Читать книгу "Тенгинский полк на Кавказе. 1819-1846. Правый фланг. Персия. Черноморская береговая линия"

Однообразно потекли дни за днями. Крепостные работы, фуражировки, стычки с неприятелем поглощали все время; в свободные часы войска занимались строевыми учениями. Офицерство наше по вечерам развлекалось картежной игрой, купаньем в море, иногда пускались в танцы под звуки полковой музыки, которая в то время считалась лучшей в дивизии.

«Любо вспоминать, – говорит современник, – наши вечерние пиры на Кавказе, после дневных трудов; наши мирные беседы, в прохладе очаровательных ночей востока, когда месяц чудным своим светом озаряет небо, море, горы и небольшой наш стан, и небольшое наше общество, небрежно раскинувшееся на бивуаке, на берегу игриво зыблющегося моря. Приятно вспоминать, как звуки наших вечерних песен, бывало сливались

с ленивыми плесками спокойного моря, ласкавшего берега свои и, разносясь по дали его, исчезали, погнавшись за далеким эхом. Много чувств веселило тогда душу: ум искрился множеством мыслей и взаимная передача их друг другу разнообразила, веселила вечерние беседы наши»[191]191
  Н.М. «Воспоминания о Кавказе 1837 года». Библиотека для чтения 1847 г., стр. 72.


[Закрыть].

Здесь нужно заметить, что экспедиции 1834, 35, 36 и 37 годов имели громадное значение для тенгинцев. Совместные походы четырех действующих батальонов сблизили всех между собою и общество офицеров постепенно начало слагаться в одну тесную семью, чего не замечалось во время службы на кордоне Кубанской линии. Немало этому конечно способствовала и обаятельная личность командира полка Василия Алексеевича Кашутина. «Все любили его, – говорит Филипсон в своих записках, – за доброту, беззаветную храбрость и радушное гостеприимство, выражавшееся часто большим количеством бутылок портеру. Он сумел сплотить вокруг себя общество офицеров и сгладить рознь существовавшую первое время между офицерами Тенгинского и бывшего Крымского и Козловского полков. Вообще какая-то добрая закваска держалась у тенгинцев, несмотря на быстрые перемены и общества офицеров, и нижних чинов. Между офицерами было немало кутил, но старшие берегли молодежь и честь полка»[192]192
  Записки Филипсона.


[Закрыть].

К началу сентября все работы были уже окончены. Вновь возведенное Михайловское укрепление имело ширины около 60-ти, длину 200 сажен. Фигура его отчасти напоминала треугольник; на середине фасов, обращенных к Тешепсу и к Кавказским горам имелось по одному небольшому бастиону с закруглением; подобный же бастион сделан и в остром угле укрепления со стороны моря. На западном фасе, к реке Вулану, устроен был бастионный фронт с куртиною, и тут же находились ворота. Окружающая местность почти нигде не командовала укреплением; профиль бруствера имела почти на всем протяжении высоту от 7-ми до 8-ми футов и только вал, обращенный к горам, для предохранения гарнизона от тыльных выстрелов доходил до 16-ти футов. Впереди бруствера имелся сухой, повсюду фланкированный ров, глубиною в 6 футов, при достаточной ширине. Для совершенного прикрытия рассыпанных по банкету людей от фронтальных неприятельских выстрелов, во всю толщину вала, за неимением туров, возведена была из сырцового кирпича стена высотою почти в 4 фута, с прорезанными в ней бойницами, доходившими до самой кроны бруствера. Наибольшая высота вала с этою бойничною стеной достигала 29-ти футов. Оборона была организована таким образом, что в любую точку в ста саженях от укрепления направлено было не менее, как тридцать ружей. Артиллерийские орудия стреляли в поле через банк, и только для тех, которые фланкировали ров, имелись амбразуры. Грунт под укреплением был каменисто-глинистый, весьма твердый; со стороны р. Тешепса, при начале еще рытья рва, встретился песчаный плитняк, которым впоследствии обложена была внутренняя крутость бруствера. В северной части укрепления пробовали вырыть колодезь, но так как на 5-ти саженях глубины воды в нем не нашли, то вывели под валом и далее зигзагообразный спуск к р. Тешепс в 6 футов глубиною, выход из которого прикрывался люнетом, расположенным на левом берегу реки. Из вынутой земли рва спуска набросан был небольшой вал к стороне неприятельских выстрелов. Все постройки для размещения гарнизона, хранения имущества и припасов сосредоточены были в северной, более широкой части укрепления. Здесь же устроен был и пороховой погреб. В стороне, обращенной к морю, находились только офицерские флигели. Казармы и другие строения возведены были из дерева или сырцового кирпича и покрыты сверху досками и соломой[193]193
  Центральный архив при управлении начальника Владикавказской местной бригады, дело № 9824 по специальной описи.


