Читать книгу "Император Николай I"

Александр Павлович последние годы не благоволил к Николаю; они почти исключительно и виделись только на семейных собраниях и на официальных церемониях. Вполне вероятно, что, держа в тайне всю историю с отречением Константина, Александр Павлович просто боялся своего младшего брата – натуры сильной и решительной. Он всегда трепетал перед такими людьми и всегда их если и не ненавидел, то определенно «не любил».

Возможно, скрывая вопрос о престолонаследии под покровом непроницаемой тайны, Император опасался повторить судьбу своего отца, а потому и не хотел развивать в Николае властные амбиции. Такой взгляд, если он действительно существовал, только мог подчеркивать, насколько плохо Александр Павлович знал брата Николая, который никогда ни в какой форме не смог бы участвовать ни в каком заговоре…

Александра Федоровна в своих записках потом поведала, как было трудно общаться с Александром Павловичем:

«Император Александр, столь добрый ко мне, был, однако, для меня причиною большого огорчения. Оставаясь всегда самой собой, то есть действуя без расчета и показывая себя такою, каковой я была на самом деле, в надежде быть понятой, я не уразумела подозрительного характера Императора – недостатка, вообще присущего людям глухим. Не будучи совсем глухим, Император, однако, с трудом мог расслышать своего визави за столом и охотнее разговаривал с глазу на глаз с соседом». Будущая Императрица не раз плакала, слыша необоснованные упреки-выговоры; Николай же Павлович только молчал…

Подозрительность исключительно физической глухотой не определялась и распространялась практически на всех. Императору все время казалось, «будто над ним смеются, будто его слушают затем только, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делаем друг другу знаки украдкою от него». У Императора явно наблюдались признаки параноидального психоза…

Александр I лишь один раз, случилось это летом 1819 года на учениях в Красном Селе, в самой общей форме «проинформировал» брата Николая о возможности его будущего воцарения. Сохранилось два описания этой беседы. Одно принадлежит Александре Федоровне, а другое – Николаю Павловичу. Они разнятся лишь в деталях.

По словам Александры Федоровны, после обеда Александр Павлович совершенно неожиданно сообщил, что на «Николая со временем ляжет большое бремя» и он смотрит на него «как на своего Наследника, и это произойдет гораздо скорее, нежели можно ожидать».

Видя, какое сокрушительное впечатление это заявление произвело на родственников, продолжал: «Кажется, вы удивлены, так знайте, что брат Константин, который никогда не помышлял о Престоле, порешил ныне тверже, чем когда-либо, формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомкам».

Николай I передал этот разговор почти в тех же выражениях, добавив лишь несколько штрихов. После неожиданного монолога Самодержца, как следует из сохранившихся записей, Николай Павлович и Александра Федоровна «разрыдались».

Александр Павлович, который всегда пугался слез, стал «нас успокаивать и утешать, начав с того, что минута сему ужасному для нас перевороту еще не настала и не скоро настанет, что, может быть, лет десять еще до оной, но что мы должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной».

На этом вся история «посвящения» и завершилась. Больше разговоров на данную тему Император не затевал. Только, как писал Николай Павлович, «Матушка с 1822 года начала нам про то же говорить, упоминания о каком-то акте, который будто бы братом Константином Павловичем был учинен для отречения в нашу пользу, и спрашивала, не показывал ли нам оный Государь».

Однако Император Александр ничего брату Николаю не показывал. А раз так, то положение оставалось прежним. Николай Павлович прекрасно знал династический закон, был убежден, что подчиняться беспрекословно следует только ему, а раз закон не изменен, то, значит, ничего и не изменилось. Он продолжал воспринимать Константина Наследником не только при жизни Александра, но и сразу же после его смерти…

Управляющий делами Комитета министров (1831) и Государственный секретарь барон М. А. Корф за несколько лет до смерти младшего брата Николая Павловича, Великого князя Михаила Павловича (он умер в Варшаве 28 августа 1849 года), записал его рассказ о событиях декабря 1825 года.

