Читать книгу "Император Николай I"

В политическом отношении так оно вообще-то и было. Что же касается морально-этических норм и правил, нравственных принципов и устоев, то здесь Император не только не был «безграничным» распорядителем, но он был и первым их исполнителем и хранителем.

Подобное разграничение прерогатив западные «знатоки России» не могли, а может быть, и не хотели различать. В высшем свете России всегда находились люди, с упоением повторяющие «мнение Европы», хотя, казалось бы, они имели возможность судить своим умом и верить собственным глазам. Но заемные суждения представлялись «свободными» и «современными», а некоторым так хотелось иметь подобный ярлык в «царстве тирании»…

О «развратном характере» и «аморальности» Николая Павловича потом написали горы чепухи. В этой области упражнялись А. И. Герцен, Н. А. Добролюбов и другие «светочи общественной мысли» до садиста-большевика В. И. Ленина включительно. А уж об их эпигонах и приспешниках и говорить не приходится. Только один вопиющий пример.

Литературовед, известный пушкиновед и «историк революционного движения» П. Е. Щеголев (1877–1931) в своей книге о Пушкине не постеснялся намекать на «интимные» отношения между женой поэта Натальей Николаевной и Царем! (Об этом придется еще говорить.)

Естественно, никаких «аргументов» и «свидетельств» в распоряжении Щеголева и ему подобных не было и не могло быть. Понятно: личные отношения и адюльтеры вообще, так сказать, плохо «документируются», а часто и вовсе не оставляют документальных свидетельств. Но ведь надо же было все-таки на чем-то строить свои заключения? Все это монументальное здание лжи и было построено на фальшивом фундаменте.

В данном случае в качестве «доказательства» была использована книга побывавшего в России некоего француза-гастролера Gallet de Kultura «Le Tzar Nicolas et la Sainte Russie» («Царь Николай и Святая Русь»), изданная в Париже в 1855 году. В тот момент, когда Франция воевала с Россией – шла Крымская война, – появление подобного продукта вполне объяснимо. Надо же было объяснить публике, почему французы вторглись в Россию и за что они там умирали. Конечно же, не за корыстные геополитические интересы «Второй империи», а за дело «свободы». Это типичный образчик, так сказать, «агитпропа» XIX века.

В книге этого французского «знатока» приведен вздор, так приглянувшийся русофобам всех мастей. Оказывается, Николай Павлович – «самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках… Нет примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья… „Неужели же Царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?“ – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. „Никогда“, – ответила она с выражением крайнего изумления».

Подобное бумагомарание служило «доказательством» не только Щеголеву. Книгу читали и в России, и пересказывали все кому не лень. Ни стыда, ни совести; один сплошной – «агитпроп»!!! Опровергать тут нечего и незачем; моральное непотребство по сути своей недостойно опровержения…

Естественно, что при Императорском Дворе если и шушукались о «симпатиях» Императора, то только в узком кругу, среди своих, ограничиваясь по большей части эвфемизмами и аллегориями.

Разгадать «тайну» личной жизни Императора многие пытались, но лишь некоторые из таких «разгадчиков» находили в себе мужество признать отсутствие компрометирующих «доказательств».

В качестве подобного «эксперта» невозможно обойти стороной даму, имя которой широко известно всем, кто занимается и историей русской художественной жизни первой половины XIX века, и Императорского Двора. Речь идет об Александре Осиповне Россет.

Выйдя замуж в январе 1832 года за чиновника Министерства иностранных дел Н. М. Смирнова (1808–1870), она прибавила к девичьей фамилии и фамилию мужа. Отныне она стала А. О. Смирновой-Россет. Опубликованы ее дневник и воспоминания, ставшие важным документальным свидетельством эпохи.

Смирнова многое видела, со многими известными людьми была лично знакома, а с некоторыми, в их числе А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, В. А. Жуковский, князь П. А. Вяземский, поддерживала многолетние дружеские отношения. В данном случае эта сторона ее жизни не есть объект внимания. Интересно другое.