[Закрыть].

Незаметно прошло время до первого сентября, когда почти все работы были закончены. «Во все это время погода совершенно благоприятствовала нам, – говорит один из современников, – она была постоянно хороша, за исключением нескольких дождливых дней, необходимых, впрочем, для растительности. Один только раз жестокая буря нанесла нам сильный вред. Еще с утра в тот день набегали облака, изредка гремел гром и перепадал крупный дождь. В полдень небо задвинулось темными тучами с каким-то медным отливом; ветра еще не было, но море уже всколыхнулось и, как будто какой-то глухой гул носился по воздуху. Скоро, однако, ветер взвыл, море вспенилось, застонало, ударил гром, хлынул дождь, блеснула молния, удар удвоился, повторился, разнесся по ущельям и новые удары за ударами, нагоняя друг друга, наполнили воздух треском и молниями. Дождь усилился и, казалось, что вместе с крупным градом он спешил залить пожары молний. Лес гнулся и трещал; палатки то летели в воздухе, то увлекались реками воды, стремившейся с окрестных гор. Весь лагерь был затоплен, все плыло: и лошади, и палатки, и столы, и балаганы! Люди кричали, суетились, а ветер выл, море бушевало, грозно вздымая мутные, черные волны свои. Это была ужасная буря, какой здесь никто из старых кавказцев и не припомнит! Небольшие речки, которые за полчаса еще так кротко бежали между зеленых кустов, разлились теперь сажен на пятнадцать и шипели, как разъяренные змеи. Лагерь казался архипелагом, где на возвышениях, как на малых островках, виднелись уцелевшие палатки, полуразрушенные зеленые балаганы и собравшиеся в пестрые толпы люди, лошади, верблюды и стада. Буря продолжалась четверть часа и мгновенно затихла. Облака разошлись, солнце радостно засияло; но море еще долго шумело, долго колыхалось, хотя ни один листок на дереве уже не шелохнулся – так стало спокойно в воздухе[194]194
  Н.М. «Воспоминания о Кавказе 1837 года». Библиотека для чтения за 1847 год.


[Закрыть].

2-го сентября, оставив в укреплении роту сапер и полк черноморских казаков для окончания работ, отряд Вельяминова выступил в Геленджик на царский смотр. Первые три версты обошлись почти без выстрелов, но, когда отряд свернул в одно из боковых ущелий и стал двигаться по откосу, круто обрывающемуся к реке, горцы уже поджидали нас; приходилось брать завал за завалом. Одновременно шапсуги сильно наседали на арьергард, где следовали кабардинцы – эти «черные шайтаны», которые каждый раз поднимали горцев на штыки. Первый день стоил нам 9 человек убитыми и ранеными 4-х офицеров и 48-ми рядовых. 3-го сентября достигли укрепления Новотроицкого, где и дан был войскам двухдневный отдых. Еще три дня марша, стоившие 120 человек, и отряд разбил палатки в 3-х верстах от Геленджика. До приезда Государя оставалось около двух недель; этим временем воспользовались, чтобы приготовиться к смотру: чистили ружья и амуницию, шили в полку форменные фуражные шапки с козырьками; в штабе устраивалась великолепная палатка, подбитая белым сукном с золотыми украшениями; артиллеристы готовили роскошный фейерверк.

Накануне приезда Государя задула бора. Сильный северо-восточный ветер, сорвавшись с вершин, поднял на воздух все палатки в лагере и многие из них унес в море. На следующий день, около девяти часов утра, едва на горизонте показались пароходы, войска выстроились в одну линию. Около часу дня с большим трудом баркас под императорским штандартом причалил к пристани[195]195
  См. картину Айвазовского.


[Закрыть]. При несмолкаемых залпах из орудий и радостных криках «ура!» Император Николай I с Наследником престола вступил на кавказский берег. После кратковременного отдыха началось представление официальных лиц. Когда Государь подошел к командиру Тенгинского полка полковнику Кашутину и Вельяминов назвал его фамилию, то Император спросил:

– Как же в журнале было написано, что при следовании на р. Пшад полковник был тяжело ранен в грудь?

– Так и было, Ваше Величество! – отвечал Вельяминов.

– Куда вы ранены?

– В грудь! – отвечал Кашутин и указал на место раны.

– Зажила рана?

