Читать книгу "Император Николай I"

Глава 5. Дела и дни монаршего служения

Когда в 1830 году Москву постигла эпидемия холеры, то Николай Павлович решил немедленно отбыть в Первопрестольную. Императрица была в ужасе, пыталась отговорить от грозящей опасности, указывала на детей. В ней говорило обеспокоенное чувство любящей жены и нежной матери. Перед Императором же открыты были другие горизонты; его озабочивали иные масштабы переживаний.

«Вы забываете, – ответил Государь, – что 300 000 моих детей страдают в Москве. В тот день, когда Господь призвал нас на Престол, я перед своей совестью дал торжественный обет исполнять мой долг и думать прежде всего о моей стране и о моем народе. Это мой безусловный долг, и вы с вашим добрым сердцем не можете не разделять моих чувств».

Конечно, Александра Федоровна все понимала и все разделяла, а потому, заливаясь слезами, и сказала: «Поезжайте».

Николай Павлович был максималистом во всем, что касалось исполнения обязанностей. Он никому тут не делал скидок, в том числе и в первую очередь – себе. Граф А. Х. Бенкендорф однажды очень точно назвал Императора «рабом своих монарших обязанностей».

То было добровольное, окончательное и «безусловное» подчинение раз и навсегда. Соблюдение ритуала, норматива, регламента, писаного закона – лишь только пути, средства, инструменты. Цель же всегда одна и неизменна – исполнение Воли Божией.

Господь поставил его на Царское, Богоучрежденное место; он избранник Всевышнего, а потому и задание его особое, которого не имеют другие из смертных. Отсюда и его бесстрашие в самых «невозможных ситуациях», которое далеко не всегда находило понимание даже среди близкого окружения. Он совершенно не боялся обычных земных обстоятельств – случай с холерой лишь один из эпизодов – именно потому, что был полным и верным христианином.

Подобное бесстрашие не являлось проявлением некоей молодеческой удали и безответственного безрассудства. Совсем нет. Просто Николай Павлович знал и верил в то, что жизнь и смерть людям ниспосылает Господь. Если же ты угоден Господу, то земные напасти тебя минуют.

Монарх был совершенно безразличен к комфорту и роскоши; он воспринимал весь помпезный имперский антураж только как необходимый атрибут существования власти. Его человеческая натура вполне удовлетворялась невзыскательной простотой. Обер-шталмейстер барон П. А. Фредерикс свидетельствовал: «К самому себе Император Николай I был в высшей степени строг, вел жизнь самую воздержанную, кушал он замечательно мало, большей частью овощи, ничего не пил, кроме воды, разве иногда рюмку вина, и то, право, не знаю, когда это случалось; за ужином кушал всякий вечер тарелку одного и того же супа из протертого картофеля, никогда не курил и не любил, чтобы и другие курили.

Прохаживался два раза в день пешком обязательно рано утром перед завтраком и занятиями и после обеда, днем никогда не отдыхал. Был всегда одет, халата у него и не существовало никогда, но если ему нездоровилось, что, впрочем, очень редко случалось, то он надевал старенькую шинель. Спал он на тоненьком тюфячке, набитом сеном».

Подобная, совсем «нецарская» манера обихода распространялась на многие стороны его жизнедеятельности, в том числе и на обстановку его передвижения даже в чрезвычайных случаях. Граф А. Х. Бенкендорф, почти постоянно много лет состоявший при Монархе, описал немало эпизодов, когда его охватывал ужас при мысли о тех опасностях, которые подстерегали Самодержца, но которые его как бы совершенно и не волновали.

Так, осенью 1828 года, во время русско-турецкой войны, Николай I из-за шторма решил из Одессы прибыть к русской армии в Варну (Болгария) сухопутным путем. При этом он отпустил сопровождающий полк, хотя были сведения, что впереди находились отряды турецкой кавалерии.

Бенкендорф вспоминал: «Ответственность за безопасность Государя лежала преимущественно на мне, в качестве командующего Главной его квартирой. Меня невольно обнимал ужас при мысли о слабости защиты, окружавшей владыку могущественной России; вся наша сила состояла из 700 человек пехоты и 600 конницы, и с этой горсткой людей мы шли по пересеченному горами и реками краю, где предприимчивый неприятель, имевший еще на своей стороне и ревностную помощь жителей, мог напасть на нас и одолеть благодаря численному перевесу. Я взял все возможные в нашем положении меры предосторожности, но сердце мое сильно билось».