Александра Осиповна прекрасно была осведомлена о жизни Двора. Шесть лет состояла фрейлиной, да и потом, после замужества, оставалась в ряду видных светских дам, сохраняя многочисленные связи и знакомства. Ее муж пробился в «большие чины»: был Калужским (1845–1851), а затем Петербургским гражданским губернатором (1855–1860), удостоился камергерского звания и должности сенатора.

Она прекрасно лично знала Императора Николая, много лет наблюдала официальный и неофициальный уклад жизни Царской Семьи. Будучи женщиной умной и образованной, она имела острое зрение, умела различать то, что другие не различали. Еще она была, так сказать, «эмансипе» – свободная в общениях и суждениях, привязанностях и пристрастиях.

Николай Павлович относился к Александре Осиповне с несомненным расположением, ценил ее совсем «неженский» ум, знания, изящную речь, а порой и резкое словцо. Он даже не раз бывал на «суаре» (званых вечерах) в ее доме, где собирались известные поэты, музыканты, художники.

Сама Александра Осиповна относилась к Повелителю куда эмоциональнее; можно даже говорить о более чем простой симпатии, выходившей далеко за рамки светского почитания.

В ее записках Император – в числе главных действующих лиц. Она воссоздавала его образ, избегая темных красок. В палитре ее портрета преобладают светлые, а порой и нежные тона. Именно поэтому воспоминания Смирновой потом многократно клеймились как «недостоверные» и «неподлинные». В них Император представал совсем не тем мрачным «фельдфебелем», которого только и требовалось изображать…

Можно с некоторой долей уверенности предположить, что Александра Осиповна – женщина, несомненно, внешне привлекательная и обаятельная, к тому же и чуждая нерушимых условностей, не прочь была пронзить «стрелой амура» сердце Николая Павловича. Но ничего не получалось. Как не получалось у немалого числа других искательниц ключей от сердца Императора.

Примечательный в этом смысле диалог двух светских львиц Смирнова запечатлела в дневнике. Одна из них – сама мемуаристка, другая, не менее авантажная дама, – дочь баварского посланника в Петербурге баронесса Амалия Максимилиановна Крюденер, урожденная Лерхенфельд (1810–1887). Дело происходило на балу в Аничковом дворце зимой 1838 года.

Смирнова только что вернулась в Петербург после трехлетнего пребывания в Париже; была полна парижских впечатлений и потрясала всех своими туалетами. Особенный интерес вызвал яркий головной шелковый наряд в виде восточного тюрбана; ничего подобного в Петербурге еще не носили.

Государь с улыбкой одобрил одеяние, сказал несколько теплых слов, но особого внимания не уделил. Это задело женское самолюбие, так как Повелителя занимали другие. Комментарий Смирновой это уязвленное женское самомнение и отразил: «Государь занимался в особенности баронессой Крюденер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюденер».

После ужина, когда начались танцы, Император исключил из поля своего внимания и баронессу Крюденер, которая сидела одна «за углом камина». Естественно, чтобы быть в курсе последних «диспозиций», Смирнова немедленно вступила в общение с баронессой, которая хоть и числилась «пассией», но в тот момент оказалась в роли отверженной.

Обе «эмансипе» внимательно изучали мизансцену, происходившую на их глазах. «Она (баронесса. – А.Б.) была в белом платье; зеленые листья обвивали ее белокурые волосы; она была блистательно хороша, но не весела». Причина «невеселья» была зримой, находилась перед глазами.

«Наискось в дверях стоял Царь с Е. М. Бутурлиной[58]58
  Бутурлина Е. М. (урожденная Комбурлей; 1805–1859) – жена генерал-майора Д. П. Бутурлина (1790–1849).