– Зажила, но болит еще.

– Это его пятая рана, – сказал генерал Вельяминов.

– Шестая, ваше превосходительство! – поправил полковник.

– Куда же вы ранены? – спросил Государь.

– Шашкой в голову, кинжалом в руку, пулей два раза в грудь, в руку и в ногу, Ваше Величество! – и указал на все места ран.

– Се sont des gens de fer (Люди из железа – фр.)! – сказал Государь, обращаясь к графу Орлову[196]196
  Записки Бриммера. вып III.


[Закрыть].

По окончании представления начальствующих лиц, Император посетил раненого в эту экспедицию генерала Штейбена, затем пошел обходить батальонные и батарейные лазареты, приветливо разговаривая с больными. Поравнявшись с тяжело раненым рядовым Тенгинского полка Максимом Луценко, силившимся подняться, чтобы облобызать руку обожаемого монарха, Государь сел к нему на койку. Милостиво стал разговаривать о полученной ране и тут же после этого собственноручно положил ему на грудь Георгиевский крест за № 21942, носить который, однако, не суждено уже было бедному Луценко: он скоро умер!

На следующий день, в 12 часов, состоялся парад войскам. Тенгинцы стояли на правом фланге со своею музыкой.

Государь Император обошел линию, здороваясь с батальонами, держа все время руку под козырьком. Сильный ветер дул прямо в лицо; «мы с трудом, – говорит в своих записках Федоров, – стояли на ногах; держа ружье на караул левою рукою, приходилось правою придерживать фуражки, чтобы не лишиться их».

Обойдя фронт и распустив потом войска, Император вошел в палатку; через полчаса Он вышел оттуда и, став под ближайшим деревом, скомандовал: «Войска!… Дети!… Ко мне… кто как есть, в чем попало!..[197]197
  Записки Федорова. Кавказский сборник, т. III.


[Закрыть]).

Быстро со всех концов собрались нижние чины и тесным кругом расположились вокруг царственного Гостя; многие же влезли на деревья, чтобы лучше слышать слова Государя.

– А где у вас Конон Забуга? – спросил Государь об отличившемся в последней экспедиции унтер-офицере Кабардинского полка.

– Здесь, Ваше Императорское Величество! – и Забуга, в одном белье, кубарем скатился с дерева, под которым стоял Государь.

Николай Павлович, поцеловав его, сказал «Передай это твоим товарищам за их доблестную службу»[198]198
  Записки Филипсона.


[Закрыть]. Громкое «ура» служило ответом на милостивые слова и не одна слеза радости скатилась украдкой по загоревшим лицам закаленных в боях солдат.

Государь уехал. Военные действия в этом году приказано было закончить и войска 25-го сентября выступили на зимние квартиры; песни, звуки музыки и бубна не смолкали в протяжение всего обратного пути и почти никто не обращал внимание на горцев, которые лихо гарцуя вокруг отряда, посылали ему вслед прощальные пули.

30-го сентября войска перешли через Кубань у Ольгинского укрепления и разошлись по квартирам[199]199
  За экспедицию 1837 года полку пожалованы следующие награды. Штабс-капитанам Соболевскому и Корецкому 1-му – золотые полусабли с надписью «за храбрость». Шт. – капитанам Ярошевскому и Корзуну – св. Владимир 4-й ст. с бантом. Шт. – кап. Масловичу, поручикам: Рыкову. Весновскому, Мякинину, Лукьянчикову и подпоручику Праслову – св. Анны 3-ст. с бантом. Поручику Титову и подпор. Самойленко – св. Анны 4-й ст. с надписью «за храбрость». Подпоручикам: Шуклину, Миткевичу 3-му, Антипову, Голынскому, Баучину, Вознесенскому; прапорщикам Лутковскому и Снесаревскому – св. Станислава 4-й ст. Подпрапорщики: Рацынский. Федоров, Фененко, Мигрин; унтер-офицеры: Демонтович, Левандовский, Романовский, Геевский – в прапорщики. Денежные награды получили: капитан Волынский – 900 руб. асе.; батальонные лекари Кедрин и Сморадский – по 600 руб. асе.; священнику Романовскому пожалован орден св. Анны 3-й ст. Нижним чинам 8 знаков отличия военного ордена. Кроме того три рядовых переведены в унтер-офицеры и 4-м унтер-офицерам прощены штрафы. Всем офицерам Высочайше приказано отпустить жалованье по грузинскому положению со дня выступления и по день окончания экспедиции; нижним чинам за работу по возведению укрепления выданы деньги по расчету: унтер-офицеру по 20-ти, рядовому по 17-ти коп. в сутки. Арх. окр. шт, дело № 35, по особому отд. за 1838 год.


