Читать книгу "Ни единою буквой не лгу…"

Река жизни течёт, не останавливаясь, уже не такая стремительная и полноводная, как в молодости, но умудрённая трудным опытом и спокойная. Надо жить дальше. Наше счастье заключается и в нас самих, в нашей способности видеть, мыслить, чувствовать. Главное – не завышать ожидания.

Жизнь порой заходит в тупик. К чему приведёт тот или иной наш шаг, мы никогда не знаем наверняка. Мы только мучительно ищем правильное решение, находясь во власти самых разных жизненных обстоятельств. Слава богу, хоть и оставляя болезненные зарубки на сердце, время всё-таки лечит, постепенно освобождая нас от страдания, притупляя его.

***

Всё уходит. Когда-то была семья, дом, построенный моим отцом. В нём выросла я и моя сестра, и брат. Были молодыми, сильными, красивыми мои родители. …Мне 5 лет. По вечерам мама, придя с работы, ловко и быстро готовила ужин для семьи. Из кухни вкусно пахнет пирожками с картошкой и компотом из сушёных яблок. В доме только мама и я. Она занята на кухне. В зале верхний свет выключен, но зал мягко освещается слабым жёлтым светом, работающего радиопроигрывателя «Жигули», из него льётся песня «Морзянка», которую задушевно поёт Владимир Трошин, и мне представляются далёкие бескрайние снега, палатки, звёздное небо…

Поет морзянка за стеной веселым дискантом,

Кругом снега, хоть сотни верст исколеси.

Четвертый день пурга качается над Диксоном,

Но только ты об этом лучше песню расспроси.

Палатки звездами мохнатыми усеяны —

Их дальний свет в своем ты сердце не гаси.

Я тоже мог бы рассказать тебе о Севере,

Но только ты об этом лучше песню расспроси.

В доме и на сердце тепло и уютно. Потрескивает растопленная мамой контрамарка66
  Контрамарка – круглая железная печь. Своими горячими боками она обогревала сразу: спальню родителей, зал и детскую.


[Закрыть]. Возвращается из школы моя старшая сестра (брат ещё не родился), потом приходит с работы папа, от него приятно пахнет морозом. Он шутит, улыбается, рассказывает, как прошёл его рабочий день. Все вместе мы садимся за круглый стол ужинать.

На Новый год папа приносил пушистую, ароматную ёлку и пахучие, сладкие мандарины. …Это был наш быт, наши семейные традиции… Запах дома моего детства, мамина улыбка, папины ласковые, сильные руки… Всё ушло: и чудесные мамины флоксы в просторном цветнике, и душистая высокая акация со скворечником, который сделал папа в солнечнее воскресное утро, и скворцы будили нас на рассвете своими трелями. Всё ушло, оставив в памяти только ароматы и неповторимые ощущения. Дом давно продан. Мама, папа, сестра – их уже нет. Они остались только в моей памяти и на семейных фотографиях. Всё уходит.

Глава 8. …у меня ни роста, ни веса

Как-то, знакомясь в очередной раз с анкетами пользователей, я обратила внимание на приятное лицо. Борис, 57 лет, не женат. Цель пребывания на сайте – создание семьи. Красивые, умные, серые глаза. Седеющие на висках волосы, аккуратные небольшие усы. Читаю автопортрет: сдержан в проявлениях, занимается спортом, любит музыку, оптимист – замечательно. Общими у нас с ним оказались не только жизненные ценности, но и музыкальный вкус, и предпочтения в еде, кроме того, мне понравилась его внешность.

Правда, его девиз – известные слова Наполеона «Сначала надо ввязаться в серьёзный бой, а там уже видно будет» – показался мне авантюрным, но в целом образ этого мужчины вызвал у меня симпатию. Я написала небольшой положительный отзыв на его автопортрет. Пришел ответ: «Здравствуйте! Вы невнимательно прочли мою анкету, у меня – ни роста, ни веса. Извините!» На рост и вес в его анкете я и в самом деле не обратила внимания. Снова зашла к нему на страницу, его рост – 164 см, при моём – 170 см.

Рост Наполеона составлял 163 сантиметра, Пушкина – 160, Юлия Цезаря – 160, но это не помешало им пользоваться большим успехом у женщин, в том числе, высоких. Больше писать Борису расхотелось. Вспомнился светлый образ Нонны Мордюковой: «Хороший ты мужик, но… не орёл!»

