, как кроты, часто вслепую, полагаясь лишь на собственную интуицию и позволяя себе домысливания. Увлекаясь, заходят так далеко, что читая их расследования, становится неловко перед поэтом, будто подсматриваешь за ним в замочную скважину. «Между правом исследователя на безжалостность объективного анализа и бестактностью досужих домыслов должна существовать граница», – говорил известный литературовед и пушкинист, Ю. М. Лотман.

Пушкиноведы не могут не понимать, как расценил бы столь дотошное разбирательство в отношении себя сам поэт. Из письма Пушкина Вяземскому: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Чёрт с ними! Слава богу, что потеряны… Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он, мол, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок ─ не так, как вы ─ иначе».

«Прощать Пушкину его жизнь так же нелепо, как прощать его стихи», – блестяще заметил Владислав Ходасевич. Возможно, подробности жизни поэта необходимы узкому кругу специалистов, но массовому читателю, трепетно любящему Пушкина и его поэзию ─ вряд ли.

Удивляют и смешат одновременно нападки наших современников на Пушкина – это нападки завистников, всегда увязывающихся за славой гения. Нападать на поэта их вынуждает мучительная зависть к превосходству, к всеобщей славе поэта. С какой бы стати завистники стали нападать на того, кому не в чем завидовать? Насколько, всё-таки, силён Пушкин! Два с лишним века спустя, его всё еще пытаются укусить завистники!

Небезызвестный Лимонов находит поэта «заурядным», к тому же ─ «лентяем»! Пушкин у него «никак не тянет на нашего национального гения».

«Поэзия Пушкина, удивительно верна русской действительности, изображает ли она русскую природу или русские характеры: на этом основании общий голос нарек его русским национальным, народным поэтом…» (В. Г. Белинский)

Лимонов о Пушкине: «Почему ленивый? Ну, съездил в Молдавию, к Раевскому на Кавказ, в Арзрум – и всё! За 37 лет. А ведь в его время были настоящие бродяги и авантюристы!»

Бродяги скитаются без определённого занятия, а наш Пушкин трудился, как пчёлка. Некогда ему было бродяжничать, да бездельничать. Поэт служил в Коллегии иностранных дел, а это ни много ни мало по сегодняшним меркам ─ Служба внешней разведки России. Переводчик, историограф, поэт, драматург и прозаик, Пушкин, за свою короткую жизнь, помимо службы на государственном поприще, написал гусиным пёрышком 16 томов сочинений, и каких сочинений! Нашли же лентяя! Смешно. К тому же, как известно, Пушкин был невыездным. Он подавал прошения на имя царя с просьбой выехать за границу, но они были отклонены по известной причине: слишком много знал, работая в Коллегии иностранных дел, имел доступ к архивам. К тому же молодой Пушкин симпатизировал декабристам, среди которых были его друзья: Пущин и Кюхельбекер, хотя сам Пушкин декабристом не был. «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел». До конца жизни Пушкин находился под полицейским надзором. О каждом своём перемещении он обязан был давать жандармам отчёт. А как жаль, что не осуществилась его мечта побывать за границей!

Лимонов о Пушкине: «…его поддержал большой литератор Достоевский, выпихнув в первый ряд». Прежде его «выпихнул в первый ряд» народ, а народ – не дурак, не станет двести лет подряд читать слабое, некрасивое, глупое. Время, как сито, отсеивает самородки, а мелкое, незначительное проскакивает сквозь него и уходит в небытие.

Туда же – Н. Гуданец1515
  Гуданец Николай Леонардович ─ Член Союза писателей Латвии.


[Закрыть]. Он, конечно, Леонардович, но далеко не да Винчи. Усердно выискивает, как он выражается, «всяческие огрехи, щедро рассыпанные по строкам» Пушкина. Резонёрствует, разбирая стих поэта «…можно было бы урезать вдвое, к вящей стройности и выразительности стихотворения в целом». Эко вас занесло, батенька! «Совершенное поэтическое произведение именно тем совершенно, что оно содержит в себе ровно всё то, что должно содержать: к нему ничего нельзя прибавить, от него ничего нельзя отнять. Таковы и суть в огромном большинстве творения Пушкина» (Владислав Ходасевич)

Язвительность, мрачная злобность Гуданца, его выпады в адрес Пушкина настолько «фантастичны», как справедливо заметил Борис Суслович1616
  Статья Бориса Сусловича «Дмитрий Писарев II, или о пушкинисте Николае Гуданце»


[Закрыть], что не воспринимаются, как нечто серьёзное, способное навредить Пушкину. То, что пытается внушить нам Гуданец, отскакивает от Пушкина бумерангом в самого Гуданца.

