Текст книги "Тень Бога. Султан Селим. Владыка османов и творец современности"

Это был риск, с которым Баязид отказывался мириться, поэтому в 1495 году он начал собирать войска в Стамбуле и его окрестностях. Городские стены были укреплены, тактические планы операций на Балканах разработаны, а артиллерия проверена на готовность. На западные границы империи вышло подкрепление, а боевой флот направился к Адриатике, спрятавшись во фьордах побережья Далмации, готовый к сражению в любой момент. Даже в начале 1495 года, почти через 14 лет после того, как Баязид стал султаном, угроза Джема для империи оставалась настолько серьезной, что одного намека на его вторжение хватало для массовой военной мобилизации.

Однако очень скоро эта угроза перестала существовать. Когда армия Карла достигла Неаполя, усиливающаяся слабость заставила Джема заночевать в одном из городских замков, который теперь принадлежал французскому королю. Тот поручил одному из своих личных врачей следить за пленником и обеспечивать ему все необходимые удобства. Доктор видел, что симптомы Джема становились все серьезнее. Сначала его лицо, веки и горло покраснели и опухли. Затем его одолел жар, началась одышка. Судя по всему, у Джема было инфекционное заболевание, возможно пневмония. Врачу Карла наконец удалось стабилизировать состояние пациента, делая ему холодные компрессы и время от времени пуская ему кровь, но потом его состояние снова ухудшилось, а пульс стал слабым и нерегулярным. Карл подошел к его постели, чтобы подбодрить. «Не падайте духом, милорд[57]57
  «Не падайте духом»: Все цитаты этого абзаца из Freely, Jem Sultan, 272.


[Закрыть], – сказал он Джему. – Как только вы поправитесь, вы обретете свободу и спасение, и вам не придется более страдать от своего узничества». После того как Карл покинул комнату Джема, шехзаде сказал: «Слава Богу, слова „свобода“ и „спасение“ достигают моего слуха. Я всегда молился так: „О Боже, если неверные хотят схватить меня под предлогом похода на мусульман, то не дай мне увидеть те дни и сначала забери мою душу“». После этого Джем впал в кому. В течение следующих нескольких дней он приходил в сознание два или три раза, один раз на достаточно долгое время, чтобы сопровождающий зачитал ему письмо матери, которая все еще находилась в Каире. Прожив 13 лет узником в Европе, Джем, наконец, добился свободы, а возможно, и спасения, умерев в Неаполе 25 февраля 1495 года в возрасте 35 лет[58]58
  умерев в Неаполе: О смерти Джема см. Vatin, Sultan Djem, 65–69.


[Закрыть], за несколько месяцев до того, как коалиция итальянских городов-государств выбила армию Карла обратно во Францию.

* * *

Смерть Джема стала серьезным ударом по европейским планам в отношении Османской империи. Завоевание его отцом Константинополя в 1453 году оказалось катастрофическим событием для европейских христиан, и захват Отранто в 1480 году обернулся таким же потрясением. В 1481 году, когда умер Мехмед, османы владели большей территорией в Европе, чем любое другое государство. В поисках преимущества перед своим мусульманским противником христианская Европа ухватилась за Джема. Некоторые энергичные европейские лидеры думали, что если они помогут Джему свергнуть его сводного брата, то смогут привлечь на свою сторону могущественную Османскую империю в качестве верного военного партнера, тем самым поставив ее в положение серого кардинала под властью Европы. Неожиданная смерть Джема коренным образом изменила геополитический ландшафт. Джему были нужны союзники в Европе, а Баязид определенно не нуждался в них. Теперь в Османской империи было достигнуто бесспорное правопреемство. К этому моменту, в середине 1490-х годов, Европа была ослаблена, тогда как большая часть приобретений Мехмеда Завоевателя укрепилась. Османы Баязида полностью взяли верх. Чересчур смелые мечты европейцев о крестовом походе, завоевании и «возвращении» Константинополя и Иерусалима стали далекой перспективой.

Для Баязида смерть Джема стала новой главой его правления. Угроза, висевшая над его троном 14 лет, исчезла. Впервые Баязид смог полностью сосредоточиться на управлении самым могущественным государством Средиземноморья.