Из повествования следует, что в январе 1822 года в апартаментах Царицы-Матери в Зимнем дворце после ужина состоялось важное совещание. Помимо Вдовствующей Императрицы там присутствовали: Император, Цесаревич Константин Павлович и Великая княгиня Анна Павловна.

В тот же вечер Константин сообщил подробности Михаилу. Там он заявил Государю и Матушке о своем решении отказаться от Престола, а «Государь обещал составить о всем этом акт». При этом было принято решение: все хранить «покамест в глубокой тайне». Как подытоживал Корф, «тем все и закончилось. И тогда, и после при Дворе соблюдалось мертвое молчание насчет случившегося, и никто не показывал виду, что что-нибудь знал».

Самое замечательное и примечательное во всей этой истории, что Николая Павловича не только не пригласили на совещание, но от него скрыли и содержание того самого «акта». Когда потом Михаил поинтересовался у Матушки, почему все это дело держалось в строжайшем секрете, она произнесла, что поступили «таким образом потому, что иначе могла бы пролиться кровь». Она не уточнила, что имела в виду.

Не исключено, что она, как и Александр I, опасались повторения марта 1801 года, когда был убит Павел I. Если признать правомочность подобной версии, то можно сделать лишь один вывод: насколько мать плохо себе представляла моральный кодекс сына Николая! Кровь ведь настоящая пролилась как раз потому, что возникло это трагическое «междуцарствие», которое с полным правом можно назвать «безвластием»[64]64
  Потом ходили слухи, что Мария Федоровна якобы намеревалась сама «захватить власть», однако сколько-нибудь надежных доказательств подобного намерения не существует.


[Закрыть]…

Когда же настал трагический момент и Император Александр Павлович скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге, то наступила невозможная в делах государственных неразбериха[65]65
  21 ноября после бальзамирования тело Александра Павловича было положено в свинцовый гроб, а сердце помещено в серебряный сосуд. Свинцовый гроб был поставлен в деревянный, обитый золотым глазетом. До 29 декабря гроб находился в Таганроге, а затем траурная процессия тронулась в Петербург. По пути следования служились панихиды. 26 февраля 1826 года гроб прибыл в Царское Село, где был установлен в дворцовой церкви. 5 марта гроб был перевезен в Чесменскую церковь Петербурга, а на следующий день – в Казанский собор, где находился неделю. Погребение состоялось в Петропавловском соборе 13 марта 1826 года.


[Закрыть].

Весть о смерти Императора пришла в Петербург 27 ноября. Подробности этого сохранились в воспоминаниях племянника Марии Федоровны и двоюродного брата Николая Павловича офицера Кавалергардского полка принца Евгения Вюртембергского (1788–1858), за несколько дней до того вернувшегося в Россию[66]66
  Евгений Вюртембергский приходился племянником Императрице Марии Федоровне и поступил на русскую службу еще при Павле Петровиче. Участвовал в войне с Наполеоном, имел генеральский чин.


[Закрыть].

Дело происходило в дворцовой церкви Зимнего дворца, где шел дневной молебен. Служба уже кончалась, и за дверями Царской молельной принц увидел «бледного и смущенного» генерала графа М. А. Милорадовича (1771–1825). Рядом стоявший Николай Павлович тоже заметил генерала и вышел в коридор. Последовавший через несколько минут следом Вюртембергский увидел плачущего Великого князя, сказавшего по-французски только одну фразу: «Все погибло!»

Немедленно отправились в молельную к Матушке, и Николай Павлович первым сообщил ей горестную весть. «Она обняла его, и тут же только потоки слез хлынули из глаз ее и облегчили ей сердце». Немедленно Императрицу окружили придворные. Великий князь Николай, придя в себя, сказал кузену: «Идем присягать»! – и повел его длинными коридорами в другую дворцовую церковь.