То «путешествие» и через годы Бенкендорф вспоминал с содроганием. «Государь спокойно спал в коляске или вел со мной живую беседу, как бы на переезде между Петербургом и Петергофом. Мне же было совсем не до сна и не до разговоров».

Николай I не любил говорить об угрозе его жизни, никогда не отдавал никаких специальных распоряжений насчет охраны своей персоны и не поощрял рвение других. По словам Бенкендорфа, «с Императором Николаем не могло быть и речи о каких-то мерах предосторожности: они были чужды его свойствам и тому беспредельному упованию, которое он полагал на Провидение. „Бог – мой страж, – говаривал Государь в подобных случаях, – и если я уже не нужен более для России, то Он возьмет меня к Себе!“»

Когда Император отбывал с визитами в Западную Европу, то угроза его жизни там только возрастала; во многих местах открыто действовали враги Русского Царя. Тем не менее ни о каких специальных мерах безопасности Самодержец не желал и слышать.

Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов Л. В. Дубельт старался хоть что-то сделать. В начале 40-х годов в дневнике записал: «Не нравится мне, что он поехал за границу: там много этих негодных поляков, а он так мало бережет себя. Я дал графу Бенкендорфу пару заряженных пистолетов и упросил положить их тихонько в коляску Государя».

В мае 1833 года Император писал своему другу и сподвижнику князю И. Ф. Паскевичу: «Покуда все продолжаются одинаковые отовсюду известия о намерении меня убить в дороге; даже из Парижа прислали мне выписку из письма поляка, но нами неизвестного, из Петербурга, где говорит, что сие трудно исполнить, а что в дороге сие легко. Как бы то ни было, сюда я прибыл благополучно и надеюсь на милость Божию, что так же и возвращусь; прочее в руках Божиих, и воле Его я спокойно покорюсь».

Бесстрашная преданность делу – вот формула правления и служения Николая Павловича. Дело это – укрепление и обустройство любимой прежде всего и более всего России. Это была для него форма религиозного послушания, которое шире, глубже, но главное – выше обычного человеческого разумения.

Николай I не считал нужным устраивать некие общественные акции, способные поддерживать высокий престиж власти. Он категорически не понимал, почему западные правительства для изыскания популярности прибегают к изданию или подкупу газет и журналистов. Он не раз вспоминал с неприятным чувством один эпизод, происшедший во время его пребывания в Варшаве в 1829 году после польской коронации.

«Представляете, – рассказывал он графу П. Д. Киселеву, – один министр, между прочим, весьма уважаемый, явился ко мне просить средства для привлечения голосов, чтобы получить большинство, без коего можно было попасть в зависимость от оппозиции. Он просил должности, награды, деньги и обещания тем, кто не станет вносить свое имя в списки, в коих уже значилось более 60 имен. Я был возмущен! Не думаю, что Монарх может унизить себя и опуститься до такой степени».

Закулисные приемы политической деятельности, а уж тем более получение оплаченных «симпатий» за деньги – вещь абсолютно недопустимая. Он знал, что в некоторых странах Западной Европы правительства и даже монаршествующие особы имеют «свои» газеты и журналы и «своих журналистов», которые потом представляют публике покровителей в выгодном свете. Цельная и нелукавая натура Императора не принимала подобных «подпольных» приемов культивирования престижа.

Когда в 1841 году Прусский Король Фридрих-Вильгельм IV стал убеждать Самодержца, что «необходимо создать печатный орган», чтобы опровергать клевету, распространяемую в Европе о Царе, он без околичностей сказал как отрезал: «Я никогда в жизни не унижусь до того, что начну спорить с журналистами».

В России Царь и народ – едины; это единство одухотворено Верой Православной, скреплено кровью борьбы против врагов России, овеяно священной историей. Здесь не нужны ни «парламенты», ни «выборы», ни продажные писатели-журналисты, чтобы «признавать» эту монолитную неразрывность.