Такое, ничем не омраченное правление Баязида продлилось недолго. Вскоре против него восстали его собственные сыновья. Селим, которому исполнилось 24 года, понимал, что порядок рождения определяет судьбу человека во многом, но не во всем. Баязид одержал победу не потому, что был старшим, а потому, что он был более серьезным и воинственным, более проницательным и безжалостным. Будучи третьим дожившим до взрослых лет сыном, Селим знал, что он вряд ли станет султаном (до этого момента старший почти всегда был преемником своего отца), но, видя, как Джем умирает деморализованным и дипломатически дискредитированным в изгнании в Неаполе, он был полон решимости не позволить судьбе своего дяди стать отражением его собственной. Обладая непреклонным характером, Селим нацелился на завоевание трона, а для этого, как он знал, потребовалось бы убить своих старших сводных братьев. На примере жизни Джема он понял, что османский наследник не может доверять никому, особенно кровным родственникам.

Часть 2
Губернатор
(1487–1500)

Глава 4
Изучая семейное дело

Перед тем как взойти на османский трон, Селиму и его сводным братьям требовалось сперва показать свою силу, управляя городом на востоке империи. Когда сыновья Баязида рассеялись по Анатолии, Селим оказался в особенно невыгодном положении: его назначили бейлербеем города Трабзон, расположенного так далеко от Стамбула, как только это было возможно в пределах империи. Трабзон (бывший Трапезунд) находился на юго-восточном побережье Черного моря, на стыке торговых путей на Восток. Семнадцатилетний Селим прибыл туда в 1487 году – примерно за полтора года до того, как Джема перевезли из Франции в Рим, – в сопровождении, как это было принято, своей матери. Ему было поручено интегрировать этот недавно завоеванный город в имперскую администрацию, но более важной, с его точки зрения, была работа по созданию собственной независимой системы связей и поддержки, которая ему понадобится, если он будет бороться за султанский трон. Поскольку он был официальным представителем империи, все это надо было делать тайно. Помимо матери с Селимом прибыли наложницы и слуги, а также группа императорских служащих и советников. В течение 20 с лишним лет, которые он провел на восточных окраинах империи, его домочадцы окружали его заботой, обеспечивали ему комфорт и защиту.

На трабзонском рынке. © De Agostini /Biblioteca Ambrosiana/ akg-images

В своем путешествии по Черному морю в Трабзон – возможно, изредка замечая известных с древних времен черноморских дельфинов (афалин)[59]59
  черноморских дельфинов: «Black Sea Dolphins,» Black Sea, http://blackseaeducation.ru/dolphins.shtml (дата обращения 11 февраля 2019 г.).


[Закрыть] – Селим любовался зелеными, будто парящими в воздухе Понтийскими горами, которые порой подступали так близко к берегу, что поселения на северном анатолийском побережье казались лишь полоской человеческой цивилизации между водой и камнем. Как и большинство городов данного региона, Трабзон строился единственным способом, который позволяла местная география, – на холмах, однако улицы со зданиями тусклого песочного цвета сбегали близко к глубокому морю цвета индиго, его единственному источнику средств к существованию и основной связи с миром. Подобно Стамбулу, Амасье и большинству других городов империи, поселения на этом побережье имели древние корни[60]60
  имели древние корни: Об османизации этих и других городов см. Ronald C. Jennings, «Urban Population in Anatolia in the Sixteenth Century: A Study of Kayseri, Karaman, Amasya, Trabzon, and Erzurum,» International Journal of Middle East Studies 7 (1976): 21–57.