Вскоре пришло сообщение от молодого человека 27 лет:

– Привет, обаятельная! Встретимся? Такая вольность с женщиной, значительно старше по возрасту, неприятно задела. Молодые люди этих лет ассоциируются у меня с моими учениками, сыном, и уж никак иначе. Да, уж, всё течёт, всё меняется.

Ещё каких-то 100—150 лет назад (с точки зрения продолжительности человеческой жизни, согласитесь, немного) женщины рожали по 12—14 детей. За примерами далеко ходить не надо, всё наше, родное. Мать Н. В. Гоголя, Мария Ивановна, была отдана замуж в четырнадцать, и в течение двадцати лет супружества родила двенадцать детей. Девять лет своей жизни она ходила беременной. Супруга Л. Н. Толстого, известная Софья Андреевна, в течение двадцати пяти лет родила тринадцать детей. Трое – погодки, между остальными детьми разница в 2—3 года. Последнего сына она родила в сорок четыре года.

Не удивительно, что рождая много детей, женщина быстро увядала, отдавая жизненные силы своим многочисленным «побегам», и в сорок лет выглядела уже сильно постаревшей. Теперь, в большинстве случаев, желанный вариант для семьи – двое детей. Потому сегодня многие женщины и в свои шестьдесят сохраняют красоту женских форм, оставаясь привлекательными.

Всё течёт, всё меняется. То, что когда-то считалось нормой, не вписывается в сегодняшний день. Что такое женщина в четырнадцать лет в наше время? Это подросток, ещё только формирующийся и в половом, и в умственном развитии. Всё должно вызреть, прежде чем осуществить своё предназначение. Может ли бутон дать зрелое семя? Для этого, сначала, он должен расцвести в цветок.

Меняются времена, наука и техника стремительно движутся вперёд. Хорошо бы Пушкину иметь современный мобильный телефон, быстрый, комфортный внедорожник. Вёрсты, письма, лошади – для него ли, горячего, эти ритмы?! …Всё меняется.

Дожили и до суррогатного отцовства. Мужчина здоров, состоятелен, но как-то не складывается его личная жизнь. А ему хочется почувствовать себя отцом. Что ж – это хорошее, здоровое желание нормального мужчины. Но как решается вопрос! Он находит для этого суррогатную мать, которая вынашивает в себе его будущего ребёнка. И вот настаёт срок, и счастливый отец получает, как новенький костюм из ателье, готового ребёнка.

Сколько мыслей о себе любимом, а ребёнка лишил главного – родной матери! Народная мудрость гласит: «Без отца ребёнок наполовину сирота, а без матери – полный». Однако продвинулись.

В общем, молодому человеку, предложившему мне встретиться, я отказала – не мой тип взаимоотношений, а с сайтом «Знакомств» покончила навсегда.

Глава 9. Глеб

Длительное одиночество снова загоняет меня в интернет, и я продолжаешь искать собеседника, единомышленника, друга. С Глебом мы познакомились в социальной сети «Мой мир» через комментарий к фотографии. На ней – юг, пальмы и славный медвежонок на цепи, с которым его хозяин предлагает прохожим сфотографироваться.

Нам с Глебом оказались одинаково ненавистны те, кто лишает животных свободы. Чудовищная затея ─ использовать животных и птиц в фотобизнесе. Поистине, дикий и бездушный способ обогащения. Чтобы были спокойнее, животным вводят психотропные вещества, а чтобы реже мочились, им подолгу не дают пить. Сдерживая рост медвежат (с большим медведем хлопотно и небезопасно), их, вместо молока, поят подслащённой водой. Маленьким тигрятам, добытым браконьерами на Дальнем Востоке, выбивают зубы, вырывают когти – «гуманный» способ обезопасить себя и отдыхающих. Вы задумывались когда-нибудь над этим, видя, как вам назойливо предлагают сфотографироваться с маленьким хищником?

Обратите внимание, как горе-фотографы обращаются с подневольной живностью. Обезьянка, которую весь день заставляют садиться на плечи, голову, руки отдыхающих часто получает от хозяина болезненные затрещины за нервозность, а как ей не быть нервозной? Утомительное и однообразное многочасовое занятие, часто на жаре, жажда, невозможность вырваться на свободу. Что это, как не жестокая эксплуатация животного?

