Читать книгу "Тенгинский полк на Кавказе. 1819-1846. Правый фланг. Персия. Черноморская береговая линия"

Вновь заложенный форт у устья р. Шапсуго Государь Император повелел назвать «Тенгинским», в награду за ревностно-усердную службу чинов нашего полка во все время продолжения военных действий на берегу Черного моря.

По заложении в этом году еще одного укрепления у устья р. Цемеса, названного Новороссийским, отряд Раевского возвратился через Анапу на Кубань. Проливные дожди, невозможное состояние дорог и значительная болезненность в войсках были причиною тому, что военные действия в этом году против натухайцев были отменены и войска распущены на зимние квартиры.

Деятельно закипела в штабе Раевского работа по составлению наградных списков[212]212
  За отличие в десантном отряде Раевского в 1838 г. офицеры полка получили: майор Голубицкий-Лебединский– следующий чин и орден св. Владимира 4-й ст; капитаны: Дзвонкевич, Соболевский, прапорщик Мищенко – следующие чины; подполк. Быков 2-й – св. Анны 2-й ст; шт. – кап. Горб – св. Владимира 4-й ст. с бантом; шт. – капитаны: Гриневич, Корецкий 1-й– Станислава 3-й ст; шт. – кап. Марченко, подпор. Самойленко, Мунк, прапорщики Кравков, Лазаренко– св. Станислава 4-й ст; подпор. Наумов, Шуклин, Чевелев– св. Анны 3-й ст. с бантом; подпрапор. Мерлин, унт. – офицеры: Дюбрюкс, фон Бонкард, Косенко – чин прапорщика; 11 рядовых произведены в унт-офицеры; нижним чинам выдано 38 знаков отличия военного ордена. Сверх всего этого, за всю экспедицию назначено: майору Кремеру, Волынскому, шт. – кап. Рыкову, Мякинину, Лукьянчикову – св. Владимира 4-й ст. с бантом; подполк. Данзасу, шт. – кап. Масловичу и Корзуну – св. Станислава 2-й ст; 18-ти офицерам объявлено Монаршее благоволение; порту п. – прапорщик Маркович, подпрапорщик Сырнев, унт. – офицеры Пршигодский, Чачликов, Бойченков, Алексеев, Фористонский и Федоров – в прапорщики; 24-м нижним чинам выданы денежные награды от 19–30 руб. ассиг. Архив окр. шт., дело № 224 по особому отделению за 1838 г.


[Закрыть]. Немало труда положил здесь унтер-офицер нашего полка Платон Александрович Антонович; это был человек с хорошим образованием и выдающимися умственными способностями. Будучи еще 18-летним юношей и состоя слушателем Московского университета, он был взят под стражу и с жандармом отправлен на Кавказ за то, что, «зная существование тайного общества, не только не донес правительству, но допытывался у губернского секретаря Сумбулова: из кого состоит это общество и какова его цель?» Прослужив долгое время у нас в полку в нижнем звании, Антонович был произведен в прапорщики. Впоследствии за свои выдающиеся способности был сделан правителем канцелярии Черноморской береговой линии и эту должность с успехом занимал до 1853 года, когда был назначен керченским градоначальником. В 1861 году его произвели в генерал-майоры с назначением градоначальником Одессы. С 1866 по 1880 гг. Антонович занимал должность попечителя Киевского учебного округа[213]213
  Воспоминания Филипсона.


[Закрыть].

По возвращении из похода последовало распоряжение командующего дивизией немедленно приступить к строевым занятиям. В приказе по этому поводу говорилось: «С прибытием на зимние квартиры люди, после продолжительного похода и понесенных в оном трудов, оставаясь, как до сего было, без необходимо нужных занятий, немедленно подвергались болезням и многие из них от праздности портились даже в нравственности и оттого впадали в проступки; в отвращение сих гибельных последствий вменяю в обязанность батальонных, ротных командиров и прочих частных начальников, не допуская людей залеживаться, непременно занимать их учением, однако без изнурения и в хорошую погоду».

Для обучения нижних чинов предлагалось в ротах выбрать по два комплекта ефрейторов «хорошего поведения и нравственности, с большим терпением и хладнокровием, ибо только с сими достоинствами, можно надеяться на скорый успех». Помимо этого также подготовлялись в ротах по два комплекта застрельщиков; каждый из одного унтер-офицера, 24-х рядовых и двух «телохранителей офицера»; эти люди должны были быть хорошо ознакомлены с егерскими сигналами, «ибо здесь война горная и большая часть бывает в рассыпном строю»[214]214
  Полковой архив, входящие бумаги, дело № 1034 за 1838 год.


