Читать книгу "Император Николай I"

Визуальное знание России ограничивалось по преимуществу Петербургом, его окрестностями и теми местами, которые видел по дороге в Европу. Теперь наступила очередь ближе познакомиться с «Матушкой-Россией».

В то лето Николаю Павловичу пришлось многое и многих увидеть, узнать и перечувствовать. Маршрут был обширен: Луга, Великие Луки, Витебск, Смоленск, Чернигов, Полтава, Екатеринослав, Харьков, Николаев, Одесса, Херсон, Симферополь, Крымское побережье, Курск, Орел, Тула, Москва. Это только часть тех городов и мест, которые удалось посетить.

Везде были посещения храмов, осмотры достопримечательностей, фабрик, мастерских, верфей, присутственных мест, богоугодных заведений и бесконечные встречи, приемы, беседы. Будущему Царю тогда открылось воочию многое из того, о чем он раньше иногда лишь мельком слышал. Он узрел и понял, сколь много в Империи надо еще строить и улучшать; как далека еще текущая русская жизнь от благополучия и надежной обустроенности.

Результатом поездки стали его мысли и заключения, заносимые во время путешествия в особый «Журнал по гражданской и промышленной части». Суждения Великого князя метки и здравы; ему удалось разглядеть то, что за личиной парадной России распознать дано было далеко не всякому. Вот несколько фрагментов впечатлений:

«В Белоруссии дворянство, состоящее почти всё из весьма богатых поляков, отнюдь не показало преданности России, и, кроме некоторых витебских и южных могилевских дворян, все прочие присягнули Наполеону. Крестьяне их почти все на тяжелом оброке и весьма бедны… Жиды здесь совершенно вторые владельцы, они промыслами своими изнуряют до крайности несчастный народ. Они здесь всё – и купцы, и подрядчики, и содержатели шинков, мельниц, перевозов, ремесленники и проч., и так умеют притеснять и обманывать простой народ, что берут даже в залог незасеянный яровой хлеб и ожидаемую незасеянную жатву…»

«Воронежский острог, хотя обнесен довольно порядочной каменной стеной, но внутренне строение отменно худо содержится: нечистота страшная и вообще великий беспорядок; я спросил список арестантов; увидя отменно много военных и желая знать, давно ли тут содержатся, получил в ответ от прокурора, что у него списка военных нет, а что у караульного офицера. Я послал за ним, и он отозвался, что у него нет, а что должен быть у прокурора; я спросил у него, как же он делает перекличку, ежели не имеет списка; он ответил, что переклички не делает».

Более светлые впечатления остались от посещения Крыма, но и там было вдоволь того, что радости не вызывало.

«Из Байдарской долины выходит единственная и довольно худая дорога по самому краю Южного берега и идет через главные селения: Мухолатку, Алупку, Ялту, Лимену, Кучук-Ламба и проч. – места, весьма любопытные для живописца или путешественника, ищущего странных и красивых видов, но не имеющего ничего того, чтоб показывало изобилие или богатство народа; нет беднее и ленивее сих южных татар; ибо как природа им все дает без дальнего труда, то и нужды их тем самым отменно ограничены; одно и то же фруктовое дерево, которое кормило 50 или 60 лет назад деда, кормит и внука…»

Николай Павлович вернулся в Петербург в конце августа 1816 года. Прошло чуть больше двух недель, и началась новая поездка; теперь уже за пределы России – в Англию. Туда Николаю Павловичу очень хотелось попасть, он считал, что это страна – «достойная внимания».

План такой поездки обсуждался еще год назад, но тогда сочли ее преждевременной. Теперь же и Мария Федоровна, и Александр I заключили, что подходящий момент настал. Накануне поездки Император заметил младшему брату, что «путешествие по Англии явится превосходной школой для вас и я уверен, оно принесет плоды, которыми Россия воспользуется впоследствии».

