Читать книгу "Дневник отца Антихриста"
Рейтинг близости к богу
1. Музыка.
Музыка – единственное, что адекватно таким невещественным понятиям, как счастье, любовь, горе, радость, грусть, тоска, начало, конец, судьба, время… Она созвучна душе, значит, ближе всего к Богу. Бог понимает только чувства, а значит, и музыку. Она всеобъемлюща и в то же время индивидуальна, ведь грустная мелодия у каждого вызывает (или отражает) свою, не похожую ни на какую другую грусть.
2. Песня.
Это попытка донести до Бога свои мысли и облагородить свои чувства. Гимны богам всегда пели.
3. Живопись, скульптура.
Живопись и скульптура только та, где на плоскости или в пространстве отображаются чувства и прочие невещественные понятия. Только та, которая приближается к музыке.
4. Танец.
Это естественная реакция на музыку, на избыток чувств.
5. Поэзия.
Раньше стихи напевали, а потом они оторвались от музыки. Это иногда усыпляющее и даже завораживающее – но словоблудие. Когда подростки пишут стихи – это понятно, но когда взрослые люди – это уже диагноз. Поэт-от-Бога дышит стихами, они неразрывны с его судьбой, они у него в глазах, в крови и в каждой клетке, он живёт одновременно и на земле, и на Небесах. У всех же других поэзия – это как поллюция, потоотделение или другие физиологические отправления, в лучшем случае – плевок.
6. Проза.
Это синтез всего вышеназванного, но проза родилась не от общения с Богом, а от общения людей между собой.
………………
Бог ревнив к творчеству среди созданных Им людей, потому что любое творчество – это эгоистическое стремление выделиться, стать выше своей ущербности, значимее, уподобиться сверхчеловеку. Попытка облагородить мир или себя. Невинные и наивные Адам и Ева не были творцами, как не являются творцами животные, до сих пор живущие по «райским понятиям».
Во всех видах творчества есть два основных направления: навстречу Богу и от Бога. В процессе удаления от Бога появляются реализм, сюрреализм, рок, рэп, кич и прочее. Да и в приближении к Богу больше ханжества и демагогии, чем истинной любви.
Наши ангелы-хранители не побуждают к творчеству, потому что любое творчество – это вызов Богу, стремление сравниться с Ним. Это попытка одухотворить (по Его примеру) мёртвую материю.
Для Художника необходима демоническая подпитка – сексуальность, тайные пороки, «незаконные» страсти и тому подобное. Художнику необходимо тело для старта, как любому растению – земля. Даже самое светлое творчество рождается из цинизма. Хотя бы потому, что препарировать свои чувства, материализировать их – это цинизм.
Но иногда в творческий процесс вмешивается Бог. И тогда появляются гении – озарённые Богом и подпитанные дьяволом. И тогда любой из пунктов рейтинга может подняться на самую вершину. Не обязательно, что действия Бога и дьявола специально согласованы, но когда это происходит – появляются шедевры в любом из жанров на все человеческие времена.
Дата.
Как всё-таки мастерски с инженерной точки зрения устроено человеческое тело! Не перестаю этому удивляться. Взять хотя бы продукт переработки пищи, имеющий отвратительный запах. Мы носим этот продукт в себе, но запах остаётся внутри нас. Полная изоляция! Наш Создатель не только утончённый эротоман, но и эстет. Отправление естественных надобностей – ещё более интимный процесс, чем секс. Процесс очищения… Интересно, а Бог очищается? Или у духовной пищи нет отходов?
Если представить, что отходами души являются произведения искусства, то процесс сотворения можно приравнять к акту дефекации.
Гимн вну
О вно, девственное и непорочное! Мы всё умудрились обоготворить и эстетизировать, даже секс. Мы нашли красоту во всём, даже в трупах. Только ты осталось тем, что ты есть. Тебя не коснулся наш бред, тебя не превратили в иллюзию, тебя не воспели в песнях и стихах. Ты самое отвратительное, что есть в человеке, ты не вписываешься в его придуманный образ. Мы присосались, как полипы, к вселенской гармонии, паразитируем и возомнили себя богами. Ты единственное, что не даёт нам до конца потерять голову. Ты единственная оставшаяся в нас истина, поэтому все делают вид, что тебя нет. Люди страшатся истины, они боятся видеть себя в истинном свете, но ты не сдаёшься. При такой агрессивности всё другое давно бы исчезло, но ты продолжаешь быть. Ты единственная объективная реальность, которая осталась, всё остальное – наше воображение.