[Закрыть].

Шумно справили тенгинцы возвращение домой. Общий любимец, Василий Алексеевич Кашутин, приказал запрячь полковые экипажи и, захватив изрядное количество бутылок портеру помчался в гости к старому своему кунаку Пшекуй Маукорову (Могукорову – прим. ред.), аул которого расположен был по рукаву Кубани, верстах в 30-ти от Азовского моря. Прием хлебосольным хозяином был оказан самый радушный: конские скачки, катанье по реке, охота за кабанами чередовались между собою и конечно, по исконному кавказскому обычаю, сопровождались обильными возлияниями. Не успели оглянуться, как пролетела неделя, нужно было собираться в обратный путь и приниматься за дело.

С ноября месяца начальником дивизии предписано было заняться с людьми одиночным, ротным и застрельничьим ученьями, а также стрельбою в цель, «не доводя, однако, нижних чинов до изнурения продолжительными занятиями»; роты сами должны были озаботиться постройкой одной земляной и двух подвижных мишеней из досок. По первым из них стреляли с неопределенных расстояний, по вторым же, изображавшим пешего и конного человека, с 300 и 400 шагов. Так как рекрутам предстояло через несколько месяцев выступить с полком в поход, то с ним усиленно стали заниматься цельною стрельбою и сигналами.

В виду предстоявшего инспекторского смотра заметно было особое усердие среди всех чинов полка. Погода стояла прекрасная, и до последних чисел декабря роты занимались на дворе. Наступивший праздник и Новый год тенгинцы встретили весело. Конечно, о балах и маскарадах не могло быть и речи, но вечеринки устраивались довольно часто, иногда даже с музыкальным отделением и, разумеется, неизменным штосом, который был тогда в большом ходу на Кавказе и редко кто не поддавался этой страсти. Случалось, что развеселившаяся молодежь, с разрешения командира полка, требовала музыкантов и пускалась в танцы под звуки излюбленной французской кадрили из оперы «Приокле»[200]200
  Записки Федорова. Кавказский сборник, т. III. Полк. арх. входящ. бумаги, дело № 396 за 1838 г.


[Закрыть]. На всех этих вечеринках обязательно присутствовали сосланные и разжалованные; с ними все обращались вежливо и чисто по товарищески, что велось еще со времен Ермолова; он сумел внушить эти правила в войсках Кавказского корпуса[201]201
  Записки Лорера, Русский Архив 1874 г. кн. 2 и 9.
  В 1837 году у нас служили рядовыми из декабристов: Нарышкин – бывший полковник, Лорер – бывший майор, кн. Одоевский – бывший корнет. Все трое по приговору Верховного уголовного суда сосланы были в каторжные работы на 15 лет, а потом зачислены рядовыми к нам в полк. Бывший поручик барон Черкасов и подпоручик Лихарев, впоследствии прибыли к нам в полк рядовыми после 4-хлетней каторги. Записки Федорова. Кавк. Сборн. т. III


[Закрыть].

В конце марта месяца состоялся инспекторский смотр командующего дивизией. Одиночная выправка, ружейные приемы, ротное и батальное учение найдены хорошими. Для стрельбы в цель вызвано было из каждой роты по 12-ти рядовых при двух унтер-офицерах, а всего из полка 224 человека. Стреляли по одной пуле в щит; из них:

на 120 шагов попало 186 из них лучших 68

150…………112………….54

189………… 105…………. 32

Стрельба производилась из кремневых семилинейного калибра ружей, которые в продолжении трех выстрелов «не дали ни одной осечки», как доносил в виде особой похвалы этим ружьям инспектирующий. Размещение нижних чинов по квартирам от хозяев было найдено вполне удовлетворительным; пища хорошая: ежедневно давались щи с салом, во время же лагеря три раза в неделю клалось в котел и мясо; в ротах всегда имелся квас для питья. Из отчетов инспектирующего видно, что число больных и умерших было у нас по-прежнему велико; за один 1837 год умерло в батальонных лазаретах 123 человека. На это обстоятельство командующий дивизией обратил особенное внимание и самым строгим образом произвел ревизию батальонных лазаретов, которые, однако, были найдены в полном порядке. Поэтому инспектирующий пришел к выводу, что болезненность и смертность в Тенгинском полку происходят «от сильных жаров и утомления во время экспедиций за Кубань»