В сопровождении небольшой свиты[46]46
  В качестве «нужного» дорожного собеседника в свиту был включен и преподаватель словесности, профессор Дерптского университета Г. А. Глинка (1776–1818). Он был автором двух книг: «Древняя религия славян» (1804) и «Рассуждения о российском языке» (1813), которые были хорошо известны Великому князю Николаю.


[Закрыть] Николай Павлович отбыл из Павловска 13 октября 1816 года. По пути сделали остановку в Берлине, где Великий князь провел со своей любимой невестой около трех недель. Затем опять в путь, и, наконец, 6 ноября путники во французском Кале сели на английский корабль и через несколько часов прибыли в пригород Лондона Диле.

Николай Павлович оказался в Англии в очень непростое время. Правящая Ганноверская Династия пребывала в состоянии упадка. Престарелый и ослепший Король Георг III (1738–1820), находившийся на Престоле с 1760 года, в 1810 году был признан душевнобольным. Его функции де-факто исполнял сын, принц-регент Георг, будущий Король Георг IV (1762–1830).

Высшее британское общество находилось в состоянии растерянности и возмущения. Принц-регент, который в молодости подавал блестящие надежды, к пятидесяти годам превратился в горького пьяницу. К тому же все время общество будоражили слухи о его эпатирующих любовных похождениях. В числе его избранниц были дамы света и полусвета, с некоторыми из них он вступал в брак, заканчивавшийся всегда одинаково: скандальными разрывами, сопровождаемыми публикацией в газетах компрометирующих писем и свидетельств.

В 1795 году Георг вступил в династический брак с принцессой Каролиной Брауншвейг-Вольфенбюттельской (1768–1821), которую бросил, не прожив с ней и двух лет. (Их дочь Шарлотта (1796–1817) носила титул принцессы Уэльской.) Затем у Георга появлялись новые привязанности.

На этом фоне династического разлада Николай Павлович и появился в Англии. Ему, как представителю великой державы, надлежало проявлять учтивость, светскость, безукоризненные манеры в том великосветском мире, где все было окружено и опутано скандалами, сплетнями и интригами. Важно было не допустить никакого промаха, тем более что принц-регент, как о том было хорошо известно, ненавидел и Россию, и русских.

Брат Царя должен был руководствоваться в Англии советами русского посла князя Х. А. Ливена (1774–1838), который пребывал уже около десяти лет в этой должности и прекрасно знал британское закулисье. Специальную наставительную «записку» молодому Великому князю составил и только что назначенный министром иностранных дел граф К. В. Нессельроде (1780–1862), в которой, помимо прочего, говорилось:

«Одним словом, английские учреждения заслуживают быть рассмотрены вблизи лишь для того, чтобы изощрять ум наблюдателя в области мышления, а не для того, чтобы служить репертуаром конституционных форм, из которого можно было бы позаимствовать масштаб для возведения нового здания под совершенно другим небом и в совершенно ином климате».

Эту точку зрения разделяли Александр I и Мария Федоровна, которая была особо обеспокоена условиями предстоящей поездки сына. Если в Париже Николаю Павловичу грозило моральное падение, то теперь она опасалась иного. Молодая неопытная душа могла неправильно воспринять, могла искуситься тем внешним «пиром свободы», который существовал в Англии. Там в газетах и в публичных собраниях, в том числе и парламенте, не стесняясь ругали правительство, а нередко поносили и Королевскую Семью.

Она особо просила руководителя поездки, князя П. В. Голенищева-Кутузова (1773–1852), обратить внимание на то, чтобы оградить сына от тлетворного влияния толпы и высшего общества и распущенных нравов государственных учреждений. В конечном итоге все прошло благополучно, и мать могла быть довольной…

Однако недоразумений и эпатажа хватало, особенно на первых порах. Все началось с того, что принц-регент, назначив аудиенцию, заставил ждать Великого князя в приемной. Прошло почти полчаса, и только после напоминания посла Ливена Георг вышел. Однако такие уколы не могли пройти бесследно. Принц был приглашен к обеду, устраиваемому Великим князем в посольстве, и когда «король де-факто» прибыл, то Николай Павлович появился лишь спустя двадцать минут. Были и другие мелкие нелюбезности, но постепенно все они сошли на нет.