По словам Евгения, там «священник прочел что-то, и Великий князь занес свое имя в книгу, где написана была присяга Императору Константину Первому. Я подписался вслед за Великим князем, потом подписались все, кто был в церкви».

Когда Вдовствующая Императрица узнала о произошедшем, то, всплеснув руками, обратясь к Николаю, воскликнула: «Что ты наделал!» Однако подобный вопрос ей было бы все-таки уместнее адресовать себе. Николай Павлович только следовал беспрекословно букве закона.

На следующий день, 28 декабря, Николай Павлович направил письмо начальнику Главного штаба генералу И. И. Дибичу (1785–1831) в Таганрог:

«После постигшего нас бедствия одним могли бы мы заплатить последний долг тому, кто наше счастье чинил, покуда он был в живых. Его именем, видя, чувствуя, как перед его лицом, я принес присягу моему законному Государю Императору Константину Павловичу. Теперь моя совесть спокойна и перед тем, которого всю жизнь оплакивать будем, и перед законным моим Государем, а потом да будет воля Твоя! С искренним душевным удовольствием должен я вам донести, что все последовали моему примеру; гвардия, город, всё присягнуло; я сам привел Совет (Государственный) к присяге при себе».

В России складывалась угрожающая ситуация: законный преемник вроде бы был, а Трон оставался пустым. Монархический авторитаризм, вся система которого замыкалась на фигуру Самодержца, лишался важнейшего структурообразующего элемента.

В воспоминаниях принца Евгения Вюртембергского приведен разговор между ним и военным губернатором Петербурга, героем Отечественной войны 1812 года графом М. А. Милорадовичем. Когда выяснилось, что наследует Престол Николай Павлович, то граф довольно меланхолично заметил, что «сомневается в успехе, так как гвардия не любит Николая». На недоуменный вопрос принца «При чем тут гвардия?» Милорадович дал ответ: «Совершенно справедливо, им не следует иметь голос, но это у них уже обратилось в привычку, почти в инстинкт».

Милорадович знал, что говорил. Многие офицеры гвардии «не любили» Николая за его требовательный и решительный характер, за его преданность делу, за его отстраненность при исполнении обязанностей от личных симпатий и антипатий. Это не нравилось не только потому, что нельзя было приехать на смотр и даже на учения «во фраке», а после формального отбытия «службы» немедленно умчаться в экипаже «кутить».

Николай же Павлович требовал для службы полной отдачи сил, исполнения регламентов во всей их полноте. Это одна из причин, вызывавшая нерасположение у некоторых чинов гвардии.

Другая, еще более важная, та, которую Милорадович назвал «почти инстинктом». За три четверти века – от смерти Петра в январе 1725 года до убийства Павла I в марте 1801 года – в России сменилось восемь монархов. Трое из них – Иоанн Антонович, Петр III и Павел I – были убиты, причем двое – Петр Федорович и Павел Петрович – той самой «гвардией», учрежденной некогда Петром I по западноевропейскому образцу. И никто из исполнителей и организаторов злодеяний не только не был как-то серьезно наказан, но даже не было учинено хотя бы формальных следственных действий!

Убийство Павла вообще воспринималось в среде высшего дворянства, откуда и черпались кадры гвардейского офицерства, «благодеянием», «спасительной мерой». Подобная психология оправдания и греха, и тяжелейшего антигосударственного деяния неизбежно порождала атмосферу вседозволенности и правового нигилизма.

Личные пристрастия какой-то небольшой группы лиц, в данном случае некоторых гвардейских чинов, ставились не только выше формального закона, но и всего христианского мироустроения. Потому и стал возможным новый военный заговор, в котором принимали участие десятки представителей «лучших фамилий» России. Как замечательно образно выразился по этому поводу А. С. Грибоедов (1790–1829), «сто прапорщиков» вознамерились «переменить весь государственный быт России».

От идеи о «необходимости» убийства Императора Павла до мысли о «необходимости» истребления всей Династии понадобилось появление всего одного поколения новых «прапорщиков»!