С окончанием курортного сезона животных-«фотомоделей» жестоко убивают. Содержать их зимой, до нового сезона, накладно. Выгоднее с наступлением тёплых дней купить другую «фотомодель». Всё «просто».

Крупный разноцветный попугай привязан верёвкой за лапу к металлической перекладине, возле которой сидит хозяин. С попугаем тоже предлагают сфотографироваться, безмятежно прогуливающимся гражданам. Несчастный попугай весь день истошно кричит. Но какое дело до него отдыхающим?! Есть ли, пить ли он хочет или просит прохожих спасти его от тяжёлой неволи? Мы видим жестокое обращение с животными, но вынуждены, испытывая муки совести и жалость к ним, и сознавая свою беспомощность, проходить мимо. Мы не в силах помочь этим животным и чувствуем себя соучастниками преступления.

В чудном сочинском Адлере, возле престижных отелей для отдыхающих, дни напролёт под оглушительную музыку и резкие окрики, дрессировщики демонстрируют шоу с дельфинами. Дельфинов заставляют выполнять разные трюки, забавляя зрителей. Шоу повторяются несколько раз в день, умных животных эксплуатируют на износ. Перед выступлениями их не кормят, чтобы были послушными. Изголодавшееся животное проделывает невозможное за незначительную порцию еды – то, что несвойственно дельфинам в природе, в том числе – прыжки через пылающий обруч. И это называется увлекательным шоу! Одни развлекаются, другие мучаются.

В передвижных дельфинариях дельфинов держат по несколько суток в ящиках со зловонной водой, сильно загрязнённой их мочой и фекалиями. Дельфины болеют, слепнут, но хозяин старается выжать из дельфинов всё возможное, получить максимальную прибыль с животного. Дальше, как правило, отработанные животные преждевременно умирают.

Дельфины на свободе, в открытом море, проплывают до 70 км в день и погружаются в воду на глубину более 100 метров. Дельфинарий для них ─ тесная тюрьма. На воле, в море, вода солёная, а в дельфинарии – хлорированная, пагубно влияющая на здоровье дельфинов. В естественных условиях дельфины живут в среднем 50 лет. В дельфинарии – только 15. На шоу используются умнейшие афалины – дельфины, занесённые в красную книгу! И какова мораль этого предприятия? А нет здесь никакой морали, кроме наживы, коммерческой выгоды.

Не менее чудовищна затея с зоопарками – тюрьмами для животных, в которых они томятся, проживая всю жизнь в неволе. Целыми днями им нет покоя от толпы развлекающихся зрителей. Медведь исступлённо ходит часами взад-вперёд по клетке или хуже того, вынужден сидеть дни напролёт в бетонном мешке без крыши. Лев отрешённо лежит, отвернувшись от назойливых посетителей. Обезьяна неистово мечется по металлическим прутьям решётки или грызёт её зубами, пытаясь вырваться на свободу.

Мало того, появился новый вид зоопарков – контактный («щупатель-ный»). Животные находятся в постоянном стрессе, не имея возможности укрыться, отдохнуть от бесконечных посетителей, которых в день проходит до тысячи, и каждый из них трогает животное. Качество жизни зверей в зоопарках, в основном, неудовлетворительное; они мёрзнут на бетонном полу, живут впроголодь. За больное или погибшее животное ни с кого нет спроса.

Напрасно пытаются оправдать существование зоопарков их хозяева. уверяя, что зоопарки несут образовательную функцию для взрослых и детей. Сегодня есть масса возможностей увидеть представителей животного мира без помощи зоопарка. Тюрьмы для животных под названием «зоопарк» должны прекратить своё существование. Они рождают в людях уверенность в том, что животных можно пленять и безнаказанно заточать в неволю, халатно относиться к их здоровью, убивать.

Зоопарки, цирки – это примитивная, дикая и жестокая индустрия развлечений средневековья, построенная на истязании и неволе животных. «На самом деле положение животных ещё хуже, чем вы себе могли представить. Всё дело в том, что дикие животные живут в природе скрытно, подчиняясь инстинкту самосохранения, поэтому само пребывание на обозрении толпы для них является сильнейшим стрессом. Выполнение противоестественных трюков для дикого свободолюбивого животного крайне унизительно и достигается за счёт его сломанной воли. Так, например, в Таиланде и ЮАР отловленных в природе диких слонят, предназначенных для цирков, подвергают ежедневным побоям и содержат прикованными в течение нескольких месяцев, пока из горделивого в дикой природе животного с помощью страха перед наказанием не получится безвольное, безропотное существо»77
  Из статьи «Свободу животным – узникам цирков и зоопарков!», с сайта «Центр защиты прав животных «Вита».