[Закрыть]. Трабзон, впервые заселенный в VIII веке до н. э., стал христианским оплотом в III веке до н. э. Его удаленное расположение в сочетании с естественным барьером в виде Понтийских гор превратили его в устойчивый форпост, который успешно оборонялся от захватчиков на протяжении большей части своей истории. Веками его христианские правители отражали потоки армий-завоевателей, иногда управляя городом как суверенным государством, иногда присоединяясь к одному или нескольким более крупным государственным образованиям вокруг. Когда османы предприняли свои первые попытки захватить город, их постигла та же участь, что и большинство предыдущих нападавших: хорошо вооруженное население Трабзона успешно отразило многочисленные вторжения. Фактически город зарекомендовал себя как последнее из государств-сателлитов Византии, перешедшее к османам, выживая независимо в течение восьми лет после захвата Константинополя в 1453 году. Мехмеду II требовалось не менее 200 галер в гавани Трабзона, 800 000 пехотинцев и 60 000 кавалеристов, перешедших через горы, чтобы окончательно подчинить Трабзон в августе 1461 года[61]61
  подчинить Трабзон: Franz Babinger, Mehmed the Conqueror and His Time, trans. Ralph Manheim, ed. William C. Hickman (Princeton: Princeton University Press, 1978), 190–97.


[Закрыть].

К тому времени, как Селим прибыл туда 26 лет спустя, город все еще только начинал медленный переход от тысячелетнего христианского правления[62]62
  медленный переход от тысячелетнего христианского правления: Jennings, «Urban Population in Anatolia,» 43–46.


[Закрыть]. Это была, так сказать, приграничная зона, регион, настолько слабо связанный с остальной Османской империей[63]63
  слабо связанный с остальной Османской империей: Heath W. Lowry, The Islamization and Turkification of the City of Trabzon (Trebizond), 1461–1583 (Istanbul: Isis Press, 2009), 5–37.


[Закрыть], что Селиму пришлось приложить немало усилий, чтобы спокойно интегрировать эту территорию. Религиозный состав города ему в этом не способствовал: более 85 процентов населения исповедовали христианство в том или ином виде[64]64
  исповедовали христианство в том или ином виде: Lowry, Islamization and Turkification, 36; Jennings, «Urban Population in Anatolia,» 43.


[Закрыть], в основном православие, что делало ислам в этом городе религией меньшинства. Тюркская культура практически не ощущалась. В Трабзоне, как и везде, османские завоевания привели к правлению представителей меньшинства над народами, сильно отличавшимися от них как в религиозном (в случае христиан), так и в культурном отношении (в случае греков, арабов, сербов и т. п.). Как и другие империи, османы заключили сделки с местными лидерами и пообещали защиту остальному населения.

На рубеже XV–XVI веков большинство растущих империй столкнулись с одинаковой проблемой: правлением меньшинства. И в Америке, и в Азии небольшие группы военной элиты завоевывали колоссальные территории, тем самым получая право управлять многочисленным населением. Например, мусульмане-моголы двинулись на юг из Центральной Азии в Индию, где они управляли огромным неспокойным и мятежным населением индусов и других немусульман. Ацтеки, завоевав полуостров Юкатан, правили народами, которые не разделяли ни их культуру, ни их мировоззрение. А глобальная экспансия Европы в этот период столкнула армии континента с народами, с которыми они никогда раньше не имели дела, в местах, которые они не до конца изучили. Эти империи раннего Нового времени изменили этнический, языковой, экономический и религиозный ландшафт мира, создав новую культурную синергию и новые политические возможности, исключив альтернативные.

* * *

Оживленный перевалочный пункт, насыщенный множеством товаров и людьми со всего света, – таким увидел свой новый дом Селим. Благодаря стратегическому положению на юго-восточном берегу Черного моря Трабзон долгое время был важной точкой на Шелковом пути, по которому товары перевозились по суше с востока через горные перевалы, а затем направлялись на запад на кораблях. Вся линия портовых городов на южном побережье Черного моря – от Стамбула на западе до Амасьи, Синопа и, наконец, Трабзона на востоке – служила важнейшей торговой зоной для европейцев, ищущих товары из Индии, Китая и Центральной Азии. Через Трабзон переправлялись товары, путешественники, армии и даже паразиты, а также идеи и технологии. Как и другие узлы мировой торговли, Трабзон стал весьма космополитичным городом со многими давно укоренившимися традициями городского управления и социальных отношений. Первой задачей Селима было привнести что-то османское в город, который существовал за тысячелетия до образования самой империи.