После кончины Александра I оставались две коронованные особы: Императрицы Елизавета Алексеевна и Мария Федоровна. Первая находилась рядом с телом покойного супруга, и о ней ничего слышно не было. Мария же Федоровна пребывала в Зимнем дворце, металась по апартаментам и ждала развития событий, уповая на милость Господа.

Царские секретные пакеты лежали там, куда их определил Александр I, а на каждом из них начертано было рукой Императора: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». Их необходимо было вскрывать по воле Монарха, но, когда «Благословенного» не стало, никто не отдавал никаких распоряжений о том, кто это должен был делать и в чьем присутствии.

Митрополит Филарет, в ту пору архиепископ, который и ранее предчувствовал «затруднения», вспоминал, какие именно. Его угнетала мысль, что ему «выпал странный жребий быть хранителем светильника под спудом». Более двух лет продолжалось это состояние неопределенности, притом что о нежелании Константина Павловича править было известно, но исключительно неофициально. Граф А. А. Аракчеев в августе 1823 года заявил Филарету, что в этом деле «Государю не угодна ни малейшая гласность».

Известие о смерти Императора поступило в Москву 28 ноября, а 29 ноября архиепископ встретился с высшими должностными лицами Москвы и провел с ними серию совещаний.

Владыка высказывал вполне обоснованное мнение, что, возможно, Цесаревич «не знает о существовании сего акта и намерение свое считает не получившим утверждения; что по сему он может быть убежден в принятии Престола и что мы можем получить из Варшавы Манифест о вступлении на престол Константина Павловича, прежде чем успеем получить из Петербурга Манифест о вступлении на Престол Николая Павловича». Ситуация представлялась вполне вероятной.

Пакет был распечатан в Успенском соборе в присутствии всех должностных лиц Москвы только 18 декабря, когда произошли уже мятежные события в Петербурге и получен был рескрипт Государя Николая Павловича о восшествии его на Престол.

Совершенно легкомысленно, преступно легкомысленно, вел себя Константин Павлович. Он находился в Варшаве и узнал о смерти Брата-Императора вечером 25 ноября. Он впал в состояние печали и сделал совсем не то, что требовалось в эту опасную минуту. Вместо того чтобы немедленно отбыть в Петербург и лично приветствовать Императора Николая, он поступил совершенно иначе: остался в Польше «в теплых объятиях» княгини Лович.

Через три дня (!!!) он отправил в Петербург младшего брата Михаила Павловича с двумя письмами. Последний так удачно в тот момент оказался в Варшаве. Одно письмо было адресовано Николаю Павловичу, другое – Марии Федоровне. В них содержалось подтверждение его нежелания принимать Корону и согласие о передаче ее Николаю Павловичу.

По пути в Петербург Михаил Павлович узнал, что Николай Павлович и гвардия принесли присягу Константину! Великий князь прибыл в Петербург рано утром 3 декабря и сразу же встретился с Матушкой. Затем приглашен был к Марии Федоровне и Николай Павлович.

Все царедворцы обступили Михаила, стараясь выведать у него, принес ли он присягу «Его Императорскому Величеству Константину». Михаил твердо ответил «нет», что повергло всех в состояние, близкое к шоку. Если Михаил Павлович, близкий к Константину, не дал клятвы, значит, в России нет Самодержца!

Николай Павлович описал свою встречу с Матушкой 3 декабря, после того как она прочла письмо Константина. Мария Федоровна встретила его словами: «Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить вам Трон». Это известие никакого восторга не вызвало. Николай Павлович ответил: «Прежде чем преклоняться, позвольте мне, Матушка, узнать, почему я это должен сделать, ибо я не знаю, чья из двух жертв больше: того ли, кто отказывается, или того, кто принимает при подобных обстоятельствах».

Действительно, «обстоятельства» были из ряда вон выходящими. Письма Константина были документами частного характера и, как заметил Николай Павлович, не могли служить «актом удостоверения». Требовался официальный Манифест от лица Константина. Об этом было составлено специальное письмо Константину, и фельдъегерь срочно отбыл в Варшаву.