В бегах у нас числилось с 1-го июня 1835 года по день смотра 286 человек. По этому поводу командир полка 28-го марта доносил: «По точному рассмотрению причин к побегам, я более никакой не нахожу, как только значительное число в полку штрафованных людей, бродяг и рекрут, в числе коих и конскрипты – 835 человек; из них:

Бродяг. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 4

Поляков (пленных). . . . . . . . . . . . . . 83

Штрафованных. . . . . . . . . . . . . . . . 38

Зачисленных по поимке из бегов. . . .. . . . . . 44

Сверх того состояло прежде в полку наказанных по службе за разные преступления 208 чел., отданных на службу за преступления 135 чел. Всего «ненадежных» в полку числилось 1348 человек[202]202
  Полковой архив. Исходящий журнал за 1837 г. дело № 297.


[Закрыть].

Смотр вообще сошел очень хорошо: «во всем успех довольно заметен» Командир полка и все офицеры получили благодарность.

Иконостас походной церкви нашего полка во имя Александра Невского обратил особенное внимание инспектирующего. Он поражал не богатством украшений, а художественным исполнением образов, которые все были работы известного академика церковной живописи Федора Брюллова. Эта церковь перешла к нам со всем имуществом расформированного Крымского полка, два батальона которого влились к нам в 1834 году, во время преобразования войск Кавказского корпуса. В виду того, что иконостас был очень стар и изрядно испорчен, Кашутин в 1836 году выписал новый через Академию художеств из Москвы за 13900 руб. ассигнациями. Александро-Невскую церковь предписано было постоянно брать с собой в поход, Петропавловскую же оставить при 5-м резервном батальоне в кр. Кавказской, где другой церкви, кроме нашей не было[203]203
  Полков, арх., дела за № № 396, 478, 640 и 737 за 1837–1838 гг.


[Закрыть].

Согласно общего плана военных действий в течение 1838 года на Черноморской береговой линии предполагалось возвести два новых укрепления у устьев рек Туапсе и Шапсухо. Десантный отряд[204]204
  9 ½ бат. пехоты (4 Тенгинского полка), 4 полка пеших черноморских казаков, 26 орудий и 14 кегорновых мортирок.


[Закрыть] должен был собраться в Тамань и на судах Черноморского флота отплыть к устью означенных рек. По случаю смерти генерал-лейтенанта Вельяминова, начальство над войсками вверялось генерал-майору Раевскому.

В последних числах апреля тенгинцы выступили в сборный пункт. Первым тронулся с квартиры 2-й батальон, расположенный дальше всех; к нему на пути постепенно присоединялись остальные роты полка. 27-го апреля батальоны прибыли в Тамань, имея в строю 3-х штаб-офицеров, 49 обер-офицеров и 3357 нижних чинов.

Согласно Высочайшей воле действие отряда исключительно должно было ограничиться устройством одних укреплений; по причине большой потери в людях во время фуражировок. Раевскому предписывалось не производить их, а путем мирных торговых сношений приобретать у горцев сено за известную плату. Для избежания затруднений при доставлении значительного количества скота, войскам разрешено было производить вместо трех только две мясные порции в неделю, из которых одна солониною; взамен этого усиливалась дача крупы с таким расчетом, чтобы нижние чины могли получать по утрам жидкую, а по вечерам крутую кашу. Так как устройство нового госпиталя в Геленджике обошлось бы очень дорого, то и решено было усилить средства полковых лазаретов, отпуская по одному рублю на каждого человека, находящегося в походе; сверх этого за постороннего больного разрешалось брать по 50-ти коп. в сутки[205]205
  Акты Кавказ. Археограф. Комис., т. VIII.


[Закрыть].

К 1-му мая весь отряд был уже в сборе, и на следующий день в ротах прочитан следующий приказ Раевского: «Господину корпусному командиру благоугодно было доверить мне исполнение Высочайшей воли, и мне препоручено с отрядом занять берега Туапсе для построения там крепости. С откровенностью и с доверием к отряду почитаю долгом объявить, что из всех долин восточного берега Черного моря Туапсе самая населенная, что ее жители прославляют свою храбрость и что они уже знают и ожидают нашего прибытия. Вот достаточные причины, чтобы усилить рвение и храбрость усердных слуг Государя Императора».