Венецианский путешественник Марко Поло прибыл в Трабзон в конце XIII века, следуя налаженными торговыми путями из Италии на восток. Как и от многих путешественников до него, от него плохо пахло, он был изнурен, когда переходил с корабля на караван, надев свою фирменную красную шляпу. Спустя более чем 20 лет, в 1294 или 1295 году, он вернулся в город, служивший конечным пунктом его возвращения из Азии домой в Венецию. Лишенный во время этого второго пребывания в Трабзоне большей части состояния, которое он и его люди накопили за десятилетия на Востоке, Марко Поло и его окружение покинули город усталые и озлобленные.

На крытом рынке Трабзона можно было найти все что угодно, начиная от шриланкийской корицы и заканчивая муранским стеклом. Высокие мешки бурой шерсти лежали на серых булыжниках, а жгучий индийский красный перец и переливающаяся желтая куркума светились, как лава и пламя. Ряды со специями, где до ноздрей долетали то ароматы перца и имбиря, то кассии, то пронзительный запах кардамона, постепенно сменялись прилавками, где торговали фарфором и драгоценными камнями из Китая – более спокойной части рынка, где покупки совершались ежегодно, а не еженедельно. Целые участки мостовой были покрыты замысловатыми персидскими шелками и шерстью, а ревень, шкуры крупного рогатого скота и хлопок из России и Кавказа были сложены в кучи. За арочными воротами рынка его центральная улица выходила на площадь с потрясающим видом на море, а затем дорога вела вниз, в жилую часть города. Здесь люди собирались, узнавали сплетни и обменивались новостями.

Как и другие города Шелкового пути, Трабзон, несмотря на свою удаленность (или, возможно, именно из-за удаленности) от византийского Константинополя, а затем и от османского Стамбула, процветал, привлекая к своему западному берегу и пыльным восточным воротам индийцев, итальянцев, русских, греков, персов, армян, арабов, грузин и многих других. Венецианские и генуэзские купцы[65]65
  Венецианские и генуэзские купцы: В то время венецианцы и генуэзцы составляли около 4 % населения города. Lowry, Islamization and Turkification, 36.


[Закрыть] с длинными волосами и в еще более длинных плащах чаще всего встречались в Трабзоне, стремясь утолить жажду ко всему азиатскому, растущую из года в год у клиентов на их родине. Выступая посредниками, эти купцы предлагали в обмен на желаемые восточные товары преимущественно золото и готовые тканевые изделия. Европа производила мало из того, в чем нуждался Восток. Основным товаром, которым европейцам приходилось торговать, были наличные деньги.

После 1461 года, когда османы начали поощрять центральную роль Трабзона в евразийской торговле и извлекать из нее выгоду, они быстро поняли, что им придется встраиваться в многовековой ритм и древние обычаи города. Трабзоном долгое время управляла горстка влиятельных семей, сопротивлявшихся вмешательству извне в дела города, которые с течением веков стали почти неотделимы от их собственных коммерческих интересов. Вместо того чтобы стремиться уничтожить или подчинить себе видные семьи Трабзона, османы шли с ними на контакт. Они платили деньги за лояльность, гарантировали долю рынка и учились находить тонкий баланс между принятием чужой позиции и силовыми методами. До, во время и после пребывания Селима на посту бейлербея главной целью османов в Трабзоне и других черноморских портовых городах было направить в свою казну доходы от налогов.

Верным будет предположить, что ход османских сражений в Северной Анатолии во второй половине XV века шел в направлении, параллельном побережью Черного моря, вдоль сухопутных путей торговли шелком и специями, образуя таким образом своего рода коммерческую магистраль из Стамбула в Бурсу, Анкару, Токат, Амасью и в итоге в Трабзон. Как и в случае с экспансией Китая на запад и продвижением ацтеков на восток, военные завоевания Османской империи были, по сути, поиском капитала в виде земли и расширения доступа к рынкам. Война и торговля были двумя этапами продвижения османов на восток вглубь Анатолии.