[Закрыть], которая беспечной своей веселостью более, чем красотой, всех привлекала, и, казалось, с ней живо говорил; она отворачивалась, играла веером, смеялась иногда и показывала ряд прекрасных белых своих жемчужных зубов…»

Вполне понятно, что Смирнова, как прекрасный знаток женского характера, обращаясь к баронессе, произнесла с виду невинную, но явно провокационную фразу: «Вы ужинали, но последние почести сегодня для нее». Тут баронессу прорвало, и она сказала то, что было на уме у многих, но что не решались оглашать публично:

«Это странный человек, нужно, однако, чтобы у этого был какой-нибудь результат, с ним никогда конца не бывает, у него на это нет мужества; он придает странное значение верности. Все эти маневры (имелся в виду флирт с Бутурлиной. – А.Б.) ничего не доказывают».

Дамы же желали «результата», они жаждали, чтобы Император не только с ними кокетничал, но чтобы он распахнул им свои объятия. Однако, к сожалению, у Николая Павловича существовало, на взгляд «львиц», странное представление о верности. Потому «результата» никто из самых знающих и умеющих обольстительниц добиться и не мог. Смирнова не возражала; в этом пункте она была согласна с баронессой…

Однако далеко не все с подобной очевидностью соглашались. Какие-либо «доказательства» для констатации адюльтеров не требовались. «Так было, потому что иначе не может быть». Вот формула, руководимая подобными искателями разгадки «тайн алькова».

Среди всех «бутонов» и «розанов», которые якобы служили интимной радостью Императора, особо пристальное внимание уделялось одной женской персоне: Варваре Аркадьевне Нелидовой (1822–1897). В 1838 году она стала фрейлиной, а очень скоро «выяснилось», что якобы Царь «пленен» ею. Пикантность ситуации состояла в том, что она приходилась племянницей ранее названной Е. И. Нелидовой, которую считали «фавориткой» Императора Павла I.

Портрет младшей Нелидовой оставила Великая княгиня и Королева Вюртембергская Ольга Николаевна: «Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была особенно привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять».

Варвара Аркадьевна была миловидной, умной девушкой, и Николай Павлович, несомненно, оказывал ей знаки внимания. Конечно, это немедленно порождало зависть, превращалось в повод для разговоров и слухов. Во дворце невозможно иметь и сохранять «тайну».

Любой взгляд Императора, его улыбка, а уж тем более какая-то беседа тут же фиксировались придворными. Объект внимания Монарха немедленно становился и «объектом» пристального интереса всего высшего общества.

Маркиз А. де Кюстин (1790–1857), оказавшийся в России в 1839 году, а затем выпустивший во Франции книгу-пасквиль о России, русском народе, русской истории и управлении, смог о некоторых частностях сказать и правду[59]59
  Пошляка-маркиза вполне заслуженно Николай Павлович назвал «негодяем», В. А. Жуковский «собакой», а М. А. Корф «клеветником». Существовали и другие нелестные, но вполне заслуженные эпитеты. Только один пассаж, характеризующий уровень сочинения. «Россия, думается мне, – витийствовал маркиз, – единственная страна, где люди не имеют понятия об истинном счастье. Во Франции мы тоже не чувствуем себя счастливыми, но мы знаем, что счастье зависит от нас самих; в России оно невозможно». И это написал человек, отец и дед которого окончили свои дни на гильотине! Тем не менее, очевидно, тенденциозная книга де Кюстина «Россия в 1839 году» явилась каким-то священным, прямо-таки сакральным текстом для нескольких поколений русоненавистников, как отечественных, так и зарубежных.


[Закрыть]. Примечателен один эпизод. Дело происходило во дворце, когда Николай I на балу удостоил маркиза беседой. В данном случае важно не само содержание разговора – французскому борзописцу тут на слово верить нельзя, а, так сказать, придворная декорация.

«Когда Император разговаривает с кем-либо публично, большой круг придворных опоясывает его на почтительном расстоянии… Частые и долгие разговоры со мной Государя на глазах всего общества доставили мне здесь массу новых знакомств и укрепили прежние. Многие из тех, кого я встречал и раньше, бросаются мне теперь в объятия, но лишь с тех пор, как они заметили, что я стал объектом особого монаршего благоволения».