[Закрыть].

Полковник Кашутин, сознавая пользу этих распоряжений, ревностно принялся за дело. Согласно приказу по корпусу, сформирована было при штаб-квартире в ст. Ивановской учебная команда, в состав которой вошло от каждой роты по 2 унтер-офицера и по 8-ми самых лучших по нравственности и фронту рядовых. Учения здесь производились утром и вечером, исключая жарких дней, и людям выдавалась улучшенная пища, «в виду многочисленности их занятий». Офицеры и нижние чины назначались сюда всего на один год, чтобы не лишить их возможности принимать участие в военных действиях и не тормозить их движения по службе относительно товарищей. На заведующего учебной командой шт. – кап. Малинко возложено было еще и наблюдение за образованием рекрут, и он в определенное время доносил сколько среди них «хорошо, посредственно и малообученных». В виду предстоящей скорой сдачи полка, Кашутин заботился привести в порядок все казенное имущество. Произведенный им лично осмотр ружей в ротах обнаружил печальное их состояние. Замки почти у всех были истерты, ложи поколоты, штыки источены и оттого очень укорочены; 3480 ружей, вследствие совершенной негодности, подлежали замене новыми. В такое ужасное состояние пришло у нас оружие от беспрерывного участия полка в военных действиях в течение последних пяти лет. Батальонным командирам предложено было немедленно прислать в штаб-квартиру полка испорченные ружья для исправления в мастерской, взамен же совершенно негодных из них получить из запаса новые.

Здесь, кстати, нужно заметить, что в передаче своих приказаний Кашутин встречал большое затруднение. Обыкновенно в ст. Ивановскую почту доставляли через постовых казаков, «если только они были свободны»; даже посылки и денежные письма пересылались в полк подобным путем, бывшим причиной частой их пропажи. Вследствие этого Кашутин учредил пешую почту для вернейшего сношения и поспешнейшего исполнения всех распоряжений. От каждой роты выслано было по «четыре надежных и с крепкими ногами рядовых» на заранее указанные станции по тракту от ст. Ивановской до г. Тамани и Екатеринодара. Строго подтверждалось людям – «во время сильных морозов и метели не отправляться с бумагами со станций, а пережидать там, пока не наступит оттепель»[215]215
  Приказы по полку от 27-го ноября 1838 года.


[Закрыть]. Это было последнее распоряжение Кашутина. Высочайшим приказом от 25-го ноября 1838 года он был назначен командиром 1-й бригады 20-й пехотной дивизии с производством в генералы; вместо же него к нам переведен Александропольского егерского полка подполковник Выл асков.

Таким образом полку пришлось расстаться с коренным своим тенгинцем, любившем беззаветно свой полк, своих помощников – офицеров и своих младших товарищей – солдат. Тою же любовью отвечали ему его подчиненные, пролившие искренние слезы при разлуке. По счастью, полку пришлось еще несколько раз участвовать во многих делах под руководством Кашутина, как начальника отряда.

В 1839 году перед началом летних занятий на Черноморском берегу тенгинцам пришлось совершить весьма трудное движение. 19-го марта

3-й батальон, 1-я и 2-я гренадерские роты Тенгинского и 6 рот Навагинского полков при 5-ти орудиях, под начальством подполковника Хлюпина выступили из Ольгинского тет-де-пона с продовольственным транспортом для гарнизонов Абинского и Николаевского укреплений. Отряд выполнил с полным успехом это трудное предприятие, не смотря на все препятствия, поставленные неприятелем и природой. Следуя с большим транспортом по лесистым и гористым дефиле, по дорогам, сделавшимся от беспрерывных дождей и ненастья почти непроходимыми, войска в течение 6-ти дней исправляли плотины и переправы через реки. По свидетельству Хлюпина, «все офицеры и до последнего солдата исполняли свой долг с примерным усердием и неустрашимостью». Государь Император, принимая во внимание чрезвычайные труды, понесенные нижними чинами отряда Хлюпина, пожаловал, помимо обычных наград, еще по два рубля на человека[216]216
  Отряду были пожалованы следующие награды: Подполковнику Хлюпину. Шт. – капитанам Маслову и Масловичу – следующие чины; подпоручику Вознесенскому – объявлено Монаршее благоволение; 6-ти нижним чинам пожалованы знаки отличия военного ордена; унт. – офицер Ян Романовский произведен в прапорщики. Архив окружн. шт., дело № 64, особого отдел. За 1839 г.