Подчинив эти города и поселения, османы использовали свою систему исламского права для поощрения и регулирования торговли. В таком портовом городе, как Трабзон, большинство сделок малого бизнеса заключалось в доках. Как только купцы сходили со своих судов, торговые представители устремлялись к ним с образцами фиолетового шелка или запахом кардамона, пытаясь заманить вновь прибывших в свои выставочные залы и «офисы» на холмах. Еще на пристани они торговались о ценах, спорили о качестве товаров и процентах. Однако более крупные сделки всегда проходили через суд. Логика была двоякая. Судебная система защищала стороны, участвующие в финансовых сделках, в то же время позволяя османам получать кое-что от этого – небольшое вознаграждение за функцию империи как окончательного коммерческого гаранта. Независимо от языка, места рождения или религии, все купцы – местные и иностранцы, – ведущие дела в империи, полагались на суды для защиты своих интересов. Например, когда в октябре 1478 года в Бурсе умер флорентийский купец-католик по имени Пьеро[66]66
  флорентийский купец-католик: Halil İnalcık, «The Ottoman State: Economy and Society, 1300–1600,» in An Economic and Social History of the Ottoman Empire, ed. Halil İnalcık with Donald Quataert, 2 vols. (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994), 1:235–36.


[Закрыть], его имущество со всеми незакрытыми долгами и кредитами было задекларировано и приведено в порядок в исламском суде города. Записи показывают, что он был должен дамасскому торговцу специями по имени Абдуррахман 86 000 акче (османских серебряных монет), а также имел непогашенные долги за шелк-сырец, который он купил у персидских торговцев в Трабзоне и других городах. К счастью для кредиторов Пьеро, итальянец, проживавший в Стамбуле, задолжал ему 67 200 акче. Судья назначил одного из генуэзских купцов Бурсы распорядителем имущества Пьеро, чтобы обеспечить выплаты всем кредиторам. Такой надзор за торговлей гарантировал иностранным инвесторам, что их деньги и торговцы будут в безопасности в Османской империи. Это поддерживало поток денег и товаров между Востоком и Западом.

В любой момент и по любой причине османы как посредники в евразийской торговле могли перекрыть поток шелка и специй, идущий в Европу, или перекрыть поток наличных денег и готовой продукции, идущий на восток. Они использовали это выгодное положение, чтобы давить на итальянские города-государства во время войны или добиваться более выгодных торговых условий для купцов империи. Когда персидская империя Сефевидов оказалась особенно опасной, османы закрыли основные маршруты торговли шелком, ведущие на запад, к Черному морю, лишив своих врагов денег, которые питали их военные кампании.

* * *

Большинство семнадцатилетних подростков были бы не готовы возглавлять такой центр глобальной торговли, как Трабзон. Каким же образом Селиму удавалось управлять таким сложным и проблемным городом? Если отвечать кратко, то благодаря его матери Гюльбахар. Как мы видели, османская политика «одна мать, один сын»[67]67
  османская политика «одна мать, один сын»: Leslie P. Peirce, The Imperial Harem: Women and Sovereignty in the Ottoman Empire (Oxford: Oxford University Press, 1993), 42–45.


[Закрыть] связывала их вместе в надежде, что мать будет проводником своего сына вплоть до султанского трона. Таким образом, незрелые мальчики, отправленные править во внутренние районы, на самом деле были лишь младшей половиной товарищества; проверялось именно это товарищество, а не сам мальчик. Матери-рабыни династии, по сути, в основном управляли провинциями, в то время как их еще не сформировавшиеся сыновья – султаны-стажеры – были, по крайней мере поначалу, не более чем номинальными главами.

Отстраненные от столицы и остальной части императорской семьи наследники империи научились у своих матерей править, подавлять инакомыслие, справляться с самыми разными людьми, демонстрировать свою власть и сводить государственный бюджет. В Трабзоне Гюльбахар и Селим вместе усердно работали над более полной интеграцией города в империю. Самой важной теоретической основой их усилий и османского правления в целом была философия правления, известная как Круг правосудия[68]68
  Круг правосудия: Linda T. Darling, A History of Social Justice and Political Power in the Middle East: The Circle of Justice from Mesopotamia to Globalization (New York: Routledge, 2013), 2.


[Закрыть]. Главные принципы Круга справедливости, позаимствованные у древних политических традиций шумеров, описывают договор между правителем и населением, которым он управляет. В кратком виде Круг справедливости часто выражают следующим образом (иногда изящно записывая его в виде круга):

 
Не может быть правления без военных,
Не может быть военных без богатства,
Не может быть богатства без благополучия,
Не может быть благополучия без справедливого правления.
 