Нелидова находилась много лет в фокусе этого далеко не всегда чистоплотного интереса. Все подвергалось внимательному наблюдению и анализу, хотя внешне не существовало никаких эпатирующих «зацепок». Да, он разговаривал на балах и на вечерах у Императрицы с Варенькой Нелидовой больше, чем с другими, да, он всегда при этом улыбался и дарил ей «остроты», иногда даже танцевал. Еще иногда приходил к ней в комнату и проводил час-полтора в милой, беззаботной болтовне. И всё. Но это «всё» многих не устраивало. О чем же тогда говорить, что обсуждать и что осуждать? Должна же быть и «альковная тайна»!

Больше всего озадачивало, что Императрица относилась к Нелидовой с ровной симпатией. Сначала полагали, что она «не знает», потом, когда симпатия Императора стала вполне очевидной, некоторые, особо неистовые, додумались до того, что Нелидова – «в известных обстоятельствах замещает супругу». На языке салонов это называлось быть «ночной Императрицей».

Все малейшие нюансы дворцовых ситуаций тут же служили темой разговоров. Барон М. А. Корф записал в дневнике в сентябре 1843 года первостатейную новость света. Во время поездки в Москву Александра Федоровна «не взяла с собой фрейлины Нелидовой, которая прежде сопровождала ее во всех поездках». В этом готовы были видеть «охлаждение» Императора к «фаворитке».

Императрица прекрасно знала о всех «симпатиях» Императора; он обо всем и обо всех сам ей рассказывал. Александра Федоровна была рада, что он, измученный бесконечными многотрудными делами, имел возможность отдыхать и забываться в обществе юных созданий. Это общение не выходило за пределы невинных дворцовых «пасторалей». Сама она в силу физического состояния и частого нездоровья далеко не всегда была способна одаривать супруга радостной беззаботностью, отвлекая от неимоверного груза государственных забот.

Александра Федоровна, будучи в области моральных норм человеком бескомпромиссным, никогда не меняла своего почти нежного отношения к Нелидовой, сохранив эту симпатию вплоть до кончины в 1860 году. Фрейлина для нее, как и для Государя, так навсегда и осталась просто «милой Варенькой».

Николай Павлович и Александра Федоровна всю свою жизнь оставались абсолютными единомышленниками в вопросах морали. Никаких компромиссов, ни малейшего отступления от Богом скрепленного союза супружеской верности. Ни он, ни она в этой сфере не проявляли ни малейшего снисхождения.

Внебрачные связи, незаконнорожденные дети – подобного вдоволь хватало в мире большого света. Однако нет ни единого свидетельства того, чтобы Царь или Царица проявили «понимание» или хотя бы косвенно одобрили нечто подобное, восприняв это как «извинительную слабость».

Острые моральные проблемы и дилеммы возникали перед Венценосцами не раз. И, наверное, самую тяжелую получили они после воцарения. Это было наследство предыдущего царствования, связанное с подробностями личной жизни Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. В их распоряжении оказались документы, с несомненностью подтверждающие факты супружеской неверности и Александра I, и его супруги.

Раньше о том циркулировали какие-то туманные слухи; теперь же, после смерти 4 мая 1826 года Императрицы Елизаветы Алексеевны, в их руках оказались интимные бумаги покойной, да такие скандальные, что оторопь брала.

Оказывается, Царица имела длительную любовную связь с кавалергардом Алексеем Охотниковым, который и был отцом ее второй дочери Елизаветы! Самое потрясающее, что Император Александр I прекрасно был о том осведомлен!