Вся эта деятельность разворачивалась на глазах оцепеневшей России. Как заметил потом Николай Павлович, «нетерпение и неудовольствия были велики и весьма извинительны. Пошли догадки, и в особенности обстоятельство неприсяги Михаила Павловича навевало на всех сомнение, что скрывают отречение Константина Павловича. Заговорщики решили сие же самое употребить орудием для своих замыслов».

Ждали повелений от Константина, которому присягали, а таких повелений и распоряжений не поступало. 5 декабря Николай Павлович писал в Таганрог министру Императорского Двора князю П. М. Волконскому: «Известия от Его Величества (т. е. от Константина Павловича. – А.Б.) нами ожидаются с большим нетерпением, ибо все зависит от него одного. Ежели мы здесь долго остаемся без его повелений или в неизвестности его решения, будет ли или не будет ли сюда, мы не будем в состоянии отвечать здесь за поддержание нынешнего порядка и устройства и тишины, которые, благодаря Бога, совершенны и поразительны не только для чужестранных, но, признаюсь, и для нас самих».

Поведение Николая Павловича в эти недели вовсе не соответствует тому, в чем его облыжно упрекали некоторые историки. Он не «рвался к власти», а хотел ее принять в полном соответствии с Законом, с соблюдением всех, даже малейших, формальностей. Так подсказывала ему совесть, требовало чувство долга. Как позднее писал Евгений Вюртембергский, «я сам в то время считал», что в 1822 году Константин Павлович подписал отречение лишь для того, чтобы «получить согласие на свой брак». Он думал, что те же мысли разделял и Николай Павлович, что «возвышает нравственную цену его тогдашних действий».

Николай Павлович вспоминал, какие муки его терзали, когда (очевидно, 3 декабря) прибыл полковник П. А. Фредерикс (1788–1855) с донесением от начальника Главного штаба И. И. Дибича «на имя Императора». Было ясно, что в пакете содержались сведения чрезвычайной важности. После некоторых колебаний и сомнений пакет был вскрыт. В нем оказалось сообщение о существовании в Империи разветвленного заговора.

«Тогда только я почувствовал, – писал Николай I, – в полной мере всю тягостность своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полной властью, с опытностью, с решимостью – я не имел ни власти, ни права на оную». От Константина требуемые подтверждения все еще не поступали. «К кому мне было обратиться – одному, совершенно одному без совета!» – с горечью восклицал пока все еще Великий князь.

Он тут же пригласил Петербургского военного губернатора генерала графа М. А. Милорадовича и известного сановника князя А. Н. Голицына (1773–1844). Все трое подробно ознакомились с донесением Дибича, где приводились некоторые имена лиц и названия частей, пораженных заговором. Как заметил Николай Павлович, Милорадович, как ответственный за безопасность столицы, «обещал обратить все внимание полиции, но все осталось тщетным и в прежней беспечности».

Жизнь в Зимнем дворце напоминала станционный зал ожидания; бумаги из Варшавы еще не поступили. Императора еще в России не было, а положение Николая Павловича было довольно двусмысленным.

В понедельник, 7 декабря, прибыли новые письма из Варшавы от Великого князя Константина Павловича к Марии Федоровне и к председателю Государственного Совета и председателю Комитета министров князю П. В. Лопухину (1753–1827). В них Константин в самой категорической форме подтверждал свой отказ от Короны. В письме Лопухину Великий князь сделал выговор ему и членам Государственного Совета, что те, «зная волю Государя, допустили незаконную присягу».

В письме Марии Федоровне он писал: «Больше, чем когда-либо, я настаиваю на своем отречении, чтобы эти господа не воображали себя вправе распоряжаться по своему усмотрению Императорской Короной». Ситуация наконец-то стала определяться.