«Я не отрицаю полностью выборной системы, – признавался Царь графу П. Д. Киселеву, – но лишь указываю на ее недостатки». Для Англии, Голландии или Северо-Американских Штатов она, может быть, и хороша, но неприемлема для России. Здесь другой масштаб, другое измерение ценностей, совсем иное ощущение событий. Ведь Россия – страна Православия; единственная в мире такая страна. Она рождена под сенью Веры Христовой, озарявшей весь ее путь, и спаяна клятвой Веры перед Лицом Всевышнего.

«Наше наследственное правление тоже результат народного выбора, точно так же, как и в Англии. Выбор, павший на Романова, чья мать приходилась сестрой последнему Рюриковичу, спас страдавшую от внутренних распрей Россию[73]73
  Земский Собор в январе – феврале 1613 года отверг многих представителей на Московский Престол, избрав единогласно на Царство шестнадцатилетнего боярского сына Михаила Романова (1596–1645). Он приходился двоюродным племянником последнему Царю из Династии Рюриковичей, сыну Ивана Грозного Федору Иоанновичу (1557–1598; Царь с 1584 года). Мать Фёдора Иоанновича Анастасия – первая жена Грозного (умерла в 1560 году) – приходилась сестрой боярину Никите Романовичу, отцу Патриарха Филарета (1554–1633), являвшемуся отцом Михаила Романова.


[Закрыть]. Провидение благословило выбор, павший на ребенка». «Законы же Провидения» выше человеческих поступков, «какими бы правильными последние ни выглядели в наших глазах».

…Николай I всегда с великим пиететом относился к своему пращуру Петру I потому, что тот словом и делом, порой наперекор всему, боролся за величие и процветание России-Империи. Клич Петра накануне Полтавского сражения – «О Петре ведайте, что жизнь ему недорога, лишь бы жила Россия, благочестие, слава и благосостояние ее» – это фактически и лозунг праправнука Петра.

В 1828 году, когда Николай Павлович находился в действующей армии, он указывал поступать так, как велел поступать Петр накануне Прутского похода 1711 года, когда пленение Царя казалось вполне возможным.

«Если бы Провидение не предохранило меня от подобного бедствия, если б я имел несчастие попасть в руки моих врагов, то надеюсь, что в России вспомнят многозначительные слова Сенату моего прапрадеда: „Если случится сие последнее, то вы должны почитать меня своим Царем и Государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо“».

Николай Павлович принимал целиком, всей душой пафос имперского созидания, явленный Петром, категорически отвергая всех и вся, что этот пафос умалял или бросал тень на безусловную надобность великого имперского дела.

Данная мировоззренческая установка обусловливала его расхождение с теми кругами и лицами, которые не были никакими ниспровергателями и, казалось бы, как и Император, являлись сторонниками и пропагандистами национальных основ и принципов исторического существования России.

Здесь на первом и самом видном месте находились те, кого обычно именуют «славянофилами». Расхождение и даже неприятие славянофильства Николаем I всегда служило поводом для различного рода инвектив, сводящихся чаще всего к трюизмам типа «не понял», «не оценил». Далее обычно следуют столько же «глубокие» и неизбежные умозаключения «об узости кругозора» Монарха, о его «ограниченных способностях».

Если оставить в стороне подобные тенденциозные подтасовки и воспринимать людей в реальных обстоятельствах времени и места, то картина будет совершенно иной.

Николай Павлович прекрасно понимал, насколько московские дворяне, объединенные идеей русской самобытности и получившие название «славянофилы», умны и образованны. Но он чувствовал и ту опасность для государства, которую могут представлять их «умствования».

Неприятие между Царем и славянофилами являлось взаимным и, надо сказать, со стороны славянофильских кругов – более острым, долговременным и непримиримым. Не вдаваясь в подробности этой большой и специальной темы, обозначим только один характерный штрих.

Фрейлина А. Ф. Тютчева, несколько лет состоявшая при Дворе и лично знавшая Императора Николая Павловича, оставила потомкам свой «Дневник», где запечатлела конкретные ситуации, свидетельницей которых являлась. Это очень ценный исторический источник. Но Анна Федоровна оставила и еще один важный документ – «Воспоминания», – написанный через многие годы после смерти Николая I. К тому времени она была уже женой (с 1866 года) именитого славянофила и русофила И. С. Аксакова (1823–1886) и сама стала «записной славянофилкой».