К вечеру 7-го мая войска были рассажены на суда, и ранним утром следующего дня эскадра снялась с якоря. В темную ночь с 11-го на 12-е число суда подошли к месту высадки и расположились в боевом порядке в 400 саженях от устья реки Туапсе. Весь берег и ближайшие горы унизаны были кострами, которые указывали на присутствие здесь многочисленного скопища горцев. На рассвете тихо спущены были на воду все гребные суда и началась посадка войск. Первыми должны были высадиться три батальона Тенгинского и два Навагинского полков, под личным начальством Раевского. В половине пятого утра, едва только стало светать, с флагманского корабля «Силистрия» был подан сигнал «начать бой». Грянул залп из 2590 орудий большого калибра, и гребная флотилия отделилась от судов. Обстреливание берега продолжалось около четверти часа. Действие морской артиллерии было ужасно: подкошенные, будто серпом, вековые деревья валились со стоном и треском. «Подобно резиновым шарам, – говорит очевидец, – прыгали ядра по разным направлениям, бороздя почву и подымая на воздух целые столбы черной земли. Дым застилал всю окрестность. Оглушенные выстрелами морской артиллерии горцы хлынули назад и спешили скорее укрыться за устроенные завалы». С приближением войск к берегу на половину ружейного выстрела, суда прекратили огонь; раздалось могучее «ура!» по всей линии, и тенгинцы с навагинцами выскочили из лодок и по воде бросились к берегу.

1-й батальон, составлявший авангард, под начальством начальника штаба отряда полковника Ольшевского, стал наступать по направлению к ближайшим высотам, выслав вперед застрельщиков; сзади следовал 2-й батальон. Правый фланг боевой линии составляли навагинцы. Едва были рассыпаны застрельщики, как из оврагов и леса неприятель открыл сильный огонь. Это не остановило наступления. Тогда горцы толпою бросились в атаку, но лишь только они успели выхватить шашки из ножен, как были опрокинуты штыками 1-й гренадерской, 1-й и 2-й мушкетерских рот. Во время рукопашного боя был тяжело ранен шашкой начальник цепи застрельщиков поручик Драчевский. Шапсуги с яростью кинулись к нему с намерением выместить на нем всю неудачу боя, но рядовой Збродько и унтер-офицер Седашев, заслонив собой раненого, штыками отразили все покушения неприятеля, до подхода помощи из резерва[206]206
  Архив окружн. шт., дело № 224. по особому отделению за 1838 год.


[Закрыть]. Горцы отступили в ближайший аул. Пройдя с полверсты от берега, стрелки наши вступили в лес. Здесь везде были видны ужасные следы действия морской артиллерии: гигантские деревья повалены, и от многих валялись одни щепки. «Спасибо матросскому генералу (Лазареву), – говорили наши солдаты, – он распорядился без топоров и рабочих заготовить для нас засеки»[207]207
  Записки Федорова. Кавказский сборник, т. III.


[Закрыть]. Оставалось только овладеть на левом фланге лесистым хребтом, командовавшем возвышенностью, на которой утвердились наши батальоны. С барабанным боем тенгинцы бросились в атаку. Быстро перескочили они через два ряда завалов, у третьего ряда завязали отчаянный рукопашный бой, продолжавшийся не более четверти часа. Неприятель с яростью покушался вернуть назад позицию, но везде «встречал, по словам генерала Раевского, хладнокровие и мужество стрелков и резервов». Вершина горы была занята, и люди быстро окружили себя высокой засекой. Недешево. Однако, дался нам этот успех: в 1-м батальоне Тенгинского полка, кроме поручика Драчевского, ранен был подпоручик Маньковский, 2 унтер-офицера, вскоре умершие и 24 рядовых.

«Устройство и порядок, и быстрота нападения, – писал Раевский корпусному командиру генерал-лейтенанту Головину, – увенчанные успехом, свидетельствуют о храбрости 1-го батальона Тенгинского полка. В память сего места битвы, гора эта названа мною «Тенгинскою»… Командующий сим полком, полковник фон Брик, несколько дней до сражения был сильно разбит лошадьми; не смотря на это, он командовал авангардом, носимый все время под беспрестанными выстрелами на руках своих гренадер. Он много способствовал к успеху всего дела»[208]208
  Архив окружн. шт., дело № 145. по 2-му отд. Ген. шт. за 1838 год.


[Закрыть].

Пока наши батальоны молодецки действовали при занятии крутой лесистой возвышенности, выгрузка тяжестей на берег продолжалась, и скоро был разбит обширный лагерь, окруженный засекой. Объезжая войска, Раевский поздравлял их с благополучным занятием нового пункта на берегу Черного моря.

Еще доносились звуки отдаленных выстрелов из авангарда, а в лагере уже гремела музыка, заливались лихие песенники; у ставки же начальника хлопали пробки шампанского[209]209
  Записки Лорера. Русский Архив за 1874 г., книга 2 и 9.


[Закрыть].