[Закрыть].

В 1839 году на берегу Черного моря отряду Раевского. Из 8-ми батальонов Тенгинского и Навагинского полков, 2-х рот сапер, 2-х полков пеших черноморских казаков при 24-х орудиях, предстояло построить три укрепления при устьях рек Субаши и Псезуапе и промежуточное между Анапой и Новороссийском.

Во второй половине апреля десант сосредоточился на берегу Черного моря между Бугасом и Таманью. 28-го апреля посадка войск на суда была окончена, и после напутственного молебна эскадра, под начальством контр-адмирала Лазарева, вышла в море. Предстояла высадка близ устья Субаши в земле убыхов, самого воинственного и враждебного нам населения на всем Западном Кавказе. Осведомленные заранее о месте десанта, горцы со всех сторон стали стекаться к этому пункту; ночью на протяжении трех верст все окрестности долины Субаши унизаны были сторожевыми огнями.

3-го мая поднявшееся солнце осветило трогательную картину: несколько сот человек убыхов стояли на коленях, и перед ними мулла в белой чалме, – горцы молились, прося дать им силы на предстоящую борьбу. Огонь с судов не прерывал их молитвы некоторое время, но наконец гребные суда с десантом стройно двинулись к берегу[217]217
  Архив окружн. шт., дело № 112 по 2-му отд. Ген. шт за 1839 год.


[Закрыть].

Первым рейсом высадился 2-й батальон Тенгинского полка с 2-мя горными орудиями под начальством своего бывшего командира генерал-майора Кашутина; левее его и немного сзади двигался наш 3-й батальон; правое прикрытие составляли два батальона навагинцев; в общий резерв, под начальством полковника Выласкова, назначен был сводный батальон от обоих полков.

Лишь только высадились войска, составлявшие передовое прикрытие, как вся коленопреклоненная толпа поднялась на ноги и беглым шагом, без выстрела, ринулась на центр боевой линии, состоявшей из нашего 2-го батальона. От стремительного натиска цепь стрелков несколько подалась назад к своему резерву. Увидев критическое положение тенгинцев, ген. Кашутин, перекрестившись, стал во главе их и повел батальоны в штыки; завязался неравный рукопашный бой – одному приходилось драться против трех. Силы тенгинцев быстро таяли. И перевес боя стал уже клониться на сторону горцев, но в это время в тылу их раздалось победоносное «ура!», и 3-й батальон навагинцев, дебушировавший из лесу, открыл огонь во фланг и тыл неприятеля. Убыхи дрогнули и стали отступать, спеша занять ближайшую вершину горы. В это время наша 6-я мушкетерская рота подкатила на руках два легких орудия (лошадей еще не успели выгрузить), и артиллеристы брызнули картечью в толпу. Теряя многих убитыми и ранеными, горцы начали отступать в порядке и местами пробовали несколько раз переходить снова в атаку, но безуспешно. Ефрейтор 4-й мушкетерской роты Макар Лукьянов, видя, что несколько человек убыхов устремились к тяжело раненому прапорщику Лутковскому, размахнулся ружьем с намерением вонзить штык одному из них, но сам был ранен кинжалом в левую руку; вслед за тем убых сильным сабельным ударом рассек ему грудь по диагонали. Потеря отряда была велика: убито 4 офицера, 17 нижних чинов, ранено 5 офицеров (Тенгинского полка поручики Рыков и Мажиров) и 112 рядовых.