Николай Павлович, в полном согласии с Марией Федоровной и Александрой Федоровной, принял решение уничтожить все документы, связанные с этой «грязной историей»: любовные письма и дневники. Император готов был навсегда предать забвению эти компрометирующие Династию факты, но это, увы, было не в его власти. Некоторые материалы все-таки сохранились…

Моральная оценка Николая Павловича и Александры Федоровны была однозначной: срам и позор! Эмоциональное отношение отразила дневниковая запись Александры Федоровны от 15 мая 1826 года: «Согрешить и скомпрометировать себя, будучи супругой столь молодого, любезного человека, имея перед глазами пример Императрицы-Матери, сумевшей сохранить такую чистоту в развратное и безнравственное время царствования Екатерины, – вот почему ее труднее простить, чем других…»

Ничего «интимного», если подразумевать под этим плотскую связь между мужчиной и женщиной, никогда в отношениях между Николаем I и Нелидовой не существовало и не могло существовать. Для этого он должен был предать священный обет супружеской верности; забыть, отринуть и растоптать нерушимые принципы и каноны. Николай Павлович, при всех его заблуждениях и недостатках, никогда не был способен на предательство. Это – потеря чести, которую не вернешь и не восстановишь; такое моральное падение – страшнее смерти.

Дочь Николая Павловича Ольга Николаевна, сверстница и близкая знакомая «фаворитки» Нелидовой, свидетельствовала: «Папа часто после прогулки пил чай у Вареньки; она рассказывала ему анекдоты, между ними и такие, какие никак нельзя было назвать скромными, так что Папа смеялся до слез. Однажды от смеха его кресло опрокинулось назад. С тех пор кресло это стали прислонять к стене, чтобы подобного случая не повторилось». Царская дочь знала, о чем писала: она сама принимала участие в «посиделках у Вареньки».

Ольга Николаевна дала и характеристику тем чувствам, которые связывали Нелидову и Императора: «То, что начиналось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу».

Для Варвары Аркадьевны Нелидовой Николай Павлович со временем превратился из «друга» в человека, которого она боготворила. Симпатия переросла в обожание. И ничего «прочего».

В дневнике А. О. Смирной-Россет за 5 марта 1845 года зафиксирован распорядок дня Императора. «В 9-м часу (утра. – А.Б.) после гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к Императрице, там занимается, в час или 11/2 опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6 гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11-ть, около двенадцати ложится спать. Почивает с Императрицей в одной кровати».

Как опытная и в жизни, и в любви женщина, Смирнова задала вполне резонный вопрос: «Когда же Царь бывает у Нелидовой?» Отрицательный ответ подразумевался сам собой. Он бывал в комнате Вареньки во фрейлинском коридоре Зимнего дворца от случая к случаю и никогда не оставался тет-а-тет.

В последние часы жизни Императора Николая I Нелидова находилась в состоянии, близком к прострации. Фрейлина Анна Федоровна Тютчева описала сцену, свидетельницей которой оказалась ночью, накануне смерти Самодержца:

«Я вдруг увидела, что в вестибюле показалась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор. Проходя, она заметила меня, схватила за руку и судорожно потрясла. „Прекрасная ночь, мадемуазель Тютчева“, – сказала она хриплым голосом. Видно было, что она не сознает своих слов, что безумие отчаяния овладело ее бедной головой».

Потом стало известно, что она очень хотела попрощаться с самым дорогим на свете человеком, много часов проведя за дверью его последнего земного пристанища в Зимнем дворце. Александра Федоровна, сама в тот момент находившаяся в полуобморочном состоянии, тем не менее смогла заметить неподдельное горе Вареньки и попросила Ники разрешить ей прийти проститься.

Предложение на минуту озадачило Царя, но затем последовал ясный ответ: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня».

Может быть, не хотел предстать перед Варенькой в совершенно неподобающем виде, может быть, опасался потока слез или даже обморока, не желая омрачать последние минуты земного бытия теперь уже несущественными для него человеческими страстями. Точный ответ никогда уже не получить.