К вечеру наш полковой поэт, унтер-офицер из разжалованных, Федоров, написал на событие дня песню, которая и гремела по всему лагерю, распеваемая на мотив: «За долами, за горами Бонапарте с плясунами»… Вот она:

 
Как по морю, по волнам,
Да бурливыми водами
Корабли идут с полками
К диким берегам.
К Туапсе пришли они,
Чинно рядышком все стали;
Там их горцы ожидали,
Разложив огни.
Горцы ждут своих гостей,
А на них-то наши пушки,
Черномазые старушки,
Смотрят с кораблей.
Скучно бабам мирно жить…
Вот они забормотали
И гостинчики послали__
Горцев подарить.
Их подарки ломят лес,
Скачут с визгом без порядку;
А знать, с радости в присядку
Заплясал черкес.
Сам матросский генерал,
Из палат морских, чудесных,
Грудой яблоков железных
Горцев угощал.
Бросил горцам ядер тьму…
Храбрый Лазарев учтиво
Их употчевал на диво, —
Спасибо ему.
Принял нас гребной наш флот,
С нами к берегу пустился,
А черкес-то изумился
И разинул рот.
Наши – чу! – «ура» кричат;
Все матросы вторят с нами.
И на вантах пауками
Молодцы висят.
Наш Раевский храбр и смел:
Льва сомнет за Русь святую,
На скалу куда крутую
Соколом взлетел
А за ним и мы сейчас…
Задрожали басурманы.
Генерал занял курганы
И построил нас.
Не кричи «яман урус»!
Не дразни, черкес, колонну;
Зададим тебе трезвону,
Басурманский трус!
Вот и двинулся отряд;
В барабан у нас забили;
С тульских ружей мы пустили
Русский виноград.
Где на скалах лес густой —
Там Ольшевский с молодцами;
Он с тенгинскими стрелками
Пир дает горой.
Спорит шашка, спорит штык;
Завязал бой рукопашный
Вельяминова отважный
Чудо-ученик.
А там речка где течет,
На черкеса без пардону
Навагинскую колонну
Полтинин ведет
Он не слышит пулей свист,
Он привык к трудам и ранам,
Марширует с барабаном,
Храбр и голосист.
Лишь сверкнул наш русский штык,
Чуть лишь пули засвистал и —
Басурмане побежали.
Высунув язык.
И черкеса забрал страх;
Он не рад был этой драке,
Растерял свои чевяки,
Потерял папах.
С нами нечего шутить;
Штык, брат, дан не для потехи,
А свинцовые орехи
Спробуй раскусить.
Место ж то, извольте знать,
Где прошел наш полк грозою,
Вождь Тенгинскою горою
Приказал назвать.
Вождь, иди путем побед,
Век служи, Раевский с нами;
Мы с тобой, отец. Штыками
Опрокинем свет[210]210
  Федоров. Походные записки. Кавказский сборник, т. III.


[Закрыть].
 

13-го мая войска начали рубить дремучий лес на пушечный выстрел от лагеря и расчищать место под новое укрепление.

В этот же день явились к начальнику отряда двое горских старшин и просили о выкупе тел. Раевский объявил им, что не торгует мертвыми телами и предложил теперь же взять их с собою.

Горцы первое время сильно тревожили войско, особенно по ночам, подползая к самой засеке, но скоро должны были прекратить нападения, убедившись в бесцельности их.

22-го мая, в день св. Троицы, после панихиды о покойном генерал-лейтенанте Вельяминове, было освящено место под новое укрепление. Работы пошли обычным порядком. Однообразно потекли дни, и только событие 30-го мая нарушило общее течение жизни и глубоко потрясло всех свидетелей этого печального происшествия.