Николай Павлович сумел завоевать расположение, а в некоторых случаях и симпатию англичан. Когда он, высокий, стройный, с открытым и умным лицом, с идеальной кавалерийской выправкой, ехал по улицам Лондона, то лондонцы невольно восхищались. На фоне их физически немощных и разложившихся монархов – принц-регент, например, без посторонней помощи сесть на коня не мог, – это был сказочный принц из волшебной сказки; это был настоящий сын и брат Царя.

Сохранилось описание внешности Николая Павловича, оставленное личным врачом дочери принца-регента принцессы Уэльской Шарлотты, в замке которой Кларемон гость из России провел два дня:

«Его манера держать себя полна оживления. Без натянутости, без смущения и тем не менее очень прилична. Он много и прекрасно говорит по-французски, сопровождая слова недурными жестами. Если даже не все, что он говорил, было очень то, по крайней мере, все было не лишено приятности; по-видимому, он обладает решительным талантом ухаживать. Когда в разговоре он хочет оттенить что-либо особенное, то поднимает плечи кверху и несколько аффектированно возводит глаза к небу. Во всем он проявляет большую уверенность в самом себе, по-видимому, однако, без всяких претензий».

Во время своего четырехмесячного пребывания в Англии Николай Павлович многое и многих видел. Этому немало способствовало то, что его сопровождал на правах старшего «друга» прославленный в войне с Наполеоном фельдмаршал герцог Артур Веллингтон.

Добрые чувства к герцогу Николай I пронесет через десятилетия. Когда он в следующий раз приедет в Англию, а случится это в 1844 году, то именно с Веллингтоном, к тому времени членом правительства в ранге «министра без портфеля», он будет не раз в неофициальной обстановке, «по-дружески» обсуждать мировые проблемы и англо-русские отношения…

Находясь в Англии, Николай Павлович не только наносил визиты, вел светские беседы и участвовал на званых обедах и балах. Это была неизбежная, но только часть, причем не самая значимая, его программы. Он со своими спутниками объехал всю страну: от Эдинбурга и Глазго в Шотландии до Брайтона, Портсмута и Плимута на юге.

Его интересовало все, но особенно повседневная организация жизни и труда, т. е. то, на что обычно высокопоставленные гости мало обращали внимания. Угольные шахты, арсеналы, верфи, фабрики и заводы, приюты – там ему было всегда интересно и именно там возникало у него необычайно много вопросов. Герцог Веллингтон был приятно удивлен таким вниманием; он сам далеко не все мог объяснить, призывались «специалисты», которые и давали требуемые пояснения.

Будущий Император почерпнул немало полезных знаний и впечатлений в Англии. Однако политические порядки там не были приятны его уму и глазу. Генерал-адъютанту П. В. Голенищеву-Кутузову признавался в январе 1817 года: «Если бы, к нашему несчастию, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие более шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков, или, лучше сказать, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление». Он уже точно знал: что приемлемо для Англии, совсем не подходит для других стран и народов. Не сомневался: надо многое из Европы перенимать, в первую очередь технические и научные достижения и разработки, однако совсем не следует заимствовать все без оглядки.

Посещая иностранные государства, никогда не критиковал увиденное общественное устройство, даже если оно ему и не нравилось. Его мировоззрение уже в двадцать лет было вполне определенным; он оставался ему предан всю свою жизнь. Как человек веры и долга, был убежден, что судьбы стран и народов вершатся не хотениями и настроениями людей, а Промыслом Всевышнего. По его словам, «Провидение выше человеческих поступков, какими бы правильными последние ни выглядели в наших глазах».