Известно другое. Варвара Аркадьевна после смерти Николая I перевела 200 тысяч рублей, оставленных ей Самодержцем в своем завещании, в пользу инвалидов. Она осталась служить при Дворе, и там ей удалось дожить и лицезреть в Зимнем дворце невероятный ужас: смерть сына Николая Павловича Императора Александра II, смертельно раненного террористом 1 марта 1881 года…

Прожив после смерти Николая I более сорока лет, она молилась за него непрестанно. Верная фрейлина и до конца преданная женщина, Нелидова принесла на алтарь великой дружбы свое личное благополучие, не имела ни семьи, ни детей, отдав всю себя памяти незабвенного Монарха и Человека…

Глава 4. Восшествие на Престол

Николай Павлович стал Императором в силу необычной династической ситуации. Он не числился Наследником, никогда не носил титула «Цесаревич», но оказался единственным, кто мог наследовать Императору Александру I. Сам Александр Благословенный это прекрасно осознавал. Понимала это и мать Императрица Мария Федоровна.

В реальной же жизни не было сделало практически ничего, чтобы подготовить Николая Павловича к грядущей тяжелой участи. Скорее наоборот. Александр I, с молчаливого согласия Марии Федоровны, сотворил ситуацию, которая привела к печальному периоду, получившему название «междуцарствие», длившемуся почти три недели и закончившемуся трагическим декабрьским мятежом 1825 года.

Уж скоро минует двести лет, как все историки пытаются ответить на вопросы: почему Александр Павлович право брата Николая на Престол держал в тайне; почему эти документы были строжайше засекречены и должны были стать известными только после смерти Императора Александра Павловича? Ответы существуют, но они всегда – всего лишь логические комбинации.

Прямого и сколько-нибудь бесспорного объяснения нет. Император Александр, которого Наполеон назвал «Северным Сфинксом», так и унес эту тайну в могилу. Конечно, это был не столько даже, так сказать, «самодержавный каприз», а скорее – монаршая безответственность.

В последние годы жизни Императора Александра, несомненно, мучил страшный двойной грех: соучастие в отце– и цареубийстве. Он не раз говорил окружающим, что «устал», что «силы покидают» его, что хотел бы «вести другую жизнь». Все эти сетования выглядели всего лишь салонной рефлексией. Правда, они породили потом умилительную легенду о «блуждающем Царе», якобы после «симуляции смерти в Таганроге» обретавшемся несколько десятилетий в образе благочестивого старца Федора Кузьмича[60]60
  Версия о том, что Александр Павлович не умер в Таганроге 19 ноября 1825 года, а «на самом деле» странствовал потом по России и в Сибири в образе старца Федора Кузьмича, не выдерживает никакой критики ни на эмпирическом, ни на логическом уровнях. Здесь уместно привести слова одного чеховского героя, которые точно могли бы передать суть данного мифа: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».
  Не вдаваясь в нюансы всей этой «истории ухода», отметим лишь, что «уход Царя» был просто технически неосуществим. В «операции» должны были принять участие десятки, если не сотни человек, а потому ни о какой «тайне» не могло быть и речи. Оставив в стороне все фактографические нюансы, подчеркнем только один логический момент. Человек, самостоятельно не способный приготовить себе даже чашки чая, не мог один «уйти в ночь и холод», а потом где-то отшельнически существовать около сорока лет (Федор Кузьмич скончался в Томске в 1864 году). Предоставленный самому себе, Александр Павлович не прожил бы и нескольких дней!


[Закрыть]…

Александр I носил Императорскую Корону без малого четверть века. Это время – одно из самых противоречивых в истории России. С одной стороны, раскрепощение общественной жизни, разговоры о реформах, осуществление важных государственных начинаний и, главное, триумфальная победа над Наполеоном. С другой же – отсутствие нравственных принципов и государственных смыслов.

Все делалось как-то бессистемно, впопыхах, до полного самоотрицания. Давались обещания, оглашались широковещательные декларации вплоть до отмены крепостного права и введения конституции. На практике же не делалось ровным счетом ничего не только для утверждения нового, но и для поддержания уже существующего. Все погружалось постепенно в какое-то безразличное оцепенение. Атмосфера безысходности и мрака – знаки последнего периода правления Александра Павловича.