Спокойное с утра море к вечеру всколыхнулось; громадные волны со зловещим плеском одна за другою стали набегать на берег. Грянул гром, сопровождавшийся страшным ливнем, и вода буквально затопила весь лагерь; налетевший же вихрь сорвал палатки и унес их в море. Люди засуетились и в беспорядке стали бегать по берегу. Резко мелькнула молния, и один из часовых, не успев вовремя опустить штык, замертво повалился на землю. Ночью буря усилилась; за ревом волн не слышно было человеческих голосов, непроницаемая тьма окутывала весь лагерь, где все находилось в каком-то паническом страхе. Вдруг порыв ветра донес с моря пушечный выстрел и звон колоколов, а сильная молния, прорезавшая на минуту ужасную тьму, осветила печальную картину: стоявшие на рейде у Туапсе пароход «Язон», тендера «Скорый» и «Луч», бриг «Фемистокл», двухмачтовый военный транспорт «Ланжерон» и 8 частных судов, застигнутые ужасным ураганом в опасном рейде, не успели выйти в открытое море и начали дрейфовать к берегу. Все канаты якорей были порваны, и суда в беспорядке с неимоверною быстротою носились по бухте, с треском сталкиваясь друг с другом. Каждый порыв ветра и набегавшая волна уносили в море несколько человеческих жертв, которым неоткуда было подать помощь. Целую ночь на берегу никто не смыкал глаз, все с нетерпением ждали, что покажет утро. Забрезжила заря; на рейде не было видно ни одного судна, за исключением мачты затонувшего парохода «Язон», снизу и доверху унизанной людьми, которые простирали руки к берегу с мольбой о помощи. Несчастным начали бросать канаты, бочки, доски, но море упорно все выкидывало обратно. «Погибавшие, – доносил Раевский, – в знак своей твердости и благодарности за сочувствие отряда, бессильного им помочь, крикнули последнее «ура», ветер передал это надорванное умирающее «ура», но не донес до парохода ответный могучий клик, вырвавшийся единодушно из наблюдавших с тоскою тысячи грудей чинов десантного отряда»[211]211
  Архив окружн. шт., дело № 131 по 2-му отделению Ген. шт, за 1838 год.


[Закрыть]. На мачте остался только один матрос; слезая с ванты, чтобы броситься в море. Он зацепился рубашкой за снасти и повис вниз головой. Тогда кузнец Тенгинского полка Игнатий Поляков, обвязав себя веревкой, кинулся в разъяренное море. Три раза волны выбрасывали обратно на берег смельчака, и только на четвертый, после неимоверных усилий, добрался он до парохода. Укрепив канат за мачту и освободив матроса, Поляков вместе с ним направился в обратный путь. С напряженным вниманием следили с берега за отважным пловцом; казалось, набегавшие волны вот-вот похоронят его, но Бог хранил храбреца, и он благополучно достиг суши, но матрос уже был мертв.

Другое военное судно, тендер «Скорый», выброшенное к устью р. Туапсе, беспомощно накренилось к стороне моря и судорожно билось на мели, захлестываемое волнами. Горцы, увидев критическое положение судна и зная, что мы не сможем подать помощь экипажу через реку, спустились с гор и начали стрелять по матросам. Незначительная в обыкновенное время р. Туапсе ревела теперь с ужасающей силой и стремительно несла в море карчи и деревья. Не смотря на явную опасность, рота второго батальона тенгинцев, по собственному побуждению, смело бросилась в воду и, борясь с сильным течением реки, добралась до судна и спасла весь экипаж. Особенное мужество и самопожертвование выказали здесь рядовые нашего полка Михаил Серебряков и Войцех Моравский, за что и награждены были медалями «За спасение утопающих»; рядовой же из разжалованных Руфим Дорохов произведен в унтер-офицеры.

Печальное событие 30-го и 31-го мая, окончившееся гибелью части Черноморского флота, замедлило окончание постройки Вельяминовского укрепления, так как весь отряд был занят снятием с мели военных судов.

9-го июля прибыла новая эскадра, войска посажены на суда и 12-го числа высажены у устья р. Шапсуго. Вопреки ожиданиям, горцы почти не оказали никакого сопротивления, и еще один пункт на берегу Черного моря был занят с весьма незначительными для нас потерями. Находившийся при отряде корпусной командир генерал-лейтенант Головин в тот же день отдал войскам следующий приказ:

«Войска отряда, действующего со стороны Геленджика! С помощью Божией предназначенное занятие нового пункта на восточном берегу Черного моря для укрепления при р. Шапсуго совершилось с малою потерею, при благоприятной погоде, с помощью предварительных благоразумных распоряжений. Высадка войск сделана в должном порядке, и менее чем в 24 часа, после оставления прежнего лагеря, вы вновь расположились спокойно на берегу нам неприязненном, заняв все нужные для обеспечения лагеря пункты. Вы исполнили все, что от вас ожидали: в порядке и устройстве вышли на берег и с полной готовностью встретить неприятеля, если б он дерзнул вам противустать. Радуюсь, что оставляя вас, имею случай еще вас благодарить и свидетельствовать пред лицеем Государя Императора о вашей постоянно усердной и похвальной службе. Начальнику отряда генерал-лейтенанту Раевскому, считаю долгом отдать полную справедливость за распорядительность и устройство, с которыми совершена сия вторая и последняя в нынешнем году высадка, чему я сам был свидетелем».