В «Воспоминаниях» Тютчевой акценты и оценочные знаки во многом уже совершенно иные, чем в «Дневнике». Теперь она – беспощадный судья Императора, а ее вердикты – суть славянофильских обвинений и обличений. Вот типичные пассажи.

Император Николай «был глубоко и религиозно убежден в том, что всю жизнь он посвящает благу родины, который проводил за работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и все – ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных».

Казалось бы, что после такой характеристики нравственных и деловых качеств следовало бы сказать доброе слово вослед умершему. Ничего подобного. Вывод совершенно иной, самого негативного свойства:

«Он чистосердечно и искренно верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему усмотрению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели права ни указывать, ни возможности с ними бороться».

Оставим на совести мемуаристки каскад облыжных обвинений; остановимся лишь на нескольких моментах, чрезвычайно важных для адекватного понимая общеисторического процесса и подлинной роли в нем Императора Николая I. Это тем более важно, что идеологические «пули» до сих пор все еще пускают в обращение различные «знатоки» и «специалисты».

Для того чтобы оценивать, какова была атмосфера царствования при Николае Павловиче, надо все-таки не упускать из виду, что было до него, какое политическое «наследство» он получил. А оно, как уже отмечалось, было не только безрадостным, но и, прямо скажем, беспросветным. Речь идет не только о заговорах и заговорщиках, так вольготно себя чувствовавших при «Александре Благословенном».

Отмеченные недостатки политического правления и социальной среды, как и другие, в тютчевской цитате не отмеченные, не были порождением Николаевского времени. Не существовало ни одного «порока» власти, которого нельзя было бы отыскать и в периоды предыдущих правлений. Да, Николай I их не искоренил, но старался не давать возможности им развиваться, потому что впервые в истории старался поставить им законодательную преграду. Об этом ниже придется еще подробней говорить.

Никакого «общественного мнения», если, конечно, не иметь в виду разговоры в барских особняках и салонах, в России не существовало ни до Николая Павловича, ни при нем, ни после. Салонные же «разговоры» Императору были как раз очень хорошо известны. По большей части это было светское словоблудие, пустопорожнее сотрясание воздуха, не стоившее ни гроша.

Замечательную в этом смысле зарисовку «борьбы мнений», относящуюся к концу 40-х годов, оставила в своих «Воспоминаниях» А. О. Смирнова-Россет: «Мы живем как в эпоху крестовых походов, все общество перемащивается, христиане женятся на жидовках, русские выходят замуж за итальянцев, французов и англичан, и наоборот. Митрополит Филарет говорил мне: „В селении Вавилонском друг друга не понимали, потому что говорили руками; у нас всюду и везде все говорят одним языком и друг друга не понимают“».

К этому времени «дискуссии» между «славянофилами», «западниками» и властью были, что называется, в полном разгаре. И все эти фракции «общественной мысли» явили одну родовую русскую черту, характерную и для того, и для последующих времен. Подобный «обмен мнений» всегда, почти всегда, неизбежно становился «дискуссией» глухих. Власть, ее официальные и официозные представители, еще кого-то и что-то слышала и реагировала, как умела и как могла. Оппоненты же, как из числа славянофилов, но особенно «западников», не только никого не слышали, но слышать не хотели…

И последнее, относительно славянофильских сентенций Тютчевой. Весьма примечательно, что А. Ф. Тютчева писала свои «Воспоминания» тогда, когда перед глазами была «эпоха великих реформ» Александра II, когда, что называется, во «всей красе» явились миру несуразности, произвол, бездумность и безответственность многих начинаний и проектов. Вакханалия коррупции, или, если использовать лексику Тютчевой, «колоссальных злоупотреблений», захлестнула Россию, но об этом мемуаристка не проронила ни звука…

Императора и славянофилов непреодолимо развели две темы, две базовые проблемы. Первая, более частная, но представлявшаяся первостепенной, – крепостное право. Но здесь все-таки существовало совпадение моральных оценок. Оно представлялось двум антиподам злом.