Потому надо всегда ценить то, что даровано Господом, и не отдаваться текущим страстям и преходящим настроениям. Конституции и публичные избирательные процедуры, может быть, и хороши, но только в тех странах, где люди не ощущают повседневно Бытие Божие. Иное дело – Россия. Позднее он вполне определенно выскажется по поводу исторических принципов организации власти в беседе с графом П. Д. Киселевым:

«Я не отрицаю полностью выборной системы, но лишь указываю на ее недостатки. Наше наследственное правление тоже есть результат народного выбора, точно так же, как в Англии. Выбор, павший на Михаила Романова, чья мать приходилась сестрой последнему Рюриковичу, спас страдающую от внутренних распрей Россию. Провидение благословило выбор, павший на ребенка»[47]47
  Имеется в виду избрание Михаила Романова (1596–1645) на Царство Земским Собором в феврале 1613 года. Отцом Михаила был боярин Фёдор Никитич Романов (в монашестве Филарет; 1550–1633) – двоюродный брат Царя Фёдора Иоанновича (1557–1598), а матерью – Ксения Ивановна Шестова (в монашестве Марфа; ум. 1631).


[Закрыть].

Из Англии Николай Павлович уехал полный впечатлений. Он вернулся в Петербург 28 апреля 1817 года; впереди светилось «счастье всей его жизни» – женитьба…

Глава 3. Обитель тихая любви

Император Николай I был счастлив в браке; можно даже сказать, что брак этот по всем канонам и признакам являлся образцовым. Такого вокруг Царского Престола давно не наблюдалось. Практически весь XVIII век семейная жизнь царей представляла собой удручающую картину. Внебрачные связи, сторонние любовные увлечения – всё было в порядке вещей.

Да и супружеская жизнь отца, Павла I, была далека от благополучия. В последние годы с Марией Федоровной Император плохо ладил. Потом рассказывали, что в Михайловском замке Павел Петрович приказал заколотить дверь, связывавшую его опочивальню со спальней Марии Федоровны. Потому, когда 11 марта 1801 года ворвались убийцы, Император оказался в западне…

У Павла Петровича существовали свои сердечные «пристрастия». Главная и самая известная – камер-фрейлина Императрицы Марии Федоровны Екатерина Ивановна Нелидова (1758–1839). При Дворе ее называли «фавориткой». Фрейлина В. Н. Головина оставила портрет Нелидовой:

«Это особа небольшого роста и совершенно некрасивая; смуглый цвет лица, маленькие узкие глаза, рот до ушей, длинная талия и короткие кривые, как у таксы, ноги – все это в общем составляло фигуру малопривлекательную. Но она была очень умна, обладала талантами и, между прочим, хорошо играла на сцене. Великий князь Павел часто смеялся над нею, но, увидя ее в роли Зины в „Сумасшествии от любви“[48]48
  Итальянская музыкальная пьеска «Нина, или От любви сумасшедшая». Музыка Дж. Паизиелло, слова Дж. Лоренци.


[Закрыть], увлекся ею… Вскоре это чувство превратилось в настоящую страсть, причинившую очень сильное огорчение Великой княгине Марии Федоровне».

Передавали, что Нелидова имела на Императора огромное влияние и могла подавлять вспышки его гнева. Мария Федоровна порой не знала, что ей делать без помощи «Кати». Сохранилась записочка Императрицы к своей камер-фрейлине, относящаяся к последнему году правления Павла Петровича: «Милая Нелидова! Побывайте у меня. Ветрено. Государь возбужден, и вы мне нужны».

Естественно, что в пору расцвета влияния «фаворитки» Николай Павлович никакого общения с мадемуазель Нелидовой не имел. Однако на склоне ее лет, когда она доживала свой век при Смольном институте, он, часто бывая в этом учреждении, не раз приватно беседовал с некогда «лучшим другом» его отца.

Семейная жизнь старших братьев – Александра и Константина – тоже не являлась образцом для подражания. Император Александр Павлович к Императрице Елизавете Алексеевне, с которой состоял в браке с 1793 года, не проявлял нежных супружеских чувств. После смерти их второй дочери[49]49
  Первая дочь Мария умерла в младенчестве (1799–1800). Отцом же Елизаветы считали не Царя, а любовника Императрицы Елизаветы Алексеевны красавца кавалергарда А. Я. Охотникова (1780–1807).