Тебя отрицают язык, культура и искусство, от тебя все воротят нос, но именно тебе человеческая цивилизация обязана своим развитием, потому что главным стимулом развития общества было и остаётся – это отгородиться от тебя, сделать тебя невидимым и несуществующим. Но чем тебя ни облагораживай, ты всё равно останешься собой. Ты самое человеческое, что сохранилось в человеке! Хоть ты и противно мне, я склоняю перед тобой голову, потому что ты непобедимо.
Дата.
Когда я представляю себя писателем, реальность ещё дальше уходит от меня. Потому что мы переводим свои чувства и эмоции в буквы, в значки, в символы – то есть в придуманную нами, искусственно созданную систему, абстракцию…
Литература – как старуха на лавочке у подъезда. Она внимательно наблюдает со стороны, всё замечает, фиксирует, комментирует, фантазирует, но это не имеет никакого значения для мира. Это бесполезное, пустое… Литература – это не то Слово, что было в начале. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… И Слово стало плотию». Иоанн, конечно же, имел в виду не «единицу речи», составленную из звуков. Первые строчки Бытия гласят: «В начале сотворил Бог небо и землю… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет…» То есть в самом начале был замысел, воля, намерение – то есть мысль. А потом мысль стала плотью.
«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему…» А кто, интересно, Бога сотворил?
Дата.
У Бога, наверное, тоже есть эрогенные зоны, ведь «по образу и подобию» же. Он ещё тот эротоман! Я бы сказал, изысканный эротоман…
Ксения смотрит на меня как на больного: ей не понятны мои поступки. Мне даже на улицу выходить неохота. Каждого встречного я представляю голым и начинаю фантазировать, где у него могут находиться эрогенные зоны. Нет ничего соблазнительнее фантазий, пока они не опорочат себя своим реальным воплощением.
пахнут
мои руки
похотью
Дата.
Приснился преомерзительный сон, будто я в полутёмном подъезде на лестнице азартно совокупляюсь с Ольгой Андреевной, со своей, так сказать, мачехой. Сидя на перилах, она, как циркуль, раздвинула свои толстые ноги, подняв их вверх. Её лицо искажала гримаса сладострастия. Мне нравилось это звериное первородство, оно возбуждало. И вдруг она проскользнула в лестничный пролёт и стала падать, громко и отвратительно смеясь. Так и летела вниз циркулем, и я хладнокровно провожал её взглядом, перегнувшись через перила… Сон оказался в руку: она пришла. Вернее, приходила, но я ей не открыл. «Опять шлюху привёл? – проорала она на весь подъезд. – Эх, видела бы тебя мать!» Почему-то при мне она никогда отца не вспоминает, а только маму. Чтобы мне, наверное, больнее было… Как отец мог быть с ней? Ведь она абсолютно не вызывает эротических эмоций!
Кстати, вспомнился разговор каких-то мужиков по этой же теме. Одного пригласила в гости знакомая женщина, на которую у него «никогда не встанет». Другой ему дал совет: «Ты, главное, ляг и вытащи, а она всё сделает сама».
В общем, захотелось испытать, как мой аппарат действует на ходячий кусок мяса…
У нас в подъезде собираются подростки, а Ольга Андреевна их периодически гоняет, обещая «оторвать яйца» за мусор и плевки. Обычно они шутовски изображают свою вину, что-нибудь придумывают в ответ, но на этот раз их реакция была иной. С гиканьем и смехом они выскочили из подъезда, и до меня донеслись их нервные реплики: «Прикинь, она реально скрутила мне яйца!», «И мне чуть не оторвала!», «Она бешеная!».
Представляю её молодой девчонкой – задорной, задиристой, насмешливой, любопытной. Такой, наверное, она и осталась в душе, в своём представлении. И отец видел её именно такой. Он умел видеть каждого человека его собственными глазами, не надо было приспосабливаться к нему, поэтому с ним было легко.