Вторая проблема являлась куда более масштабной и органичной. Здесь никакой, даже отдаленной, идентичности взглядов и оценок не наблюдалось. Имеется в виду факт существования Империи, той исторической реальности, которую учредил и провозгласил Петр I.

Для Николая I – это неизменный, непререкаемый и положительный факт русской истории. Для славянофилов же «петербургский период» – «искажение» и «искривление» течения русской жизни, это раскол ее исторического бытия; это аномалия, породившая разрыв между Царем и народом. Они хотели вернуться к формам организации власти и социума, характерным для Московской Руси. Для них это не был путь «назад»; это была «дорога домой».

Николай же Павлович подобное считал недопустимым прожектерством, чрезвычайно опасным в делах государственного управления. «Отменить империю» было невозможно; на это могли отважиться только совершенно безрассудные люди, такие, например, как лидеры мятежа 1825 года. Улучшить положение дел, заставить исправно работать имперский механизм – «да», пытаться разрушать его и заменять чем-то придуманным и иллюзорным – категорически «нет».

Петр I представлялся великим историческим творцом, дела и поступки которого достойны если и не восхищения, то уж одобрения – наверняка. Николай Павлович принимал и одобрял даже то, что с позиции обычной христианской этики не могло быть одобряемо. Надо признать, что Император воспринимал Петра слишком идолопоклоннически, чтобы замечать его недостатки.

В своих записках А. О. Смирнова-Россет запечатлела один примечательный монолог Николая Павловича, касающийся старшего сына Петра I, Цесаревича Алексея (1690–1718), который был отцом предан суду и казнен. Точка зрения Николая I являлась вполне ясной. Для него Алексей – «негодяй», а Петр «пожертвовал им для России, долг Государя повелел ему это. Страна, которой управляешь, должна быть дороже семьи». Царское служение выше личных, родовых, семейных привязанностей и обязанностей…

«Дело Петра» для Николая Павловича – священный долг; это – ориентир и негаснущий маяк. В 1839 году он прямо заявил маркизу де Кюстину: «Мы продолжаем дело Петра Великого». Конечно, многое из того, что занимало и волновало Петра Алексеевича, давно отлетело, решено и осталось памятными знаками лишь на скрижалях истории. Теперь иное время, но преданность и целеустремленность Петра не должны погибнуть втуне.

Сто лет назад Петра Алексеевича окружали надежные и преданные сподвижники. Николай I высоко оценивал их, но не с позиции моральных достоинств, а с точки зрения деловых навыков, умения достигать поставленной Самодержцем цели.

Буквально с первых часов своего царствования перед Николаем Павловичем стояла задача найти таковых. Он не пошел путем «чистки» сановных рядов. Никого, за исключением графа А. А. Аракчеева, не «отлучал» от власти, но хотел заставить всех трудиться на благо Отчества честно и самоотверженно. Старые сановники по преимуществу остались; новые «возносились» наверх, когда их человеческая порядочность и деловые качества не вызывали сомнения у Монарха.

Николай I сделал из событий 14 декабря 1825 года важный вывод: необходимо многое изменить во внутренней политике Империи, в организации власти в России, чтобы не допустить, с одной стороны, подобного антиправительственного движения, а с другой – упрочить основы власти, улучшить работу государственной машины. Эти цели представлялись взаимосвязанными.

Еще в начале XIX века в системе государственного управления произошли изменения. На смену учрежденным Петром I «коллегиям» пришли министерства, построенные не на коллегиальной основе, а на принципе единоначалия, на строгой служебной вертикали подчиненности. В 1802 году создаются первые восемь министерств: военно-сухопутных сил, военно-морских сил, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения, юстиции, а также Государственное казначейство на правах министерства.

Каждому министру предписывалось иметь канцелярию и заместителя («товарища»). В 1810 году Министерство коммерции (торговли) было упразднено и его функции перешли к Министерству финансов. На следующий год было учреждено еще два высших государственных органа: Главное управление ревизии государственных счетов (Государственный контроль) и Главное управление путей сообщения.

В 1811 году вышло так называемое «Общее учреждение министерств» – нормативный акт, устанавливающий единообразие в организации и деятельности. Каждое министерство получало следующую структуру: во главе стояли министр и его заместитель; при министре существовали канцелярия и совет. Аппарат каждого министерства включал несколько департаментов, делившихся на отделения, а последние – на столы.