[Закрыть] Елизаветы (1806–1808) этот брак стал носить почти исключительно показной и формальный характер.

Сердце Императора Александра I принадлежало Марии Антоновне Нарышкиной (урожденная Святополк-Четвертинская; 1779–1854), родившей от Императора дочь Софью (1808–1824). Отец обожал свое незаконнорожденное дитя. При Дворе все о том знали. Знали и том, как тяжело Император переживал смерть Софьи от чахотки…

Второй старший брат, Константин, вообще являлся «притчей во языцех». Женившись в феврале 1796 года на принцессе Юлиане Саксен-Кобургской (1781–1860), принявшей в России имя Анна Федоровна, он даже первое время не казался примерным мужем. Юная принцесса пошла под венец с человеком, который не имел буквально ни одной добродетельной черты.

Константин начал издеваться над своей молоденькой супругой еще до свадьбы: вламывался к ней в спальню под грохот барабана еще затемно, заставлял «держать караул» у постели, заламывал ей руки, кусал, в общем – истязал как мог.

Венчание ничего в поведении Великого князя не изменило. Он требовал, чтобы жена непременно бывала на «учениях» в манеже, где любимым «аттракционом» для супруга была стрельба из пушек живыми крысами! Анна Федоровна от этого зрелища падала в обморок, что необычайно веселило Великого князя.

Несчастная Великая княгиня проводила дни и ночи в рыданиях, но самое худшее ждало ее впереди. Будучи по своей натуре балбесом-фельдфебелем, Константин Павлович в личной жизни вел себя соответственно. Он не чурался связей со шлюхами самого низкого пошиба, и все закончилось тем, чем и должно было закончиться: Константин Павлович наградил жену венерической болезнью.

Несчастная готова была умереть от стыда и позора; она терпеть не могла своего мужа-садиста, но, запуганная и сломленная, боялась пожаловаться свекру – Императору Павлу Петровичу. Лишь только Александр Павлович и его жена Елизавета Алексеевна знали перипетии этой трагической «семейной жизни», сочувствовали, но ничем помочь не могли. Анна Федоровна мечтала о разводе, но боялась о том даже заикнуться!

Перелом наступил после смерти Павла I. За восемь дней до его убийства в Михайловском замке Анна Федоровна родила мертвого ребенка. Передавали, что эта смерть очень опечалила Императора Павла, якобы даже намеревавшегося посадить Константина под арест!

Когда на Престол взошел Александр Павлович, то очень быстро Константин Павлович пустился, что называется, во все тяжкие. Он все больше и больше отдалялся от жены и со временем совсем перестал с ней видеться. Хотя он числился Наследником Престола и носил титул «Цесаревич», но совершенно не интересовался такой перспективой. Он занимал пост командующего польской армией, находился большую часть времени в Польше, где чувствовал себя вполне спокойно. Там он увлекся молодой польской красавицей Иоанной (Жаннет) Грудзинской (1795–1831), дочерью польского графа Антона Грудзинского.

Константин пренебрег всеми своими династическими обязанностями, родовым долгом и добился от Брата-Императора согласия на развод с Анной Федоровной, который и был оформлен Царским манифестом 12 мая 1820 года. Через некоторое время Великий князь женился на Жаннет, получившей титул «княгиня Лович».

А как же реагировала Анна Федоровна? Никак. Она еще в 1801 году вырвалась из «семейного ада» и навсегда покинула Россию. Александр I позаботился о ее имущественном положении, и материальных неудобств Великая княгиня не испытывала ни до формального развода с Константином в 1820 году, ни после. Большую часть своей оставшейся жизни она провела в Швейцарии на вилле «Буассьер» около Женевы…

Семейная жизнь Николая Павловича являла полную противоположность семейному укладу старших братьев. Прожив в браке тридцать восемь лет, он никогда не только не раскаивался в своем выборе или уж тем более тяготился им, но и был всегда счастлив.