Нужно было видеть с каким хладнокровием и неустрашимостью распоряжались во время сечи наши батальонные командиры Хлюпин и Данзас. Данзас был другом и товарищем по лицею Пушкина, секундантом на его трагической дуэли и свидетелем последних минут великого поэта. Данзас из-за какой-то ссоры с начальником был переведен к нам в 1839 году из С.-Петербургской инженерной команды. Редко можно было встретить человека с подобной храбростью и хладнокровием, какими обладал он. Говорят, что во время осады одной крепости во время персидской войны, генерал Паскевич захотел узнать ширину передового рва; Данзас, состоя тогда еще поручиком саперного батальона, спустился не смотря на град пуль, в ров, медленными шагами измерил его и доставил главнокомандующему нужные свекдения. Во время десантной высадки на Субаши в 1839 году, Константин Карлович проявлял чудеса храбрости; с подвязанной рукой впереди своего батальона стоял он на возвышении. «Пули как шмели жужжат и прыгают возле него, – писал очевидец, – а он говорит остроты и сыплет каламбуры. Ему кто-то заметил, что напрасно стоять на самом опасном месте, а он ответил: я сам это вижу, но лень сойти». Открытый и прямодушный характер Данзаса привлекал к нему всех; его офицеры любили и звали между собою marechai de Subise. Нижние чины его батальона тоже в нем души не чаяли. «Отчего это нашего полковника зовут Данзас? – спросил один солдатик другого. «Вестимо отчего, – отвечал тот, – родился он на Дону и приходится с родни генералу Зассу; ну вот и вышло Дон-Засс». Виновнику этой шутки, случайно слышавшему этот разговор, этот каламбур так понравился, что он тут же подарил серебряный рубль солдату-краснобаю. К сожалению Данзас, не смотря на выдающиеся свои способности, не имел большого успеха по службе, благодаря только своему ядовитому языку. В 1856 году он перевелся чиновником в петербургскую комиссариатскую комиссию и тогда же вышел в отставку в чине генерал-майора; он умер в 1870 году в такой бедности, что пришлось похоронить его на счет казны[218]218
  Записки П. Лорера. Рус. Арх. за 1874 г., кн. 2 и 9. Энциклопедия Брокгауза, т. 19. Со слов Данзаса П. Амосовым была составлена известная брошюра «Последние часы жизни Пушкина».


[Закрыть].

Общими усилиями неприятель был оттиснут и отряд расположился лагерем на берегу.

12-го мая было освящено место под новое укрепление, и на следующий день начались крепостные работы. По-прежнему высылались самостоятельные отряды для рубки леса, вязания туров, фашин и на фуражировку. Эти движения, конечно, не обходились без перестрелок и довольно жарких. Так 27-го мая два батальона Навагинского и сводный Тенгинского полков (две роты 1-го и две 4-го батальонов) с 2-мя горными единорогами и 4-мя ручными мортирками. Под командою генерала Кашутина, выступили из лагеря для прикрытия рубки леса на возвышенности против левого фланга нашего расположения. Взобравшись на гору, войска расположились за устроенными завалами. Толпа горцев в несколько сотен несколько раз бросалась в шашки на засеку, но каждый раз отступала с уроном. Поднять орудие на значительную крутизну не представлялось пока никакой возможности, поэтому артиллеристы ограничивались бросанием к стороне горцев 6-тифунтовых зажженных гранат. Черкесы, в свою очередь, перебрасывали на засеку камни и куски деревьев. Небольшому отряду пришлось отразить 13 атак, пока, наконец, с большими усилиями не были втащены на гору легкое орудие и горный единорог. Картечный огонь несколько охладил горцев и заставил их прекратить нападения и ограничиться только одной перестрелкой, во время которой ранен был подпоручик Кузьминский. С наступлением темноты, войска покинули засеки и с громкими песнями возвратились в лагерь. Потеря этого дня была значительна: ранено два офицера и 35 нижних чинов, убито 15 рядовых. С особою похвалою Раевский отзывался «о храбрости и отличной распорядительности» Тенгинского полка подполковника Данзаса, подпоручика Голынского, фельдфебеля 10-й мушкетерской роты Михаила Игнатьева и унтер-офицера Феликса Ордынского (из государственных преступников).

Открытых нападений на лагерь горцы не осмеливались производить и ограничивались только бросанием ядер с соседних высот, не причиняя, однако, нам этим никакого вреда. Выстрелы черкесы направляли в зеленую палатку походной церкви, полагая, что здесь живет сам паша Раевский. Больше всего доставалось священнику и дьячку, палатка которых разбита была около церкви, и не раз приходилось им искать спасения в более безопасном месте[219]219
  Записки П. Лорера. Рус. Арх. за 1874 г., кн. 2 и 9.


[Закрыть]. 5-го июля все работы были закончены и тогда же совершено освящение нового укрепления, названного Головинским.

На следующий день началась посадка войск на суда; во время погрузки к начальнику отряда явилось несколько человек горцев, спросивших генерала, где теперь высадятся наши войска. Раевский по-рыцарски открыто объявил им, что следующая наша высадка будет у устья реки Псезуапе и даже предложил теперь же осмотреть план крепости во всей подробности.