8 декабря в Петропавловском соборе была заупокойная панихида по Александру Павловичу. Затем Мария Федоровна решила благословить сына Николая у могилы отца Павла I. Рядом уже красовалась яма – будущее место погребения Александра I. Александра Федоровна записала в тот день в дневнике: «Горькое чувство при виде пустой могилы, ожидающей нашего Ангела».

Наконец 12 декабря прибыли требуемые бумаги из Варшавы. Константин в письмах величал брата Николая «Императорским Величеством». Как записала в тот вечер Александра Федоровна, «судьба Николая решена!». Однако Константин отказывался от нового Манифеста, заявлял, что не признает себя Императором, отвергая принесенную ему присягу. Порешили: опубликовать Манифест с указанием воли Александра I и приложением письма Константина с отречением от прав на Престол.

Николай Павлович обсудил идею Манифеста с Н. М. Карамзиным, а составить его попросил М. М. Сперанского.

В тот день Николай Павлович полностью и окончательно принял жребий своей монаршей судьбы. Все сомнения, колебания, неуверенность – всё в прошлом. Впереди труд и служба на благо России. Принцип своего правления он ясно сформулировал тогда же некогда своему учителю словесности профессору М. А. Балугьянскому (1769–1847): «Я желаю положить в основу государственного строя и управления всю силу и строгость законов».

В тот вечер Александра Федоровна записала: «Итак, впервые пишу в этом дневнике как Императрица. Мой Николай возвратился и стал передо мной на колени, чтобы первым приветствовать меня как Императрицу».

В день решительного перелома, 12 декабря, за день до принятия новой присяги, теперь уже Император Николай Павлович отправил письмо генералу И. И. Дибичу, где призывал принять меры против заговорщиков в армии, называл некоторые имена и предлагал конкретные предупредительные мероприятия. Ситуация была далеко еще не так определенна, как хотелось бы, но для себя самого он уже всё решил.

Он предчувствовал, какие неимоверные усилия предстоят впереди, но жизнь его ему уже не принадлежала. «Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю – сам еще не знаю кого – с уведомлением, как все сошло… Опять повторяю: здесь у нас по сию пору непостижимо тихо: но тишина часто предвещает бурю». Предчувствие не обмануло. Буря грянула 14 декабря…

Поздно вечером 13 декабря состоялась присяга новому Императору членов Государственного Совета. На следующий день намечалась присяга гвардии, о чем Николай Павлович специально уведомил командира Гвардейского корпуса генерала от кавалерии А. Л. Воинова (1770–1832).

14 декабря 1825 года не предвещало ничего экстраординарного, но новый Император чувствовал напряжение. За утренним туалетом произнес верному генерал-адъютанту А. Х. Бенкендорфу слова, которые тот потом помнил всю жизнь: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете; но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг».

Внешне все обстояло с утра благополучно. В Зимнем дворце присягали офицеры гвардии. Новый Император выступил перед ними с речью, объяснил династическую ситуацию и причину своего воцарения. После присяги командиры отбыли по вверенным им подразделениям. Далее начали поступать рапорты о присяге Конной гвардии и артиллерии.

Примерно в полдень к Императору прибыл начальник штаба Гвардейского корпуса А. И. Нейдгардт (1784–1845) и сделал убийственное заявление: «Ваше Величество! Московский полк в полном восстании: Шеншин и Фредерикс тяжело ранены[67]67
  Василий Никанорович Шеншин – генерал-адъютант, командир Первой бригады Первой гвардейской пехотной дивизии; Петр Андреевич Фредерикс – барон, генерал-майор, командир лейб-гвардии Московского полка.


[Закрыть], и мятежники идут к Сенату; я едва их обогнал, чтобы донести вам об этом. Прикажите, пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка и Конной гвардии». Весть поразила Государя, который, зная о наличии заговора, увидел явное тому подтверждение…

Николай Павлович отдал первые распоряжения по наведению порядка. В Преображенский полк был отправлен генерал-майор С. С. Стрекалов (1792–1856), а в Конную гвардию – генерал Нейдгардт. Свое состояние после того Николай I описал следующим образом: «Оставшись один, я спросил себя, что мне делать, и, перекрестясь, отдался в руки Божии, решил сам идти туда, где опасность угрожала».