Любимая жена и дети – это был тот нерушимый бастион, та тихая обитель, где всегда находила пристанище душа Императора Николая I. Там он отдыхал, там он получал заряд жизненной бодрости и оптимизма даже в те моменты, когда в окружающей действительности разглядеть что-то светлое было уже почти и невозможно.

Великосветский мир был слишком распущенным и злоязыким, чтобы примириться с образцовой семейной жизнью Императора. «Свобода нравов», возобладавшая в «блестящий век Екатерины», а затем лишь расцветшая в царствование Александра I, формировала весьма растяжимые представления о нормах семейной морали. Потому так пристально и пристрастно вглядывались в обиход Царской Семьи, стараясь отыскать там «факты» и «приметы», подтверждающие то, что было так желанно и понятно. Потому и «находили» там то, чего не было на самом деле, но то, что, казалось, оправдывало великосветскую двойную мораль, а по сути – аморальность.

О Николае Павловиче современники, не говоря уже о последующих «интерпретаторах», пустили в обращение много лживых измышлений. Может, самые непристойные и совершенно бездоказательные, но уверенно произносимые инвективы о его «бурных» любовных увлечениях. Некоторые при этом, без тени сомнения, называли Смольный институт чуть ли не личной «племенной фермой», «гаремом»; приводились иногда и имена «фавориток».

При этом ничего подлинного; лишь слухи, сплетни, которые возникли еще при жизни Николая Павловича. Их производство, что называется, на поток первым поставил пресловутый миллионер-революционер А. И. Герцен. О некоторых образчиках лживого «варева» ниже придется еще говорить…

Николай Павлович не был романтической натурой; ему не были присущи ни отвлеченная мечтательность, ни лирическое самоотречение. Он был настоящим мужчиной, не умеющим произносить красивых фраз о любви, но способным любить по-рыцарски, беззаветно, навсегда. Поэтому практически отсутствуют его любовные послания, но сохранился образец его супружеской жизни.

Через много лет Александра Федоровна, вспоминая день свадьбы с Николаем Павловичем, запишет в дневнике, что тогда «с полным доверием отдала я свою жизнь в руки моего Николая и он никогда не обманул этой надежды!».

Помимо Николая I Династия Романовых времен Империи, т. е. с Петра I, оставила еще лишь два примера полноты, безыскусности, совершенства семейных отношений, явленных внуком Николая Павловича – Императором Александром III и правнуком – Царем-Мучеником Николаем II.

Подобное безукоризненное супружество не есть только показатель «полноты чувства» по отношению к своим избранницам, которое несомненно существовало. Одновременно это и показатель их абсолютной преданности Вере Христовой. Перед Лицом Господа у алтаря они клялись в верности своим суженым, а измена – это не только факт морального падения, но и клятвопреступление. На подобное святотатство никто из них не был способен…

Невеста Николая Павловича принцесса Шарлотта Гогенцоллерн отбыла в окружении свиты на встречу со своим женихом 31 мая 1817 года. Ее провожал отец, Король Фридрих-Вильгельм III, и все прусское высшее общество. Матери, Королевы Луизы (1776–1810)[50]50
  Урожденная принцесса Мекленбург-Стрелицкая.


[Закрыть], уже не было в живых; она скончалась за несколько лет до того, предсказав Шарлотте завидное будущее.

«Моя дочь Шарлотта замкнута в себе, сосредоточенна, но, как и у отца, под холодной, по-видимому, внешностью бьется горячее сочувствующее сердце; вот причина, по которой в ее обращении проглядывает нечто величественное. Если Господь сохранит ее жизнь, я предчувствую для нее блестящее будущее». Предвидение матери оправдалось вполне.

В январе 1813 года семью Короля увидела фрейлина Императрицы Елизаветы Алексеевны графиня Р. С. Эдлинг (1786–1844); из девочек ей особенно запомнилась младшая. Графиня вспоминала: «Дочери производили впечатление сиротства, от которого терпело их воспитание, но милая наружность и детская доброта принцессы Шарлотты предвещали ей счастливую будущность».