Таким образом, абсолютный успех правителя проистекал из его способности признавать взаимозависимые отношения между политической властью, военной силой, процветанием и справедливостью для своего народа. Не имея ни начала, ни конца, Круг справедливости предполагал, что власть находится в совокупности целого, а не в каком-то одном месте или человеке. Каждая точка в этой окружности равна и существенна. Бог, конечно, стоит выше всех, отбрасывая свою тень на землю через личность султана. Такая теория управления, возможно, никогда открыто не использовалась Селимом и его матерью, но послужила основой их правления в Трабзоне.

В конце концов, именно самые разные повседневные дела, давление и вынужденные компромиссы, связанные с управлением поразительно многомерным приграничным городом, а не идеализированные уставы Круга правосудия, влияли на их решения. Помимо успешного расширения объема торговли, проходящей через Трабзон, тандем матери и сына продемонстрировал свою компетентность, решая повседневные проблемы – точно как муниципальные власти в XXI веке. Когда фонтан на одной из центральных площадей города пересох, Гюльбахар и Селим назначили человека, который заставил его снова бить. Когда на дорогах образовались колеи, они выделили средства на их восстановление. Когда у жителя возникал спор с соседом или нечестным купцом, он жаловался не нижестоящим чиновникам, а непосредственно бейлербею и его матери. Вместе они сдерживали воров-бюрократов, курировали городскую полицию и обеспечивали справедливые рыночные цены. Прежде всего, как и имперские чиновники по всему государству, они взимали налоги – основные доходы, которые укрепляли казну империи.

Хотя международная торговля принесла Трабзону мировую известность, его успех был бы невозможен без продуктов питания, выращиваемых в городе и его окрестностях. Действительно, зажиточные люди, составлявшие существенную часть Круга правосудия, были не купцами, а фермерами. Крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения, производили большую часть денежных средств империи в виде налоговых поступлений от того, что сами выращивали. В Трабзоне, помимо большого количества пшеницы, ячменя и других продуктов питания, фермеры в больших количествах выращивали деликатесы специально для торговли, наиболее важными из которых были вишня и фундук[69]69
  вишня и фундук: О фундуке Трабзона см. İnalcık, «The Ottoman State,» 1:187.


[Закрыть]. Регион вокруг Трабзона был тогда и остается сегодня самым крупным производителем этих продуктов питания в мире[70]70
  самым крупным производителем: Wikipedia, s. v. «Trabzon,» https://en.wikipedia.org/wiki/Trabzon (дата обращения 8 февраля 2019 г.).


[Закрыть]. Фермы красной вишни и коричневого фундука, образуя шахматный узор, формировали ландшафт вокруг Трабзона и тогда, и сейчас.

Некоторые из этих прибыльных мелких ферм раздавались в качестве вознаграждения за военную службу[71]71
  Некоторые из этих прибыльных мелких ферм раздавались в качестве вознаграждения за военную службу: Об османской системе землевладения см. Colin Imber, The Ottoman Empire, 1300–1650: The Structure of Power, 2nd ed. (New York: Palgrave Macmillan, 2009), 164–203, 239–42, 253–61.


[Закрыть]. За уплату определенной суммы налога государству и поддержание хоть какого-то порядка среди местных крестьян солдаты могли обрабатывать эти участки и управлять ими, не становясь при этом владельцами. Другие участки продавались на аукционах тому, кто предлагал наивысшую цену, помимо вознаграждения за военную службу земли также сдавались в аренду за наличные. Эта форма имперского администрирования земли позволила передавать на «аутсорсинг» повседневные сложности управления земельными ресурсами, а также связанные с ними риски, обеспечивая при этом стабильный поток доходов и оставляя за собой финальный контроль. Более того, зависимость арендаторов от признания и разрешений империи делала их еще более лояльными и привязывала к османской системе еще крепче.