[Закрыть].

Достаточно заглянуть за кулисы цирка, чтобы понять изнанку весёлого зрелища на арене. Простому смертному не увидеть закулисье цирка, но сотрудникам Центра защиты прав животных «ВИТА» удалось снять на видео истинную картину жизни животных в цирке ─ насилие, непомерную жестокость, зверство человека по отношению к животным.

«Чтобы заставить медведей ходить по проволоке, их избивают длинными металлическими прутьями до тех пор, пока они не начинают визжать от боли и обливаться кровью. Многие животные после этого бьются головой о стенку от невроза, а некоторые погибают.

Во время цирковых номеров со слонами дрессировщик всегда держит в руках стек, конец которого украшен цветком. Зрители видят только красивый внешне жест: укротитель изящно взмахивает рукой, и слон идет за цветком, куда надо. К несчастью для животных и зрителей и к счастью для дрессировщиков, под цветочком не виден острый крюк, который при неповиновении слона тут же впивается ему в ухо. Вот почему у цирковых слонов уши часто бывают разорваны. А, между прочим, уши у слона исключительно чувствительны к боли. <…> Самочувствие животных, состояние их здоровья, отнюдь не всегда берется в расчет. Например, лошадь с пораненной ногой пришпоривают как можно сильнее и гонят по манежу с такой скоростью, чтобы не было заметно, как она хромает.

А с цирковыми голубями тем более не церемонятся. Есть такой трюк: на ружье садятся голуби, потом из него раздается выстрел, но птицы, как ни в чем не бывало, остаются сидеть на месте. Так вот, чтобы они не пугались выстрела, их просто-напросто оглушают. Постоянно стреляют рядом с ними, и несчастные теряют слух»88
  «Цирк. Вам весело, а им – нет!», с сайта «Центр защиты прав животных «Вита» www.vita.


[Закрыть].

Как поступают с отслужившими в зоопарке и отработавшими свою жизнь на аренах цирка животными представить страшно. Их, больных и ослабленных, отдают в бродячие цирки, где с ними и вовсе не церемонятся. Там их не лечат, нещадно бьют, потерявших способность выполнять сложные цирковые трюки, вообще исправно работать, содержат в неотапливаемых помещениях, отдают на притравочные станции. Как же так, ещё несколько лет назад люди умилялись этим животным на арене цирка, а когда оно отслужило свой срок, стало больным и дряхлым, его отдали на растерзание молодым охотничьим собакам, обучая их охоте. Цинично, жестоко, бездушно… Всё увереннее звучит голос организаций, выступающих в защиту прав животных, за Международный запрет цирка с животными.

Полтысячелетия назад Леонардо да Винчи писал «Придёт время, когда люди будут судить убийцу животного так же, как убийцу человека». Сам же скупал живую дичь на базаре и возвращал ей свободу. Прошло пятьсот лет. …Доживём ли когда-нибудь до сознания Леонардо? Уясним ли сами, сумеем ли донести до сознания своих детей, что животные – это не игрушка, не развлечение. Завести домашнее животное, значит взять на себя полную ответственность за его жизнь; обеспечить ему достойное содержание без физических травм и психологических стрессов. Если уж родители решились купить детям животное, то не для забавы, как думают некоторые из них, а для формирования у ребёнка любви к животным, ответственности, бережного отношения к ним, для выработки умения самостоятельно ухаживать за животным.

У людей хватило сознания запретить человеческие зоопарки. В клетках и вольерах содержали туземцев: негров из африканских племён, американских индейцев, эскимосов с полярного побережья Северной Америки. Устроители называли человеческие зверинцы «этнологической экспедицией», тоже пытаясь обосновать их существование с точки зрения расширения кругозора европейцев, а не прибыльностью этого бизнеса.

Взрослые и дети из далёких племён, как и животные в зверинцах, были лишены свободы. Им так же, как зверям, посетители кидали еду или просовывали её между прутьями решётки. Европейцы бесстыдно пялились на обнажённое естество аборигенов. Но наконец осознали дикость, жестокость и аморальность этого развлечения.