Принцессе Шарлотте к моменту отъезда из Германии не исполнилось и девятнадцати лет; душа ее была полна мечтаний, но и страхов хватало. Про Россию ее родственники и придворные редко отзывались с симпатией; многие считали, что это «страна варваров», куда ей предстояло отбыть навсегда.

В Берлине намечавшуюся брачную партию рассматривали в первую очередь с позиций политических выгод и преимуществ. Россия – величайшая держава; без нее невозможно решить ни один сколь-нибудь значимый вопрос не только в Европе, но и в мире. Династическая уния позволяла установить тесные и неформальные отношения с Петербургом.

Конечно, сам Король прекрасно помнил ту ноябрьскую ночь 1805 года в Потсдаме, когда он и Император Александр у гробницы Фридриха Великого поклялись в вечной дружбе и союзе на всю жизнь. В 1815 году, когда возник Священный союз, заверения, данные когда-то в подземелье потсдамского пантеона, приобрели форму международно-правового трактата.

Однако в Пруссии не забыли то, как победоносно русские войска маршировали по улицам Берлина осенью 1760 года. Тогда в ходе Семилетней войны они наголову разгромили «непобедимую армию» Короля Фридриха II (Великого), бежавшего из столицы Королевства с мыслью о самоубийстве.

Прекрасно помнили пруссаки и более близкое – войны с Наполеоном. Тогда русские являлись союзниками. Только благодаря Императору Александру Павловичу Пруссия сохранилась как государство, хотя Наполеон намеревался стереть ее с карты Европы.

В Берлине были благодарны Императору Александру, но чувство исторической неполноценности, связанное с превосходством России над «гением» прусских правителей и полководцев, неизбежно порождало недоверие и неприятие, плодило разговоры о «русском Левиафане». Потому Пруссия не считала зазорным извлекать из «сердечной дружбы» выгоды чисто политического характера, в то время как в Петербурге ни о чем подобном и не помышляли.

Историк Н. К. Шильдер в своей книге о Николае Павловиче привел потрясающую по цинизму инструкцию, которую вручил Король генералу Натцмеру, сопровождавшему принцессу Шарлотту на свадьбу в Петербург. Как писал Шильдер, в каждой строчке этого наставления «проглядывает недоверие к России и высказывается полное сомнение в бескорыстности политических намерений Императора Александра».

Король, выдавая дочь замуж за брата Царя, был убежден, что со стороны России это тонкая политическая комбинация; истинное же желание Императора Александра – «играть первую роль» в Европе. Мирным заверениям и явленному политическому бескорыстию Императора Александра – после разгрома Наполеона одна Россия отказалась от территориальных «приращений» и от всех видов контрибуции – его будущий родственник не верил. А как же клятвы в верности, слезы у гробницы, «священные» союзы? Для Короля все это лишь слова и эмоции; главное же и непререкаемое – политические выгоды, интересы дорогого «Фатерланда» – Пруссии!

Одной королевской инструкцией дело не ограничилось. Начальник прусского Генерального штаба поручил Натцмеру и конкретное задание: во время пребывания в России собирать шпионские сведения о состоянии дорог, крепостей и других оборонительных сооружений! Генерал исправно выполнил задание и представил в Берлин целый том соответствующих сведений!

Нет никаких оснований полагать, что принцесса Шарлотта хоть как-то была осведомлена о закулисной подоплеке намечавшего династического брака. За десятилетия своего пребывания в России, сначала в качестве Великой княгини, а затем – Императрицы, ни единожды она не пыталась использовать свое положение на пользу «первой родины». В 1817 году она ехала в Россию не потому, что того требовали интересы «Фатерланда», а потому, что любила русского Великого князя.

Воспитанная в сентиментально-романтическом духе, знакомая с юных лет с произведениями и героями Гёте и Шиллера, она в юности вокруг себя видела совсем иное. Парады, приемы, блеск орденов, оружия и эполет – все это было вовсе не то, к чему рвалась ее душа. Принцесса нередко чувствовала себя одинокой и ненужной в королевском дворце в Шарлоттенбурге, где родилась и прожила большую часть ранней жизни.