Эта передача власти над землей отдельным лицам оказалась большим благом для имперской администрации, избавив бейлербея от многих забот, связанных с управлением землей и людьми. Тем не менее Селим и Гюльбахар не смогли избежать всех тонкостей имущественных споров, налогообложения и беспокойства по поводу урожайности. В конце концов, такова была жизнь в XV веке. Скот забредал на поля, повреждая их. Засухи и наводнения регулярно уничтожали посевные площади. Учитывая стимулы к получению прибыли, землевладельцы часто пытались получить слишком много от тех, кто работал на их полях, что вызывало мелкие крестьянские восстания или массовое оставление земли. Селим был финальным арбитром. Если Селим хотел занять османский трон, ему сначала нужно было доказать, что он способен справиться с такими тривиальными делами, как выслеживание сбежавшей лошади.

* * *

Как только Селим и его мать взяли власть в свои руки, они вплотную занялись тщательно продуманной программой «османизации»[72]72
  тщательно продуманной программой «османизации»: Lowry, Islamization and Turkification.


[Закрыть], направленной на замену христианского и греческого облика Трабзона на более отчетливый мусульманский и турецкий. Первые шаги в этом направлении они сделали, пригласив османских мусульман-бюрократов из других частей страны. Это отражало давнюю османскую тактику поддержания монополии власти: регулярную ротацию чиновников между совершенно разными регионами империи, чтобы ни один администратор не мог накопить слишком много власти в одном месте. Селим эффективно очистил город от бюрократии и привел к власти совершенно новый состав управленцев, лояльных только ему и его видению тотальной «османизации». Селим и Гюльбахар также ограничили влияние больших купеческих семей города, которые исторически получали большую часть доходов от пошлин, ловко балансируя между методами силы и убеждения, и направили рекордные суммы денег от международной торговли Трабзона в имперскую казну.

Помимо назначения собственных чиновников и получения контроля над потоком денег, мать и сын стремились изменить городской ландшафт. Османские мусульмане сменили греческих христиан в городской администрации, а в панораму города к колокольням добавились минареты (спустя еще несколько десятилетий, османы превратили некоторые из городских церквей в мечети). Городские стены были заново оштукатурены и облицованы камнем, отражающим отблески солнечных лучей в морских волнах. Опираясь на советы градостроителей, приезжавших из других городов империи, Гюльбахар и Селим отремонтировали улицы, посадили деревья и увеличили количество водопроводных кранов по всему городу. В камне над этими кранами были вырезаны суры из Корана и печать султана Баязида, напоминание о власти, которая спонсировала эти источники бесплатной драгоценной воды. Некоторые улицы были проложены по-новому, а другие уничтожены, чтобы создать несколько открытых площадей, на которых размещались государственные объекты и заведения: благотворительные столовые, фонтаны, больницы, казармы и школы. С годами Трабзон все больше начинал походить на старые османские города вроде Бурсы или Амасьи.

Возможно, самым важным в процессе превращения Трабзона в османский город было создание «фонда благочестия», который под руководством Гюльбахар, перешедшей из христианства в ислам, навсегда изменил город. Исламский фонд благочестия[73]73
  Исламский фонд благочестия: Ronald C. Jennings, «Pious Foundations in the Society and Economy of Ottoman Trabzon, 1565–1640: A Study Based on the Judicial Registers (Şer'i Mahkeme Sicilleri) of Trabzon», Journal of the Economic and Social History of the Orient 33 (1990): 271–336.


[Закрыть] (по-турецки vakif) позволял обеспечить ряд построек, земельных участков или предприятий, ориентированных на долговременную работу, доходами от благотворительности. Поскольку эти фонды должны были существовать вечно, спонсирование одного из них становилось реальным способом влиять на формирование городского ландшафта на многие поколения вперед. Гюльбахар основала самый богатый, внушительный и социально важный благотворительный фонд в истории Трабзона[74]74
  Гюльбахар основала самый богатый: Jennings, «Pious Foundations,» 289–90, n. 22; 330.