Тянулось это безумие до 1958 года. Справедливости ради надо заметить, что в Советском Союзе подобное было немыслимо. Насколько выше европейского поднялся моральный уровень советского человека! Давно пришла пора покончить и со звериными зоопарками – диким пережитком прошлого.

***

Но вернёмся к Глебу. На одной из его фотографий Глеб рисует портрет с натуры, а вокруг него толпятся прохожие разного возраста, остановились и наблюдают за его работой. Видно, что их присутствие не мешает Глебу. Мне захотелось взглянуть на его рисунки.

Глеб прислал файл с портретом девушки, выполненный им карандашом. Лицо на портрете дышало жизнью. Выразительные глаза девушки задевали за живое. Лёгкая, подвижная линия рисунка. Это было по-настоящему красиво. Глеб не профессиональный художник, но у него – способности к рисованию и большое трудолюбие. В годы перестройки он подрабатывал, рисуя портреты с натуры.

У нас с Глебом завязалась переписка. Он поведал мне, что после школы год работал, потом поступил в высшее зенитно-ракетное училище ПВО, успешно закончил его, получив профессию инженера─электронщика. По окончании училища Глеб семнадцать лет служил на точках. Всего три коротких слова: «служил на точках», а сколько они вместили в себя!

«На точках моя работа заключалась в поддержании одной из систем зенитного ракетного комплекса в исправном и боеготовном состоянии. Это – настройка и устранение возникающих неисправностей, подготовка солдат-операторов. После дополнительной подготовки и получения допуска, принимал участие непосредственно в боевой работе. На разных этапах службы это были обязанности начальника дежурной смены, офицера наведения, начальника расчёта (руководитель боевой работы). Честно говоря, было очень тяжело. Ведь свои обязанности мы выполняли «через не могу»… Американцы говорят: «Сделай или умри!». Нам говорили: «Умри, но сделай!» Даже гибель не являлась уважительной причиной, не говоря уже о «каком-то» здоровье.

В моём роде войск была специфика угрозы нанесения противником ядерного удара. Поэтому ответственность была запредельной. Время пуска дежурных ракет, для дежурных дивизионов (точек), составляло максимум шесть минут с момента объявления тревоги. То есть, услышав сирену, я должен был проснуться, одеться, добежать до стартовой позиции (примерно 300 – 400 метров), занять рабочее место и войти в работу комплекса, который уже был включён дежурным сокращённым расчётом. После проведения контроля аппаратуры, необходимо было осуществить поиск, обнаружить цель и быть готовым нажать кнопку «Пуск».

На всё это – шесть минут. Дисциплина была жёсткой, время измерялось секундами. Крылатая ракета противника имела скорость до 1000 метров в секунду, то есть, за одну минуту пролетала 60 километров. Если у оперативного дежурного часы имели неточность более 15 секунд, его снимали с дежурства и наказывали по служебной и партийной линиям. Сама боевая работа проводилась в полной темноте, чтобы посторонним светом не слепить (засвечивать) экраны. Светились только шкалы приборов и крошечные контрольные лампочки.

Все движения расчёта выверялись и тренировались многими часами. Права на ошибку не было. Даже опытные офицеры, вернувшись из отпуска, тренировались и сдавали зачёты на допуск к работе. Постоянная угроза применения ядерного оружия обусловливала полное самоотречение офицеров.

Сколько раз при возникновении неисправности я, экономя время, не надевал защитный костюм, отключал все блокировки и работал, получая мощное СВЧ-облучение99
  Сверхвысокочастотное облучение необратимо вредит человеческому организму.


[Закрыть]. Так же поступали и другие. Но солдатами не рисковали, никогда. В таких случаях солдат прогоняли в безопасное место. Об отдыхе или приёме пищи и говорить было неприлично. Мы никогда не считали свою работу героической, никогда не думали об этом.

Техника была сложной, достаточно изношенной, часто ломалась, и нужно было восстанавливать её в любое время суток, не считаясь ни с чем. А вдруг сейчас полетит противник с ядерным оружием на борту?… Умри, но сделай!»

Читая строчки Глеба, я невольно думала о том, как дорого обходились безмятежный сон и покой людей нашей страны. Будь иначе, и противник легко нарушил бы его.