Бессилие Лимоновых и Гуданцов перед гением поэта, перед нашей большой любовью к нему очевидно. Как ни стараются, всё ж не доплюнут ─ уж очень высоко над ними поэт. «…Сами завистники не смели отказывать ему в таланте; другие искренно дивились его чудным стихам, но немногим открыто было то, что в нем было, если возможно, еще совершеннее, – его всепостигающий ум и высокие чувства прекрасной души его…» (Ф. Ф. Вигель)

Похоже, его недруги, живущие в наши дни, тоже решили погреться в лучах гения. «Когда я стал спрашивать: на каких основаниях так громко они восстают против убитого? – мне отвечали, – вероятно, чтобы придать себе более весу» (Из объяснения корнета лейб-гвардии Гусарского полка, Лермонтова, арестованного за стихотворение «На смерть поэта»). «Некоторые из коноводов нашего общества, в которых ничего нет русского, которые и не читали Пушкина, кроме произведений подобранных недоброжелателями и тайной полицией, не приняли никакого участия во всеобщей скорби. Хуже того – они оскорбляли, чернили его …для Пушкина не находили ничего, кроме хулы», – писал князь Вяземский вскоре после смерти поэта.

Поэзия Пушкина – уникальная сокровищница русского слова. «В самом деле, никто из поэтов наших не выше его… Пушкин есть явление чрезвычайное…», – писал Н. Гоголь. «Чувство красоты развито у него до высшей степени, как ни у кого» (Л. Толстой), «Человек откликается на поэзию Пушкина. Она вечна» (Д. Лихачёв)…

Глава 15. Любовь – чувство дестабилизирующее

«Ревнивец всегда знает больше, чем правду», – писал Гарсиа Маркес. Григорий вынуждал меня оправдываться. Если, по независящей от меня причине, я не выходила в интернет, он начинал нервничать и сердиться. Его не устраивал ни один из моих доводов. Он постоянно держал меня в напряжении, пытаясь вызвать во мне чувство вины.

Казалось, если бы у него была возможность, он забрался бы в самые сокровенные уголки моей души, мозга, поработил бы всё моё существо, не оставив мне и намёка на свободу. Его ревность способна была поглотить нас обоих, а его упрёки и обвинения были невыносимы. Есть ли смысл ревновать того, кто стремится к тебе же, не к другому?! Ведь если одного из нас надо будет удерживать насильно возле себя, то ничего не останется, как расстаться, иначе пропадёт не только радость общения, но и сам смысл совместной жизни.

Григорий писал, что пять лет назад у него умерла от инсульта жена. Она была красива и моложе его на 5 лет: «Проехала со мной, идиотом, всю границу по периметру…» Он мучил её ревностью, и теперь, не в силах изменить прошлое, казнил себя за это. Молодая, здоровая женщина умерла от инсульта. Есть над чем задуматься.

Ревнуя, Григорий надумывал небывалое. Его мощный накат подавлял на расстоянии. Он невольно заставил меня вспомнить всё, что я когда-либо слышала или читала о ревнивцах. Перед моими глазами встал, разъярённый ревностью, шекспировский Отелло, погубивший любимую, ни в чём не повинную Дездемону, герой «Крейцеровой сонаты» Л. Толстого, который в припадке ревности загнал нож в свою жену, мать его пятерых детей. И это был не дикий невежественный, а образованный, умный человек.

Удивляет собственнический инстинкт ревнивца. Жена, в его понимании, сама себе не принадлежит, а полностью находится во власти мужа, как всякая другая его вещь. Такая ревность способна погубить самое чистое и большое чувство.