Как заключил известный историк С. Ф. Платонов (1860–1933), в Императоре «стали заметны утомление жизнью, стремление уйти от ее повседневных мелочей в созерцательное одиночество, склонность к унынию и загадочной печали».

Воспитанный при Дворе бабки Екатерины II, в атмосфере салонного лицемерия, краснобайства и неги, Александр Павлович со временем превратился в замкнутого, съедаемого комплексом неполноценности человека. Каприз, сиюминутное настроение, прихоть стали «волей Монарха». Подобные «колебания воли» неизбежно вели к произволу, не только опасному, но и преступному в делах государственного управления.

Александровы импровизации были неожиданными и необъяснимыми. То вдруг возникало увлечение «военными поселениями», то неожиданно рождалась идея о «воссоединении церквей», то на вершине власти утверждалась в качестве «любимого друга» и всесильного временщика мрачная фигура генерала и графа А. А. Аракчеева (1769–1834).

Было много и другого непонятного, импровизационного, что лишь подчеркивало, насколько Александр Павлович был далек от того, чтобы называться «государственным человеком». У него было много «нежности сердца», «политеса», «тонкости души», но у него не имелось необходимой крепости духа. Он был поразительно религиозно индифферентен; а Священное Писание первый раз взял в руки в 1812 году!

Говорили, что он «тайный лютеранин», но скорее его можно назвать светским мистиком, не понимавшим и не чувствовавшим силу и высоту Православия. Он так до конца и не усвоил постулат, который исповедовал его добрый знакомый историк Н. М. Карамзин (1766–1826), что опорой России являлось не только Самодержавие, но и Православие.

Если сравнивать двух братьев – Александра и Николая, то сопоставление будет явно не в пользу старшего, хотя в господствующей западнической историографии приоритет «бесспорно» отдается Александру. Понятно почему: он всё делал для того, чтобы «не реформировать», как утверждается, а именно разрушать.

В конце его царствования вся громоздкая система управления Империей находилась в параличе. Никто не нес никакой ответственности, дела лежали без движения по нескольку лет, мздоимство в чиновных канцеляриях достигло невиданных размеров, деньги стремительно обесценивались, имущественное положение различных общественных слоев неуклонно ухудшалось. Процветали лишь некоторые «любимцы».

Стремительно деградировала армия, а шире говоря, вся система государственной безопасности. Оборонные сооружения десятки лет не ремонтировались и разрушались, солдат держали на полуголодном пайке; командиры имели право сдавать их как рабов внаем и аренду. Деградация затронула даже военную элиту – гвардейские части. Николай I позднее писал, что когда он начал службу в 1818 году в качестве командира бригады, то пред ним предстала картина полного разложения.

«Порядок совершенно разрушился; и в довершение всего дозволена была офицерам носка фраков. Было время (поверит кто сему), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу. Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка…»

Прошло всего лишь несколько лет после завершения Отечественной войны, а в России уже не было фактически армии. И над всем этим распадом реял образ «Спасителя Европы» – Александра Благословенного…

Ошибки и заблуждения Александра I – продукт салонного маленького человека, вознесенного волею случая на Царское место. «Плешивый щеголь, враг труда» – эти пушкинские слова навсегда остались исторической эпитафией Александру I. Инертный и безразличный Александр Павлович оказался разрушителем, в то время как Николай Павлович, наделенный чувством долга и ответственности, всегда стремился лишь укреплять. Его ошибки и заблуждения – ошибки и заблуждения большого государственного человека.

Главное и, если называть вещи своими именами, преступное деяние Александра Благословенного – мятеж в декабре 1825 года. Конечно, ничего подобного он не хотел и ход событий не режиссировал, но его отстраненность от дел управления, его желание не «говорить о плохом», а получать только «приятные известия» и привели к трагедии.