[Закрыть]. В его центре находилась самая изящная мечеть города той эпохи, мечеть Гюльбахар-хатун – роскошное квадратное каменное сооружение с богато украшенным куполом. Селим завершил строительство мечети после смерти своей матери, но ее планирование и строительство началось еще при ее жизни. Ее минарет возвышался над многими другими, построенными в тот период. «Игла Гюльбахар» стала местом притяжения как ворон Трабзона, так и имамов, пять раз в день поднимавшихся на эту самую высокую точку города, чтобы призвать верующих к молитве. В стенах комплекса находилась медресе (религиозная школа), в которой дети получали знания о Боге и мире и читали Коран. В холодные вечера беднякам Трабзона раздавали теплую еду из чечевицы, хлеба и риса в специальной столовой. Данный благотворительный фонд (так называемый вакф) также владел самой известной библиотекой города, где можно было на время укрыться от внешнего шума. Финансовые активы учреждения включали жилую и коммерческую недвижимость в других частях города и за его пределами, в частности прибыльные, но зловонные красильни Трабзона на окраинах, а также некоторые сельскохозяйственные угодья и водяные мельницы. Доходы, полученные от арендной платы за эту недвижимость и от продажи сельскохозяйственной продукции, поддерживали работу общественной миссии фонда и финансировали содержание его зданий. Часть этих денег также пошла на зарплату учителям, поварам, писцам и имамам, необходимым для управления различными учреждениями.

Комплекс мечети Гюльбахар-хатун. © Rolf Richardson/Alamy Stock Photo

Самыми популярными и прибыльными владениями фонда были две бани: женская и мужская. Баня в то время была не просто местом, в котором можно было помыться и погреться, но и заведением, где люди одного пола могли повеселиться и побеседовать. Временно оставив позади житейские заботы, в баню приходили один-два раза в неделю, чтобы насладиться скрабом и массажем, а также узнать о последних новостях в городе, повидаться с друзьями, пожаловаться на свою работу или семью. Бани выполняли необходимые гигиеническую и рекреационную функции и появились по всей Османской империи.

Гюльбахар не оставила никаких записей, писем или дневников. В отсутствие таких рассказов от первого лица ее фонд – главное основание для документации ее жизни и мировоззрения, поскольку ее достижения, которые не были полностью признаны учеными прошлого, заслуживают нашего внимания. Здания, подаренные Гюльбахар навечно, раскрывают ее личность и интересы. Во-первых, она явно заботилась об обездоленных слоях населения Трабзона. Ее столовая кормила голодных; дети получали школьное образование бесплатно; а построенная ею библиотека предлагала знания всем, кто хотел их получить. Во-вторых, ее фонд показывает нам уровень ее преданности принятой вере и Османской империи. Используя типично исламские правовые предписания, которые отличают эти фонды благочестия от аналогичных институтов других религиозных традиций, Гюльбахар построила инфраструктуру для поддержки ислама в Трабзоне, где он все еще был религией меньшинства. Ее мечеть и медресе сыграли ключевую роль в трансформации города[75]75
  Ее мечеть и медресе сыграли ключевую роль: Jennings, «Pious Foundations,» 289–90, n. 22; Lowry, Islamization and Turkification.


[Закрыть], которая отражала и ее собственный переход от греческого православия к османскому исламу.

Прежде всего, фонд Гюльбахар продемонстрировал ее глубокую приверженность городу Трабзону. Вероятно, больше, чем когда-либо еще в своей жизни, Гюльбахар чувствовала себя в Трабзоне как дома и поэтому так глубоко была заинтересована в том, чтобы оставить след в его истории. В то время как для Селима это назначение было всего лишь ступенькой к его конечной цели, Гюльбахар довольствовалась той властью, которой обладала. Из своего скромного статуса рабыни она поднялась на вершину имперской власти благодаря успешному управлению Трабзоном. Ей было за 30, и она была влиятельной фигурой во власти этой провинции. Почти еженедельно она проводила аудиенции, на которых все кланялись ей. Поводя изогнутыми, как арки, бровями, похожими на треугольные шляпы над темными, глубоко посаженными глазами, она будто метала кинжалы в тех, кто падал ниц пред ней в знак почтения. Однако она знала, что ее административный авторитет скоро угаснет, поскольку чем старше становился Селим, тем менее значимой была ее власть. Если сын сможет занять престол, ее роль советника будет урезана свитой имперских чиновников. Если же ему не удастся этого достичь, то его либо убьют, либо назначат на какую-нибудь другую должность, а мать потеряет если не все свое влияние, то по крайней мере значительную его часть. Таким образом, во многих отношениях Гюльбахар сделала Трабзон своей собственной столицей.