Это не являлось безотчетным эмоциональным порывом. Его натура всегда рвалась туда, где чрезвычайные обстоятельства, туда – где «горит», где можно принять личное участие в наведении порядка и спокойствия, в установлении «нормы»[68]68
  Уже взойдя на Престол, Николай Павлович считал необходимым лично участвовать в тушении петербургских пожаров, что служило придворным поводом для снисходительных улыбок.


[Закрыть].

Николай I, успев проверить караулы во дворце, вышел на площадь. Там клубилась большая толпа народа, шли группы солдат со знаменами и штандартами; как всегда, было немало и случайного люда. Тут подоспел генерал Милорадович, сообщивший, что бунтовщики идут к Сенату и он отправляется туда, «чтобы с ними говорить».

Император решил отправиться следом, но прежде разговаривал с толпой на площади. Это был своеобразный диалог Царя и народа, которого история еще не знала. Николай I сам подробно описал этот уникальный эпизод своей биографии:

«Надо было мне выиграть время, дабы дать войскам собраться, нужно было отвлечь внимание народа чем-либо необыкновенным – все эти мысли пришли мне как бы вдохновением, и я начал говорить народу, спрашивая, читали ли мой Манифест. Все говорили, что нет; пришло мне на мысль самому читать. У кого-то в толпе нашелся экземпляр; я взял его и начал читать тихо и протяжно, толкуя каждое слово. Но сердце замирало, признаюсь, и единый Бог меня поддержал».

Царский «урок чтения» завершился под возгласы одобрения и крики «ура!».

Картину событий на Дворцовой площади описала Александра Федоровна, которая вместе с Марией Федоровной наблюдала за происходящим из окна Зимнего дворца:

«Мы увидели, что вся площадь до самого Сената заполнена людьми. Государь во главе Преображенского полка, вскоре к нему приблизилась Конная гвардия… Мы видели вдалеке все эти передвижения, знали, что там стрельба, что драгоценнейшая жизнь – в опасности. Мы были как бы в агонии. У меня не хватало сил владеть собой: Бог дал мне их, так как я воззвала к Нему в моей нужде».

В распоряжение Императора прибыл в полной боевой готовности Первый батальон Преображенского полка под командованием полковника В. Я. Микулина (1791–1841). Батальон отдал честь и на вопрос, готовы ли они идти, куда будет велено, единым хором ответил: «Рады стараться, Ваше Императорское Величество!» Как потом подытоживал Николай Павлович, то были «минуты, единственные в моей жизни!». Император отдал приказ строем следовать за ним…

Через малое время оказались на Петровской (Сенатской) площади. Там началось то самое «стояние», длившееся около пяти часов, а потом названное «восстанием декабристов». Собственно, никакого «восстания» как такового не было. На площади около памятника Петру I (Медный всадник) стояло несколько сот человек, а с другой стороны, около деревянной ограды строящегося Исаакиевского собора, находились верные Императору войска.

Первыми начали действовать мятежники. Генерал Милорадович, пытавшийся их образумить и уговорить разойтись, был смертельно ранен из пистолета отставным поручиком П. Г. Каховским (1799–1826). Был убит и командир Гренадерского полка полковник Н. К. Стюрлер. Ротмистру О. О. Велио (1795–1867) прострелили руку, ее пришлось ампутировать…

Стреляли по генералу Воинову, но промахнулись; пытались убить Великого князя Михаила Павловича, угрожали Петербургскому митрополиту Серафиму, желавшему их образумить. Флигель-адъютанта полковника И. М. Бибикова (1792–1861) избили чуть не до полусмерти; еле живым вырвался.