Глеб с горечью писал мне об одной из тяжёлых страниц своей памяти. «Этот груз навсегда повис на моём сердце. В те годы мы сами рвались на войну в Афганистан ─ исполнить интернациональный долг, ещё не понимая всей гнусности этой войны. Понимание пришло позже…

Мне довелось набирать группу призывников для Афганистана в Чарджоу (город в Туркмении). То, где они будут служить, являлось тайной. Я должен был говорить, что везу их для службы в Ташкент. Я тщательно их отбирал. Выбраковывал с малейшими нарушениями здоровья, мягких и добрых ребят, единственных сыновей у родителей. Я вынужден был смотреть в молящие глаза их матерей, которые допытывались: действительно ли их детей забирают не в Афганистан? И лгал им.

Призывников привёз в Ташкент, посадил на бортовые грузовики и повёз за город, где на пустыре располагался, обнесённый колючей проволокой, сортировочный лагерь. Завёл их в лагерь, а сам вышел через охраняемые ворота и уехал домой. В том и следующем году мы понесли в Афганистане самые большие потери». Читая сообщение Глеба, я вспомнила слова Главного военного советника в Афганистане, генерала армии, Александра Майорова из его книги «Правда об Афганской войне»: «…с какой стороны я ни подходил бы к этой войне, с трудом нахожу то блистательное, или просто положительное, о чем хотелось бы написать…»

Глеб поведал мне о своей болезни. «С точки зрения здоровых людей, я не вполне нормален. А может быть, вследствие перенесённой болезни во мне открылись способности, которыми не обладают обыкновенные люди? У меня энцефалопатия второй степени, вызванная давно перенесенным, практически на ногах, менингитом.

В 70-х годах я служил в Забайкалье на «точке». Дело было зимой. У меня возникли ужасные головные боли, от которых я просто выл. Но в течение нескольких суток, из-за метели, ко мне не могли приехать медики. Когда начальник медполка все же смог к нам пробиться, мне уже стало легче. От госпитализации я отказался, меня некем было заменить. Начмед сказал, что по симптомам похоже на менингит, точнее без обследования сказать не смог, но раз я живой, и мне уже легче, значит, буду жить и дальше.

Я забыл о том случае на много лет, пока недавнее обследование не выявило энцефалопатию. Врач сказал, что это последствие когда-либо перенесенного инфекционного воспалительного процесса в мозгу. Вот тогда-то я и вспомнил…

Например, я могу достаточно произвольно видеть и слышать то, что происходит в других местах. Вижу в режиме реального времени; если у нас ночь, то и европейские страны тоже вижу ночными. А вот Америку – дневной. Я не могу точно выбрать место, только континент. Реже страну.

Будучи невидимым, могу подсаживаться за чужие столики в кафе, слоняться в толпе, прислушиваться к чужой речи (именно по ней и понимаю, в какой стране нахожусь), наблюдать за жизнью незнакомых людей. На одном месте подолгу удерживаться трудно, и я продолжаю скользить (или лететь) дальше.

Однажды мне удалось увидеть параллельные миры, и я переходил из одного в другой, стараясь не потерять из виду свой собственный. Было очень интересно и немного жутко. Боялся не вернуться в свою реальность. Я видел, что реальность в них в чем-то иная, чем наша. И чем дальше я уходил, тем заметнее были эти различия. Это случилось еще до того, как я узнал о научной гипотезе параллельных Вселенных. Когда я рассказал об этом своим близким, один сказал, что мне надо отдохнуть, другой – что мне необходимо проколоть церебролизин».

Я смотрела на фотографию Глеба и думала, что же ответить тебе, замечательный мой подранок, искалеченный за повышенное чувство долга, преданность делу, верность Родине, за мирные будни наших людей? А может быть, гипотеза параллельных Вселенных – это вовсе не гипотеза, а наша реальность, объективно существующее явление в нашей жизни, и Глеб, в силу обстоятельств, на самом деле обладает уникальными способностями? Невозможно отрицать то, чего не знаешь наверняка.

Из-за болезни Глеб уволился с военной службы, выйдя на минимальную пенсию. После чего он, офицер запаса с подорванным здоровьем, отец семейства из пяти человек, встал перед вопросом – как достойно содержать семью? Подработки рисованием не хватало. Его диплом инженера-электронщика, в перестроечные 90-е, оказался невостребованным.

Глеб устроился сторожем в краеведческий музей. В свободное от работы время он учился ювелирному делу и дома изготавливал из полудрагоценных камней ювелирные украшения на продажу. Надо было как-то выживать, а в нём продолжал жить художник.