Но чудесна была «живая вода» Григория после очередной вспышки ревности, когда он успокаивался, убеждался в безосновательности своих подозрений и успокаивал меня, находя для этого единственно нужные слова. Поистине, слово – это самый сильный наркотик из всех, какие изобрело человечество.

Он возвращал к себе чувства с небывалой силой. «Привет, особенная! Ты просто прелесть! Умница! Доброе тебе утро, милая! Ты стала мне близка…» и ещё говорил и писал много искреннего «мёда», уверяя в том, что ревнует оттого, что мы далеки друг от друга физически.

Почувствовав себя прощённым, он никогда больше не возвращался к предыдущему недоразумению. Будто ничего между нами не произошло. Но было, было в нём то, о чём он писал: «Моя главная черта – доброта. Бываю нетерпелив, вспыльчив, но быстро отхожу. Иногда резок – после этого неловко…»

Странное, противоречивое чувство возникло у меня к нему: очарованность его обаянием, умом, добротой, какой-то непосредственной детской нетерпеливостью с одной стороны, с другой – горечь из-за его недоверия, неприятное напряжение, в котором он держал меня, почти не давая расслабиться. Он приносил мне, то радость, то боль, уверяя, что в контрасте чувств только и возможна настоящая жизнь. Меня то, как магнитом, тянуло к нему, и я вся превращаюсь в поток нежности, то он вызывал во мне негодование и обиду. «Любовь – чувство дестабилизирующее», – писал мне Григорий. Чувствуя на расстоянии мои сомнения, успокаивал:

– Всё будет хорошо. Я многое понял, готов к новым отношениям, к душевной работе. Я нормальный, не думай плохо. Ты мне нужна. Надо просто решить для себя, он мне нужен или нет, мне с ним комфортно или нет, вот и всё!

Но я чувствовала к нему одновременно и то, и другое: он был необходим мне и пугал, отталкивал меня своей ревностью. Я стремилась к нему и отвергала его одновременно, чувствуя, что он забирает мои душевные силы. Мне с ним было, то трудно и беспокойно, то весело и радостно. В конце концов, как утверждает известный проповедник, психолог и писатель, Марк Гангор: «Брак становится счастливым не потому, что супруги так здорово ладят друг с другом, а потому, что они упорно преодолевают те места, где они не ладят». Я чувствовала неподдельно серьёзный настрой Григория.

***

Читая сообщения моих новых гостей на сайте, я начала узнавать в них Григория. И хоть, кроме интуитивных ощущений больше ничем не могла доказать это, была почти уверена в том, что эти письма писал он. Совпадения в манере выражать мысли, алгоритм мыслей – как он не старался, иногда выдавали его. Валерий надевал то одну, то другую маску и пристально изучал меня. Это было неприятно. Я готова была честно ответить на все его вопросы, но открыто, без маски. Однако такой была его тактика.

Он относится к тем людям, которые никогда, никому не открываются до конца. С ним всегда недостаёт его искренности. Он чётко определяет границу общения, которую невозможно переступить. Входишь в этого человека, пытаешься сделать ещё шаг навстречу ему, но, стоп, verbotene Zone! (с нем. ─ запретная зона). Мягко, но уверенно и настойчиво он уведёт тебя в другом направлении. Ты отчётливо чувствуешь это и безоговорочно отступаешь, понимая, что пробиваться дальше в него бессмысленно. С таким человеком остаётся одно – никогда не переступать установленной им границы.

Я стала вести себя по навязанной мне схеме, не давая Григорию понять, что разгадала его действия с масками. Старалась быть предельно честной в своих ответах на его вопросы как, если бы он спрашивал меня открыто.

При этом со своей «родной» страницы, он становился всё нежнее, охапками дарил виртуальные цветы, присылал красивую музыку с романтичными комментариями. И, наконец, написал мне на телефон: «Ты – девочка правильная… Ты мне нужна! Тебя хочу… рядом с собой. Вижу одну хозяйку в доме», – и затею с масками оставил.

Нас с Григорием разделяло расстояние почти в пять тысяч километров. Это не добавляло нам оптимизма. У обоих давно возникло естественное желание увидеть друг друга. «Странная штука интернет. Сначала влюбляешься в душу человека, а потом сходишь с ума от желания прикоснуться к телу любимой души» (из интернета, автор слов не установлен).