Принцип единоначалия соблюдался неукоснительно: директора департаментов подчинялись непосредственно министру, начальники отделений – директору департамента, а столоначальники – начальникам отделений. Министры же находились в непосредственном подчинении у Царя, регулярно докладывая тому о ходе дел в своем ведомстве. Лишь в начале XX века, после организации единого Совета министров, министры стали подчиняться и главе правительства.

В Николаевскую эпоху принципиально в системе высших государственных учреждений ничего не изменилось. Осуществлялись лишь некоторые дополнения и преобразования. Возникли новые министерства: Императорского Двора (1826), Государственных имуществ (1837).

Особняком в ряду высших административных ведомств оказалось лишь Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, учрежденное в 1826 году и сосредоточившее некоторые функции ряда министерств (юстиции, внутренних дел, просвещения).

За тридцатилетний период царствования Николая I немалое число людей, занятых делами гражданского и военного управления, проявили себя как способные деятели: М. М. Сперанский, граф П. Д. Киселев, граф Д. Н. Блудов, князь И. В. Васильчиков, князь М. С. Воронцов, граф И. И. Дибич-Забалканский, Е. Ф. Канкрин, граф П. А. Клейнмихель, барон М. А. Корф, адмирал П. А. Нахимов, граф Н. Н. Новосильцев, князь И. В. Паскевич и другие.

К числу особо примечательных фигур царствования принадлежал и граф Александр Христофорович Бенкендорф (1783–1844). Он происходил из семьи прибалтийских немцев-дворян, перешедших на русскую службу после включения в состав России восточных районов Балтийского побережья при Петре I.

Его отец, генерал Х. И. Бенкендорф, при Павле Петровиче являлся военным губернатором города Риги. Получив обычное для своего времени светское образование, Александр Бенкендорф в 1798 году поступил на военную службу, участвовал в различных военных кампаниях во время войны с Наполеоном. В 1819 году получил свой первый заметный пост – начальника штаба Гвардейского корпуса.

Стремительный взлет карьеры Бенкендорфа начался при Николае I. С самого 14 декабря 1825 года он оказался рядом с Императором, деятельно помогал подавить мятеж. Он считал, что «преступное выступление против власти» стало следствием того, что некоторые дворяне забыли свой священный долг: верно, преданно, самозабвенно служить своему Государю и Империи.

Он верил в силу и блестящие перспективы страны: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение».

Так писал Александр Бенкендорф – и в том не сомневался. Неизменным залогом благополучия и процветания являлись порядок и спокойствие в огромной Империи. И граф почти два десятка лет был ревностным хранителем общественного порядка.

Еще когда на Престоле находился Александр I, молодой генерал обращался к нему с особыми записками, где рекомендовал: во-первых, запретить все нелегальные политические собрания, а во-вторых, создать тайную полицию, которая бы следила за подобной деятельностью, вовремя пресекая ее. Россия в тот период была единственной страной в Европе, где не существовало сколько-нибудь развитой системы тайного сыска.

Предложения тогда не нашли поддержки. Лишь когда на Престол взошел Николай I, когда случился бунт на Сенатской площади, лишь тогда наступила пора претворять в жизнь проекты Александра Христофоровича. Новый Царь взял эту деятельность под свое непосредственное покровительство.

Среди высших государственных органов Империи существовала Собственная Его Императорского Величества канцелярия, занимавшаяся личной перепиской Императора. При Николае I роль и значение этого органа стали иными. Канцелярия была разделена на несколько подразделений (отделений), и корреспонденцией Монарха занималось теперь лишь Первое отделение.

Во Втором сосредоточивались дела законодательные, Четвертое отделение занималось благотворительными учреждениями (школами, приютами, больницами).

Наиболее же значительная роль отводилась Третьему отделению. Его основная функция – борьба с антиправительственным движением отдельных лиц и различных групп. Имелась и еще одна важная задача: следить за законностью действий должностных лиц и о всех злоупотреблениях немедленно сообщать руководству. Третьему отделению, осуществлявшему высший полицейский надзор, передавались функции цензуры, организации розыска и следствия по всем политическим и уголовным делам. Оно просуществовало более полувека и было ликвидировано в 1880 году.