Мятежники время от времени скандировали «ура, Константин!», уверенные, что стоят за правое дело, «за настоящего Царя». Лидеры мятежа умышленно обманывали основную массу. Они прекрасно знали истинное положение вещей, но нарочно распространяли слух, что «Константина отстранили».

В Петербурге рассказывали, что когда мятежники двигались к Сенату, то кричали: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!» Скорее всего – это исторический анекдот, но то, что он очень верно передавал настроения основной массы населения, сомневаться не приходится.

Потом, уже в XX веке, когда безнравственные потомки «декабристов» придут к власти и будут написаны горы книг, воспевающих «честных» и «благородных» деятелей 14 декабря, из обращения будет изъят очевидный и сокрушительный для них факт. Все эти «лидеры», ратуя на словах за «свободу» и «конституцию», прекрасно понимали, что подвигнуть народ на свержение Коронной Власти этими лозунгами невозможно.

Потому и пустили в обращение эту ложь «о настоящем Царе», которого надо «спасать» и возвести на трон! За Царя народ готов был жертвовать (и жертвовал) своей жизнью. В то же время слово «конституция» являлось пустым звуком, по расхожему представлению, только «женой Константина». Как язвительно заметил по этому поводу Николай I, «„Ура, Конституция!“ – раздавалось и принималось чернью за „ура“, произносимое в честь супруги Константина Павловича!».

Принц Евгений Вюртембергский вспоминал зрелище «противостояния», открывшееся ему. «Около статуи (Петра I. – А.Б.) и зданием Сената стояло фронтом к Адмиралтейству человек около 500 солдат. Среди них суетливо шныряли какие-то люди, одни в военных мундирах, другие в партикулярном платье, но тоже большей частью вооруженные; перед ними же находилась толпа народа из всех сословий, наполнявших собою всю площадь и ближайшие улицы».

Вокруг же Императора, восседавшего на лошади, находился дипломатический корпус, его адъютанты и некоторые генералы: В. В. Левашов, В. Ф. Адлерберг, А. А. Кавелин, И. Ф. Деллинсгаузен, М. П. Лазарев, К. Ф. Толь. Позади стояла рота Преображенского полка, а лицом к мятежникам перед Адмиралтейством – Конногвардейский полк под командованием графа А. Ф. Орлова. Скоро к Императору прибыл и Кавалергардский полк под командованием А. Х. Бенкендорфа (1783–1844).

Николай I стремился избежать крови; он надеялся, что люди одумаются и все закончится миром. Однако с каждой минутой становилось все более ясным, что мятежники ничего слушать не желают. По его словам, «шум и крик делались беспрестанны, и частые выстрелы перелетали чрез голову».

Император не терял надежды до последней возможности. «Выехав на площадь, желал я осмотреть, не будет ли возможности, окружив толпу, принудить к сдаче без кровопролития. В это время сделали по мне залп; пули просвистали мне через голову, и, к счастью, никого из нас не ранило».

Надвигались ранние зимние сумерки, надо было принимать решительные меры. Был дан приказ кавалерии атаковать. Атака не удалась; кони скользили по гололеду, а палаши (сабельные клинки) не были взяты на изготовку.

После этого генерал-адъютант князь И. В. Васильчиков (1776–1847) – командующий Отдельным гвардейским корпусом – произнес то, что было так нежеланно Императору: «Ваше Величество, нельзя терять ни минуты; ничего не поделаешь: нужна картечь!» В ответ прозвучало: «Вы хотите, чтобы я пролил кровь моих подданных в первый день моего царствования?» Генерал был непреклонен: «Чтобы спасти вашу Империю». Николай Павлович и сам это прекрасно понимал. Приказ «Пли!» был отдан.

Несколько залпов из орудий, сначала поверх мятежников, а затем, после их упорного нежелания разойтись, и по толпе, решило дело. Мятежники побежали по Английской набережной, по Галерной улице, а кто-то по льду Невы на Васильевский остров. В считаные минуты площадь около Медного всадника опустела. Николай Павлович приказал всех отыскать, арестовать и доставить «для дознания»…