7-го июля, в 8 часов утра, эскадра бросила якорь у названного пункта. Обстоятельства, сопровождавшие высадку на берег и заложение форта Лазарева, были тождественны с предыдущими. Тенгинцы снова направлены были впереди всех и еще раз блестяще оправдали доверие высшего начальства. «Лагерная жизнь, – пишет Федоров, – шла обычным порядком: хорошо ели, пили, кутили, играли в карты; вместо газет и журналов читали приказы и приказания». Работы успешно подвигались вперед, и к средним числам августа валы почти были выведены. Оставалось только теперь обезлесить окружающие высоты, где всегда скрывались многочисленные толпы горцев, и откуда они легко могли незаметно подкрадываться к укреплению.

30-го августа 1-й и 3-й батальоны Тенгинского и 2-й Навагинского полков, под начальством полковника Филипсона выступили для занятия гор на левом фланге нашего расположения. Горцы не ожидали этого внезапного наступления и поэтому не оказали почти никакого сопротивления. Вершина горы была быстро занята тенгинцами, которые и расположились за засекой, прикрыв рабочих Навагинского полка, рубивших лес; но не прошло и часа, как к этому месту стали стекаться толпы неприятеля, с которым у тенгинцев завязалась жаркая перестрелка. Пользуясь высокой травой, десятка два черкесов незаметно подползли почти к самой цепи и тут были замечены; подпрапорщик Вырглыковский, сделав выстрел, убил одного из них, в то же самое время рядовой Архип Осипов, с криком «ура!» бросился вперед и своим примером увлек цепь; почти все горцы были переколоты. К 7-ми часам вечера отряд благополучно возвратился в лагерь.

Оставив в гарнизоне крепости Лазарева 4-ю мушкетерскую роту Тенгинского полка и 100 казаков под начальством капитана Марченко, генерал Раевский с остальными войсками отплыл на судах в Анапу, откуда и выступил в Мескачи для постройки промежуточного укрепления между Анапой и Новороссийском. 18-го октября было произведено освящение форта, названного Раевским. Гарнизоном здесь оставлена 6-я мушкетерская рота нашего полка; остальные же войска распущены по домам.

Экспедиция этого года была окончена, а вместе с нею довершено и устройство Черноморской береговой линии, которая получила своего отдельного начальника, в лице генерал-майора Раевского, произведенного за боевые отличия в генерал-лейтенанты[220]220
  За военные действия в 1839 году нашему полку пожалованы следующие награды: подполковнику Выласкову – св. Анны 2-й ст. с императорскою короною; полковнику Хлюпину, капитану Гриневичу, Масловичу, поручику Шуклину – золотая полусабля с надписью «За храбрость»; шт. – капитанам Ярошевскому, Корецкому 1-му – следующий чин; подполковникам Данзасу, Бардовскому, капитану Маслову, шт. – капитанам Корзуну, Горбу – св. Станислава 2-й ст. с Императорской короной; поручикам Титову, Станаеву – Станислава 3-ст; поручикам Центоровскому, Кузьминскому 2-му, Лебеденко, Миткевичу, подпоручикам Кравкову и Каншину – св. Анны 4-й ст. с надписью «За храбрость»; поручикам Баженову, Антипову. Голынскому и Франку – св. Анны 3-й ст. с бантом; подпрапорщики Ксархаки, Ветаров, Корецкий 3-й, Корецкий 4-й, Унтилов, унтер-офицеры Солдатов, Тадеуш, Пенский, Крекин, Муравский, Журавлев, Кондратенко, Сальницкий и Члейский – в прапорщики; 25 нижним чинов награждены знаками отличия военного ордена. Архив окружн. шт, дело № 15. ч. I и II по особому отделению за 1840 год.


[Закрыть].

Глава 5

1840 год. Кавказская береговая линия. Прибрежные жители. Военная организация убыхов. Общий подъем горцев. Плохое состояние укреплений. Бедствия их гарнизонов. Смертность. Сторожевые собаки. Блокада черкесских берегов. Вооружения горцев. Форт Лазарева. Гарнизон его. Капитан Марченко. 7-е февраля 1840 года. Нападение горцев. Гибель гарнизона. Усиление войск береговой линии. Тяжелый поход тенгинцев. Деятельность 4-го батальона. Нападение горцев на форты. Состояние Михайловского укрепления. Гарнизон его. Штабс-капитан Лико. Слухи о намерениях горцев. Организация обороны. Решимость взорвать крепость. Архип Осипов. Его биография. Решение Осипова пожертвовать собою. Приготовление гарнизона к бою. 21-е марта 1840 года. Нападение горцев. Ход боя. Взрыв. Приказы государя. Первый рядовой. «Слезою искренней в молитве». Памятники Лико и Осипову. Песнь 20-й дивизии. Награды семьям погибших. Усиление береговой линии. Нападение горцев на Абии. Наказания горцев. Осенняя высадка тенгинцев в Вельяминовском. Поход в Абхазию. Дальская экспедиция. Награды.