Играющий зонт
Зонт – это индивидуальное небо, попытка охватить хотя бы кусочек Вселенной. Это протез для приближения, для вознесения. Хочется поднять зонт максимально высоко. Или утонуть в нём, чтобы он полностью стал небом. Нейтральное положение на стандартно согнутой руке и на стандартном расстоянии над головой – удел роботов, которые передвигаются по траекториям со средней скоростью и имеют массу тела. Ходячие брюки, платья, плащи, которым нет дела до игр с небом.
Мне нравится, когда человек неумело держит зонт. В этом трепетность отношений, которая может породить любовь. Любовь – это когда играешь с небом, не присваивая его. Когда всё равно мокрый от дождя, хоть и под зонтом. Игра и любовь неразделимы. Игра мыслей и устремлений. Переливчатость.
Зонт в играющей руке – это открытость, чувственность, призыв и обещание.
Взгляни на широкую, людную улицу под дождём, на этих уродцев под сплошным панцирем зонтов, на эту биомассу. Омерзения если нет, то только из-за привычки. Так хочется увидеть взлетающий или проваливающийся зонтик в этой массе! Играющий зонтик!.. Но если увижу – не подойду. Мне важно уже то, что я его увидел. Что сохраняется возможность встречи. Что есть ещё тот человек, с кем встреча возможна. Что ещё можно верить, надеяться и ждать, когда наши пути пересекутся. Значит, время продолжается. Я не брошусь вслед, потому что ощущение встречи должно созреть, наполниться, сделаться нетерпимым. И вот тогда…
Где же взлетающий над головами зонтик?
Дата.
Опять потянуло на эксперименты. Я вспомнил о Маше, с которой мы одно время встречались. И позвонил ей: мол, не хочет ли она прийти в гости, а то я соскучился. «Да ладно!» – ответила она в своей манере. Пришлось наговорить ей комплиментов, и она согласилась. «У меня как раз сегодня игривое настроение», – многообещающе сказала она…
Маша мне нравится тем, что умеет отключаться от своих проблем, не тяготит своими проблемами. И познакомились мы как-то просто, без привычных «ритуальных танцев». В её телефоне стала западать кнопка, и она пришла к нам в мастерскую, попросила отремонтировать срочно. Я всё сделал, и она спросила: «Сколько я вам должна?» «Вы не должны, – ответил я. – Это я должен… пригласить вас к себе. У меня как раз сегодня день рождения». Я просто балагурил, языком плёл, а она согласилась. И пришла. И осталась на ночь… Я о ней ничего не знаю. Она появляется из ниоткуда и исчезает в никуда… Да и о Ксении почти ничего не знаю: о её родителях, об их доме и даже о том, какая она без меня… И об Иване ничего не знаю. Какой он вне работы? Может быть, гоняет на машинах или тусуется в клубах. Или… занимается разбоем… И об Андрее… Мы все ничего друг о друге не знаем (а если и знаем, то поверхностно и искажённо), но общаемся как-то. Странная культура общения сложилась у людей. Можно позавидовать детям: они всё знают друг о друге, их общение по-настоящему искреннее…
Сами по себе мы ничто, лишь окружающие воображают нас людьми. Это они рисуют нашу значимость. Придают нам форму, определяют наше содержимое, побуждают нас на поступки. Всё это фиксируется в документах, текстах, фотографиях. Даже в полном одиночестве мы соблюдаем навязанную нам форму. Для страховки годятся Бог и дьявол, чтобы не исчезнуть в случае полного забвения.