26 июля 1826 года А. Х. Бенкендорф был назначен на должность Главного начальника Третьего отделения Собственной Его Величества канцелярии. Еще раньше он стал шефом жандармов – военизированных полицейских подразделений, осуществлявших контроль на местах. Теперь же задача усложнялась: помимо контроля и недопущения беспорядков надлежало держать под наблюдением и политические настроения различных групп населения. Сделать это возможно было лишь скрытыми методами.

Третье отделение стало прибегать к практике, широко распространенной в других странах (Франции, Англии, Пруссии, Австрии), но почти не известной до того в России. Оно стало вербовать тайных сотрудников-осведомителей, внедрять доверенных людей в те организации и кружки, которые могли представлять опасность для власти. Руководитель Третьего отделения был уверен, что если бы подобная служба существовала в России ранее, то дело не дошло бы до мятежа на Сенатской площади.

Внимание Третьего отделения совсем не ограничивалось только слежкой, сыском и дознанием. Глава его представлял Царю доклады, содержавшие анализ общего положения в стране, и рекомендации по принятию конкретных мер общегосударственного характера: о необходимости построить железную дорогу между Петербургом и Москвой (1838 год), о неудовлетворительной организации рекрутских наборов (1838), о необходимости государственной заботы о народном здравии (1841), о недовольстве высоким таможенным тарифом (1842).

Максимальное число служащих Третьего отделения во время А. Х. Бенкендорфа составляло 32 человека. Уместно попутно заметить, что всего в огромной Империи в 1836 году, в эпоху так называемой «мрачной николаевской реакции», жандармский корпус насчитывал всего 5164 человека. И это на всю необозримую Империю, протянувшуюся от Польши до Аляски!

Для чиновников Третьего отделения на дела, связанные с политическими преступлениями, приходилась лишь малая часть повседневных забот. Ежегодно сюда поступали тысячи прошений, каждое из которых подлежало рассмотрению. В отдельные годы этот показатель далеко превышал десятитысячный рубеж.

Около 10 % всех дел касалось вопросов о жестоком обращении помещиков со своими крепостными. Кроме того, ежегодно массовыми были дела о выдаче пенсий, пособий, наград, рассрочек в погашении долгов. Здесь же рассматривались случаи личных оскорблений, супружеской неверности, обольщения девиц, публичных развратных действий и т. д. О самых важных и наиболее громких случаях глава Третьего отделения докладывал Монарху.

Деятельность ведомства А. Х. Бенкендорфа с самого начала вызвала недовольство в различных кругах. Больше всего роптали те, кто занимал заметные должности в государственном аппарате. Главнейшая функция Третьего отделения состояла в выявлении и пресечении служебных злоупотреблений, и высшему чиновничеству не мог понравиться подобный контроль.

Раньше любой управляющий считал себя чуть ли не самодержавным правителем в своем ведомстве, хотя миловать и наказывать мог в России лишь Царь. Но как гласила народная поговорка: до Бога – высоко, до Царя – далеко.

Теперь бесконтрольность и вызываемые ею злоупотребления не оставались незамеченными. Служба Бенкендорфа, это «недремлющее око Государя», всегда была начеку, и любой подданный мог передать туда информацию о неблаговидных поступках должностных лиц. И передавали. Граф, которого Николай I искренне уважал и высокого ценил, немедленно доводил подобные сведения до Монарха. Следовали различные кары: от выговора до изгнания с должности, лишения положения и пенсии.

Свой взгляд на чиновников и их обязанности Николай Павлович изложил в 1835 году тайному советнику М. В. Велинскому при назначении его инспектором гражданского ведомства Сената:

«Я хочу возвысить гражданскую службу, как возвысил военную. Я хочу знать всех моих чиновников, как я знаю всех офицеров моей гвардии. У нас чиновников более, чем требуется для успеха службы; я хочу, чтобы штат чиновников отвечал действительной потребности… У нас есть много честных тружеников, кои несут всю тягость службы, не пользуясь ее преимуществами; между тем есть такие, кои, пользуясь службой других, получают все преимущества по службе. Я не хочу, чтобы так было».