Восточное побережье Черного моря, где последние шесть лет сосредоточены были действия отряда Вельяминова, затем Раевского, имеет к югу от Новороссийска вид горной страны. Утесистые отроги главного хребта Кавказских гор падают в море почти отвесными обрывами; скаты их покрыты вековыми лесами и почти нет возделанной земли. Природа здесь угрюма, величава и могуча своею силою; серебристый тополь, дуб, бук, кедр, дикий виноград, масса фруктовых деревьев, пальма, образуют, переплетаясь между собою, непроходимые чащи. Климат этой местности далеко не из здоровых: гниющие растения и болота в устьях рек служат источником губительной малярии или особого вида лихорадки, протекающей чрезвычайно быстро и кончающейся почти всегда смертью. Дорог для колесной езды здесь не было; войска обыкновенно двигались по узким горным тропинкам, имея орудия и тяжести на вьюках. Правда, на всем протяжении от Геленджика до Гагр Черное море отмыло оконечности горных кряжей, образовав узкую прибрежную полосу из песка, щебня и камня, шириною от 5-10 саженей, и при спокойном состоянии моря это был единственный более или менее удобный путь по морскому берегу, но во время прибоя волны совершенно заливали эту природную дорогу и делали движение по ней невозможным.

Обитатели этой местности принадлежали к черкесским племенам (адыге), из них натухайцы населяли угол между Черным морем и низовьем Кубани и оба склона главного хребта до небольшой речки Боу, которая впадала в море южнее Головинского форта. Шапсуги, соседственные натухайцам, занимали на северной покатости гор пространство от р. Адагума до р. Супе, а на южной смешивались с натухайцами между рр. Пшадой и Шахе. К юго-востоку от них до реки Хоста жили убыхи; по происхождению и языку они не принадлежали к черкесам, но нравы, общественное устройство у них были настолько сходны, что большинство историков причисляло убыхов тоже к народу адыге, тем более, что наравне с природным языком у них использовался и язык черкесов. Все перечисленные племена не составляли одного «политического тела». Связь между ними поддерживалась изредка народными собраниями, носившими характер исключительно совещательный.

По словам одного из лучших знатоков горских народов Карлгофа, «сходбища эти не имели ни постоянного места, ни определенного времени; для созвания их не было никаких общественных властей; они собирались по общему голосу народа, который по большому практическому навыку в политике своего края, сам чувствовал, в какое время настает надобность в общих совещаниях… Единство происхождения, языка, веры, нравов и обычаев, связывали эти племена в одно целое, а общая опасность извне, от нашего оружия, отвращала внутренние раздоры». Всякие споры, недоразумения и распри решались у них посредниками, избираемыми на каждый случай отдельно. Приговор произносился не произвольно, а на основании народных постановлений, веками освященных и передаваемых изустно от одного поколения к другому; собрание этих коренных народных постановлений носило название адата. Религиозные верования шапсугов, натухайцев и убыхов, особенно низшего сословия носили характер какой-то смеси христианства, язычества и магометанства; наряду с почитанием священных рощ и жертвоприношениями, они покланялись крестам и совершали обряд, напоминавший причащение, при котором чаша с вином заменялась деревянным сосудом, наполненным бузой (крепкой водкой), а просфора заменялась куском вареного пшена – гоми. Истинных мусульман среди населения встречалось очень мало; это исключительно были люди, которые имели торговые сношения с турками или же вступившие с ними в самые тесные узы семейного родства.

Промышленность в народе совершенно не была развита, и общество оставалось в первобытном полудиком состоянии; выгодная и легкая торговля невольниками порождала всеобщую лень, тунеядство и способствовала развитию хищничества, во время которого добывались пленные.