…Представилась картинка из будущего: у людей появились гаджеты с функцией распознавания. Функция старая, опробованная в спецорганах, но однажды она станет общедоступной. (Впрочем, органы всё равно в проигрыше не останутся: у них появится возможность фиксировать перемещение каждого человека, читать его мысли и даже навязывать свои.) В общем, фотографируешь своим гаджетом любого незнакомца и на экране тут же появляются данные о нём: имя, возраст, образование, место работы, физические параметры, хобби… То есть все люди будут в единой и открытой базе данных. Тут же, допустим, сработает шкала совместимости, и гаджет выдаст, на сколько процентов вы подходите друг другу. Можно включить режим поиска с нужными тебе параметрами, и гаджет определит в окружающей толпе нужного тебе человека, если он там будет. Не надо будет смотреть незнакомому человеку в глаза, включать свою интуицию, воображать его. Впрочем, появятся другие интриги: если будут «распознаватели», то изготовят и «антираспознаватели». Будет создана целая промышленность по производству средств маскировки и электронного макияжа… А что если в базе данных у кого-то окажется случайная или намеренная ошибка? Этим можно шантажировать, покупать, приручать… Когда за нас всё будут делать гаджеты, мы разучимся фантазировать и совсем забудем о Боге…
А этот аппарат? Не он ли предтеча будущего? Не являюсь ли я подопытным кроликом – эротонавтом-испытателем?.. Действительно, логика событий ведёт к тому, что человек при помощи неких устройств полностью избавится от физической боли и постоянно будет находиться в состоянии эротического возбуждения (блаженства), степень которого сам (или кто-то) будет регулировать. Смерть облагородится и станет последним оргазмом. Навряд ли кто-то захочет лишиться этих благ… Постоянный эротический подъём и целый ассортимент искусственных стимуляторов изменит психологию отношений между людьми, лишит их всяких интимных взаимоотношений, при этом, возможно, ханжества станет ещё больше. Полный индивидуализм! Человеку будет всё равно, каков внешний мир…
Да, я ведь писал о Маше… Маша…
Когда она зашла в ванную, я направил в её сторону аппарат. Ну и сам, конечно, зарядился. И опять напоролся на те же грабли. В общем, из ванной послышались сладострастные стоны. Не успел раздеться, как Маша стремительно вышла. «Я сейчас сойду с ума!» – сказала она. «Да ладно!» От её обнажённого тела я тоже стал сходить с ума, предвкушая, как войду в её горячий уютный домик, похозяйничаю там и залью его семенем. Но моему сценарию не суждено было сбыться. Не дав мне до конца раздеться, она обхватила мою голову и силой привлекла к себе. И я начал делать то, что хотела она. Языком ощутил воронку, моллюсковый провал, который, казалось, был готов затянуть меня вовнутрь вместе с головой. Попытался было отстраниться, но она держала меня крепко. Заломило язык, и тогда она стала тереться об мой нос. Уже через несколько секунд из неё полился сок и хватка её ослабела, чем я тут же воспользовался, перехватив инициативу. Швырнул её на диван и… И понял, что желание близости с ней пропало. Обнаружив у себя в плавках излитое семя, с сожалением подумал, что не заметил своего оргазма. Да и был ли он? «Продолжай», – попросила она. Я молча пошёл в ванную мыться. Когда вернулся, Маша лежала на диване и похвалилась, что кончила ещё раз.
– Я тебя сбила? – спросила она безо всякого сожаления.
– Да, – сказал я зло.
– Можно у тебя остаться?
– Нет.
Я ненавидел её за эгоизм и себя за слабость, что с самого начала не перехватил инициативу в свои руки.
– Можешь мне ответить на один вопрос? – спросил я.
– Хоть на два! – ответила Маша и в надежде перестала одеваться.
– Как проходит женский оргазм? Ты смогла бы описать его?
– Зачем тебе?
– Да вот думаю: чей оргазм сильнее – мужской или женский?
В моём вопросе она увидела шанс остаться, поэтому стала пытаться как-то сформулировать свои ощущения. Но это было всё не то. Возможно, это один из тех вопросов, по которому мужчина и женщина никогда не найдут общего языка, никогда не поймут друг друга.
– Всё зависит от обстоятельств, – начала она рассуждать, уютно устроившись мне под бочок. – Иногда само присутствие рядом мужчины уже возбуждает, кажется, что он весь сочится сексом, а иногда никаких особых эмоций нет, даже когда он входит в тебя. Вот он там двигается, двигается, и вдруг что-то тебя цепляет. И это что-то начинает расти, усиливаться, и наступает момент, когда обратного пути уже нет, когда оргазм неизбежен. И вот он тебя накрывает. Водоворот мучительного блаженства сжимает и раскрывает маточку, приводит к пульсирующим освобождающим толчкам. Происходит какое-то эмоциональное очищение, как… на исповеди. Ты как будто сливаешься с космосом или в яму проваливаешься. И цветные пятна в глазах… Как-то так.