Еще в детстве она в полной мере познала неустроенность и даже нищету. Пруссия была покорена и разорена Наполеоном, а Королевской Семье пришлось много скитаться. У юной принцессы порой не было сменного белья и платья, а иногда и случалось ночевать голодной на каких-то грязных постоялых дворах. Она выросла в атмосфере простоты и скромности и никогда не предполагала, что со временем станет Императрицей и будет блистать при самом богатом Дворе Европы. Первые в своей жизни драгоценности она получила и надела на себя только тогда, когда оказалась в России.

Да, отец любил ее, но у него появилась новая, совсем молодая привязанность, вскоре ставшая его супругой. Мачеха не питала к Шарлотте никаких нежных чувств[51]51
  Графиня Августа фон Гаррах, княгиня Лигниц, графиня Гогенцоллерн (1800–1873).


[Закрыть]. Но принцесса верила в Промысел Божий, верила своему жениху – «дорогому Ники», который последние два года занимал все ее воображение. Еще она, как истинная пруссачка, с ранних пор ставила долг выше всего на свете. Преклонение перед авторитетом старших, почитание родителей, беспрекословное выполнение норм и предписаний – все это органически уживалось в ней с романтической мечтательностью.

Когда она вышла замуж, то супруг стал для нее не просто олицетворением старшинства, власти, но и объектом преклонения и почитания. Она любила его не только как мужчину, но и как посланца Промысла. Она знала, что обязана до последнего земного вздоха быть рядом, следовать безропотно за ним, какие бы удары судьбы ни пришлось перенести.

Два характерных эпизода раскрывают нравственный кодекс прусской принцессы, ставшей русской Царицей. В трагический день 14 декабря 1825 года, когда решался вопрос о воцарении Николая Павловича, а в столице Империи бушевал мятеж, муж сказал жене: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество, а если придется умереть – умереть с честью». Она, не колеблясь, дала такое обещание.

Через несколько месяцев после того, как закончился суд над декабрьскими мятежниками и они отправлялись в Сибирь, некоторые из жен решили последовать за своими мужьями. Узнав об этом, Императрица Александра Федоровна просто, как выдох, произнесла лишь одну фразу: «О, на их месте я поступила бы так же»…

Поездка принцессы Шарлотты в Россию была долгой и морально трудной. Радость доставляло лишь то, что ее сопровождал брат, принц Вильгельм (1797–1888), с которым у Шарлотты существовали самые доверительные из всей родни отношения. Принцесса, ставшая Императрицей Александрой Федоровной, не доживет до того момента, когда Вильгельм наденет Корону Короля Пруссии (в 1861 году). Конечно же, она и не увидит его имперского торжества: в 1871 году брат станет Императором Германской Империи (Второго рейха) под именем Вильгельма I.

Принцесса мало что знала о России. Правда, ее сопровождал в поездке протоиерей Николай Музовский (1772–1848)[52]52
  С 1822 года он станет духовником Николая Павловича и Александры Федоровны и останется в таком качестве до своей кончины в 1848 году.


[Закрыть], который несколько месяцев находился в Берлине, где обучал принцессу нормам Православия и азам русского языка. Но этого багажа знаний было слишком мало, чтобы понять жизнь огромной Империи, которую и глазами на карте трудно было охватить.

К тому же наставник не очень хорошо знал немецкий язык, а французским Шарлотта еще не владела в совершенстве. Позже, имея в виду Музовского, она запишет в дневнике, что «не такой человек был нужен, чтобы пролить мир в мою душу и успокоить ее». Но другого не было, а дочь Короля умела приспосабливаться к самым неожиданным обстоятельствам, чему помогала ее природная деликатность и бытовая невзыскательность.

Переезд через границу Пруссии и России произошел 9 июня 1817 года в районе города Мемель (с 1923 года – Клайпеда). Здесь совершенно неожиданно оказался жених, «инкогнито» прибывший встречать невесту, которая таким вниманием была тронута до слез.