Вызревание в течение нескольких лет в рядах гвардейских частей системы тайных союзов и заговоров, на что ему пытались не раз открыть глаза, не волновало Императора. Эта информация не вызывала с его стороны никакой обеспокоенной реакции. Неспешное «расследование» началось только в самом конце его жизни и ничем не завершилось.

Самое же страшное, непонятное и непростительное в поведении Александра Павловича – его игра «в тайну» в судьбоносном вопросе о Престолонаследии.

Манифест 1823 года о Николае Павловиче как его преемнике, скрепленный подписью Монарха, был составлен в четырех экземплярах и отдан на «секретное хранение» в Государственный Совет, Сенат, Синод и в Успенский собор Московского Кремля[61]61
  Святитель Филарет (Дроздов; 1783–1867), тогда архиепископ, с 1826 года – Митрополит Московский и Коломенский, вспоминал, говоря о себе в третьем лице, что «мысль о тайне тотчас представилась Архиепископу ведущую к затруднениям».


[Закрыть]. При этом самого Николая Павловича даже не познакомили с содержанием документа![62]62
  В пакете, запечатанном сургучной печатью, содержалось письмо Константина Павловича на имя Императора Александра I об отказе от прав на Престол, утвержденное Императорским рескриптом 2 февраля 1822 года, а также Манифест от 16 августа 1823 года о наследовании прав Николаем Павловичем.


[Закрыть]

Все знали, что существует закон Императора Павла о Престолонаследии 1797 года, в соответствии с которым по преимуществу родового старшинства следующим за Александром следовал Константин. Он носил звание «Цесаревич», его упоминали во всех церквах по всей России на Царской ектении как «Государя Цесаревича».

О том же, что Константин в 1822 году отрекся от наследственных прав, получив право вступить в морганатический брак, объявлено не было. Слухи циркулировали, но слухи ведь не закон…

Содержание Манифеста должно было по воле Александра I стать известным только после его кончины. Иными словами, он хотел распоряжаться ходом событий уже за порогом могилы! Когда потом, при вскрытии тайного пакета, начали оглашать Манифест в Государственном Совете, то раздались уместные возгласы: «У покойников воли нет!»

На вопрос, почему же Александр Павлович сочинил всю эту «секретную интермедию», можно дать только предположительный ответ. Думается, что, помимо прочего, имело значение и скрытое нерасположение Александра к брату Николаю. Нет, ничего определенного в его внешнем поведении и высказываниях не наблюдали. Но его внутренняя подозрительность и неуравновешенность сыграли в этом случае не последнюю роль.

Николай был прирожденным офицером, исполнял не за страх, а за совесть любое порученное дело; был честным, прямым, требовательным. Его натура так контрастировала с натурой Александра, который совсем не интересовался делами и проблемами армии, как, впрочем, и иными государственными делами и проблемами. Николай Павлович был явно человеком «не его круга».

Он, в отличие от Александра, никогда не стал бы часами беседовать с какой-нибудь «мистической проповедницей» типа пресловутой баронессы Барбары Крюденер (1764–1825)[63]63
  Баронессу Барбару Крюднер (Криденер) иногда путают с упоминавшейся выше баронессой Амалией Крюднер, хотя это совершенно разные особы.


[Закрыть], не начал бы разузнавать у парижской гадалки мадам Аделаиды Ленорман (1772–1843) свое будущее, никогда бы не вел многочасовых разговоров с католическим философом виконтом Шатобрианом (1768–1848) о «смысле жизни» и о «соединении церквей». Он никогда не сделал бы «интимным другом-советником» такого грубого и невежественного человека, как Аракчеев. Еще многое другое не совершил бы Николай Павлович из того, что так манило и влекло Александра I.

Психологически братья были разными; это были фактически два несхожих человеческих архетипа. К чести обоих следует заметить, что ни тот ни другой не позволяли себе не только выпадов, но даже салонных острот и колкостей в адрес друг друга. Николай Павлович ни разу не упрекнул брата за дела и поступки, которые ему достались в наследство и которые ему приходились решать и разрешать порой с затратой неимоверных усилий.