До устройства Черноморской береговой линии у жителей не было в обращении никакой монеты, и они вели исключительно меновую торговлю; ценность вещей определялась людьми разного пола и возраста, скотом и известным числом штук материи, все равно, какого бы достоинства эта последняя не была. Только после прочного водворения здесь русских, среди населения стала ходить наша монета, и серебряный рубль послужил единицей при определении ценности предметов. Все внутренние торговые сделки заключались обыкновенно изустно, и только во внешних сношениях употреблялся письменный турецкий язык, так как свой собственный, природный, не имел азбуки.

У обитателей восточного побережья Черного моря, как и у всех черкесских племен, отсутствовала всякая военная организация, и каждый действовал по своему усмотрению; только убыхи во время своих нападений руководились кое-какими правилами, делавшими их до некоторой степени более серьезными противниками, чем остальные. Так, общим собранием перед выступлением в поход у них выбирался предводитель, известный своей храбростью, распорядительностью и способностью переносить всевозможные лишения. Вновь избранный вождь облекался почти неограниченной властью: все беспрекословно обязаны были повиноваться и исполнять его распоряжения.

Перед началом похода предводитель обыкновенно приказывал собраться в одно какое-нибудь наиболее укрытое и неприступное ущелье, ближайшее к месту действий. Здесь производился счет, и затем все прибывшие разделялись на самостоятельные партии или, как выражались убыхи, огни, из жителей одной какой-нибудь деревни. Каждая партия выбирала себе кашеваров, дровосеков и старшину; через последнего получались приказания относительно действий. Все, отправляющиеся в поход, обязывались иметь хорошее вооружение, необходимую одежду и месячное продовольствие. При движении в походе соблюдался известный порядок, напоминавший строй: впереди следовал авангард, который высылал от себя вперед дозорных для осмотра местности; в полуверсте шла главная партия по два человека в ряд; походную колонну замыкал арьергард; покидать и переменять раз указанные места строго воспрещалось. Для ночлегов, привалов и вообще остановок заранее намечались пункты в наиболее глухих, укрытых местах, изобилующих лесом и водою. По прибытии на место, партия останавливалась, разбивала шалаши, заготовляла дрова, разводила огонь; пикеты от авангарда и арьергарда тотчас же занимали все проходы, в ожидании прибытия людей, назначенных в ночной караул, которых на посты обыкновенно разводил сам предводитель.

Свои нападения убыхи делали ночью, за полчаса до рассвета, и дрались отчаянно, действуя общей массой. Сражались они обыкновенно пешими; с коня действовали только одни панцырники. Эти последние имели на голове шишак с забралом, а на груди стальную кольчугу, скрытую под чекменем. В схватках убыхи и родственные им племена действовали кинжалом и шашкой своего изделия, достигавшего высокого совершенства. Огнестрельным оружием они владели тоже прекрасно и приобретали его, иногда выменивая у турок, но большею частью покупая у горских армян. Дорого ценились боевые припасы, и после каждого дела назначались специальные люди для вырезывания кинжалами из деревьев свинца, из которого потом выливались их малокалиберные пульки.

Большинство племен побережья Черного моря, вследствие влияния Турции, состояло из заклятых наших врагов; сближение с русскими считалось чуть ли не преступлением против веры и народной независимости. С заложением первых наших береговых укреплений, на общих собраниях шапугов, натухайцев и убызов был поднят жгучий вопрос – в какое положение стать им относительно России? Подобно закубанцам, они по Адрианопольскому трактату переходили в русское подданство, и подобно закубанцам у прибрежных племен образовались две партии. Более благоразумные доказывали, что сопротивление ни к чему хорошему не приведет и вызовет только ненужное кровопролитие, что русские никого не тронут, если горцы установят у себя порядок и прекратят хищничество. Эти сторонники примирения говорили, что лучше добровольно отдать русским под укрепления и станицы известное количество пахотной земли, лугов, леса, сохранив за собою самостоятельность, и только народному собранию предоставить право поднимать оружие, налагая в то же время тяжелую пеню на тех, которые осмелились бы произвести самовольно хотя бы один выстрел. Но мнение этой благоразумной партии не было принято собранием. Большинство, под влиянием фанатического духовенства и некоторых проповедников газавата, проникших сюда с Восточного Кавказа, решило всеми силами бороться против нашего водворения на берегу. Собрание разошлось, постановив, прекратить всякие сношения с русскими и всячески отстаивать свою независимость.