Соединение с космосом – это, конечно, интересно, у меня самого не раз были такие же ассоциации. Например, Большой взрыв, в результате которого образовалась наша Вселенная, подобен оргазму, ведь всё в нашем мире существует по принципу «образа и подобия», иначе был бы хаос. Да и Солнце постоянно в возбуждении… В общем, какой-либо конкретики я от неё так и не добился. Да я и сам бы не смог описать мужской оргазм так, чтобы женщина мысленно представила его.
Когда открыл дверь, провожая Машу, на лестничной площадке увидел Ксению с пакетом в руках. Маша с интересом сначала посмотрела на Ксению, потом на меня (хорошо хоть я штаны надел) и сказала, хихикнув: «Не твой день». Ксения так и простояла неподвижно, пока Маша не спустилась вниз и пока не хлопнула подъездная дверь. Я тоже молчал. «Я тебе принесла», – протянула она мне пакет. «Может быть, не надо?» – усомнился я. «Обратно не понесу». Очень хотелось сказать: «Выбрось тогда в мусоропровод», но это было бы хамством. Я молча взял пакет и закрыл перед Ксенией дверь.
Оставив Ксенину еду в прихожей, я плюхнулся на диван и тупо уставился в потолок. Руки привычно потянулись к соскам, но никакого срабатывания не произошло: они, казалось, нарывали, прикосновения к ним были болезненными. «Неужели конец?» – со страхом подумал я и достал аппарат. Отлегло от сердца, когда почувствовал привычный прилив сексуальной энергии. На этот раз не стал долго тянуть. Даже не пошёл потом мыться в ванную. Уже засыпая, представил, как какая-нибудь ушлая журналистка берёт у меня интервью и спрашивает: «Вы какой сексуальной ориентации придерживаетесь? Вы гетеро, би, гомо?» «Я моно», – отвечаю ей с улыбкой… Действительно, зачем мне секспартнёры, если от них одни нервы?
Дата.
Тело – это наряд для души, поэтому его «качают», подкрашивают, подтягивают – в общем, следят за ним, как за одеждой… Удовольствие не только в сексе как таковом, а в свободе, в полном раскрепощении, в открытости друг перед другом. Может быть, последнее более ценно, чем секс. Взаимная обнажённость – это имитация, иллюзия духовного общения, ведь во время секса душа тактично оставляет тело, уступает ему первенство. Хорошо, хоть иллюзия остаётся…
А что если пожарить сперму?…………………………………………………………………………………………
Дата.
Как-то мой взгляд упал на Библию, которую принесла Ксения, и я раскрыл её наугад. «Иезекииль», – прочитал сверху страницы. И не смог оторваться.
«И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твоё, время любви; и простёр Я воскрилия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою; и поклялся тебе, и вступил в союз с тобою, – говорит Господь Бог, – и ты стала Моею».
И далее:
«Пользуясь славой твоею, стала блудить и расточала блудодействие твоё на всякого мимоходящего, отдаваясь ему… Ты построила себе блудилища… позорила красоту свою и раскидывала ноги твои для всякого мимоходящего… Всем блудницам дают подарки, а ты сама давала подарки всем любовникам твоим, чтобы они со всех сторон приходили к тебе блудить с тобою… Иной делает мерзость с женою ближнего своего, иной оскверняет сноху свою, иной насилует сестру свою, дочь отца своего… И пристрастилась к любовникам своим, у которых плоть – плоть ослиная и похоть, как у жеребцов… И поступят с тобой жестоко… Я буду судить тебя судом прелюбодейц и проливающих кровь, – предам тебя кровавой ярости и ревности…»
Я так увлёкся этим текстом, который совершенно не ожидал увидеть в Библии, что стал выписывать «интересные места», и страх в моей душе соседствовал с вожделением…
А потом мне попался на глаза текст Книги Еноха, и опять удивление:
«И слyчилось, – после того как сыны человеческие yмножились в те дни, y них pодились кpасивые и пpелестные дочеpи. И ангелы, сыны неба, yвидели их, и возжелали их, и сказали дpyг дpyгy: «давайте выбеpем себе жён в сpеде сынов человеческих и pодим себе детей!»… И они взяли себе жён, и каждый выбpал для себя однy; и они начали входить к ним и смешиваться с ними, и наyчили их волшебствy и заклятиям, и откpыли им сpезывания коpней и деpевьев. Они зачали и pодили великих исполинов…»
Оказывается, и у ангелов есть пол, и у Господа Бога…
В Бытие почти то же самое:
«…Сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал… (А что, дочерей у Бога не было?) И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своём».