Решение было принято, но следить за точным его выполнением было некому. В союзе прибрежных племен не существовало никаких правительственных учреждений и общественных властей, которые могли бы понудить сторонников мирных отношений с нами свято выполнять общее народное постановление. Некоторые ближайшие к нашим укреплениям аулы мало по малу завели с нами меновую торговлю, и тогда воинствующая партия выставила в эти аулы посты, но это тоже ни к чему не привело; истощив свои продовольственные запасы и соскучившись по покинутым семействам, караульщики скоро разбежались, и торговые сношения, прерванные на время, снова возобновились[221]221
  Карлгоф – «О политическом устройстве черкесских племен».


[Закрыть].

Дела на Черноморской кордонной линии начали было принимать мирное направление. Но скоро среди горцев стали появляться неблагонамеренные лица, сулившие народу скорую помощь европейских держав. Один из них Бель, называвший себя английским посланником, подарил даже натухайцам и шапсугам знамя, «Санджак независимости», присланное будто бы английским королем. Этот проходимец Бель уверял черкесов, что скоро к ним «приедет особый посланник, для выяснения, кто из них дал слово быть верным России, а кто нет. Давшие слово верности русскому Государю, останутся за Россией, а остальные, по-прежнему, будут вольными кавказцами». Черкесы заволновались. Заманчивые обещания Беля, раздаваемые им какие-то грамоты с громадными печатями и газетные листы с статьями против России убеждали их во мнении, что они действительно имеют дело с представителем Англии, и ненависть их к России росла с каждым днем. Одновременно с этим в горах действовали и польские эмиссары; они уговаривали народ поголовно вооружиться и совместными усилиями овладеть нашими укреплениями. Бежавший из Сибири бывший польской армии поручик Якубович или Якуб-хан, как его называли черкесы, устроил даже в горах лабораторию, где приготовлял для горцев порох и другие военные припасы.

К концу 1839 года волнение охватило все население побережья Черного моря. Обольщенные надеждами на внешнюю военную помощь, воинственные черкесские племена составили сильный союз, во главе которого стал убых Хаджи-Берзек. От 35-ти до 40-ка тысяч натухайцев, шапсугов и абадзехов собрались в разных местах. Большому сбору помог сильный голод в горах, и даже жители покорных нам аулов покинули дома и семейства и примкнули к общему движению, в расчете поживиться при дележе богатых запасов во время разгрома береговых укреплений, которые они поклялись взять до единого. Хаджи-Берзек постарался придать всему сборищу горцев известную военную организацию: каждое племя с особенным значком составляло отдельную дружину, подразделенную по аулам на сотни, пятидесятки и десятки. Все миролюбивые предложения нашего правительства черкесы отвергли с дерзостью и в кротких наших мерах видели несомненные признаки нерешительности и бессилия[222]222
  Короленко «Закубанский край». Воен. Сбор. 1893 г. № 6.


[Закрыть]. «Не нова, – доносил ген. Граббе, – непримиримая вражда закубанских племен к русским, их дикое и буйное мужество, но новы эти впервые обнаруживающиеся признаки народности, единодушие восстания, порядок и устройство, являющиеся в их скопищах, повиновение избранным начальникам, новые средства, придуманные ими для борьбы с русскими, и согласное стремление к одной общей цели. Последние события начинают для этого края новую эпоху; совершенно отличную от прежних времен – эпоху войны народной, а не действий против хищнических партий, увлекаемых желанием грабежа»[223]223
  Рапорт графу Чернышеву от 7-го апреля 1840 г. за № 568.


[Закрыть].

Таким образом, положение дел на Черноморской береговой линии становилось серьезным, и грозная туча надвигалась на наши многострадальные укрепления. Разбросанные на громадном пространстве среди недоступных гор с одной стороны и малооживленного моря с другой, они казались какими-то крошечными муравьиными гнездами, среди неприязненного населения. Дивишься, – говорит современник, – как бурные волны не залили их, как буйные ветры гор не сбросили в море»[224]224
  Н.М. Воспоминания о Кавказе.


[Закрыть]. Построенные на скорую руку из материала, который имелся под рукой, укрепления береговой линии от времени и действия непрерывных дождей скоро пришли в полное разрушение: бойницы из сырцового кирпича обвалились, внутренняя крутость, облицованная местным камнем, отстала, банкеты и передовые рвы наполовину заплыли. Не в лучшем состоянии находилось и вооружение на валах: чугунные орудия были разных калибров и арсеналов, преимущественно изготовления 1813 года; помимо них в укреплениях находилось много полупудовых укороченных единорогов, которые при каждом выстреле опрокидывались назад; деревянные лафеты погнили и совершенно рассыпались при выстреле.