А вот ещё «интересное место»:
«Стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму… и груди твои были бы вместо кистей винограда…»
И ещё одно:
«И сказал Иуда (сыну) Онану: войди к жене (умершего) брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему. Онан знал, что семя будет не ему; и потому, когда входил к жене брата своего, изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему. Зло было пред очами Господа то, что он делал; и Он умертвил и его».
От издателя
На этом месте я отложил дневник и начал читать «Книгу пророка Иезекииля», потому что не поверил автору дневника. Нет, он процитировал вполне точно… А позже узнал, что еврейская традиция запрещает евреям моложе 30 лет изучать книгу Иезекииля. То есть на этой части Библии можно смело ставить возрастные ограничения 30+. А вот Книгу Еноха нашёл только в Интернете, в Библии её нет… И другие цитаты точные.
Дата.
Во что бы то ни стало я решил встретиться с тем, который был и, наверное, есть на лоджии. Я постоянно чувствую его присутствие за шторой, закрывающей балконную дверь. Но мне страшно идти туда, тем более сейчас, ночью. Остаётся единственное – включить аппарат на полную мощность. Он обязательно появится, не даст мне уйти, взорваться, ведь я не выполнил какую-то обязательную функцию, которую на меня возложили. Которую я сам на себя возложил…
Чёрт!!! Аппарата нет! Прекрасно помню, что положил его вот сюда, куда обычно. Но его там нет… Нет!.. Словно одной стены в доме не стало… Или он не хочет со мной общаться?.. Что делать?.. Неужели и он от меня отвернулся? Но я готов выполнить свою миссию, готов! Только вот ожидание тяготит… Скажи, что мне делать? Я сделаю всё!
Дата.
Сегодня мне снилась мама. Она ничего мне не сказала – только смотрела на меня и плакала. В глазах её была жалость и любовь. А плакала она потому, что я повзрослел… Мама говорила, что я ей часто снился, но всегда маленьким. Она не хотела, чтобы я взрослел, почему-то боялась моей взрослости. Я тоже однажды ей сказал: «Не хочу быть взрослым». «Почему?» – удивилась она. «Потому что я себя не узнАю».
…В первый раз она не умерла. Мне кажется, это я её втянул обратно в жизнь… Она тяжело дышала, её ногти были синими, лицо совсем бескровным. Ей хватало сил произносить лишь одно слово: «Сынок». Это звучало как заклинание, мольба. Как благодарность и как предостережение. Я в ответ говорил дежурное: «Мам, не волнуйся, всё будет хорошо». Больные с маминой палаты вышли, я был очень им благодарен за это. Осталась только одна женщина под капельницей, но она уже не смущала меня. Я взял мамины руки и стал согревать их своими ладонями. Наверное, впервые в своей жизни я взял на себя ответственность за жизнь другого человека. В ту минуту я, наверное, стал по-настоящему взрослым. В какой-то момент почувствовал, что сознание оставляет её, что она силится его удержать, но это становится для неё всё труднее. И тут с моей души свалился груз, который раньше не давал мне быть с мамой совершенно искренним. «Мама, – сказал я, преодолевая слёзный ком в горле, – а помнишь, мы с тобой были в деревне, где ты родилась? Ты мне показала на гору – розовую от полевых гвоздик. «Девчонкой я туда со смехом вбегала, – сказала ты, – а сейчас даже шагом подняться не смогу. А оттуда, с вершины, такой вид, такой исцеляющий простор!» Когда ты выйдешь из больницы, мы поедем в твою деревню и я тебя на руках отнесу на вершину. Этот простор опять станет твоим, ты обязательно вновь его увидишь!»
Я безусловно верил в то, что говорил. Это была моя искренняя молитва к Богу, и я знал, что Он её слышал. Мы нравимся Богу, когда искренне любим… Я видел эту гору перед собой и чувствовал в себе всепобеждающую силу от Его присутствия рядом. И увидел слёзы в маминых глазах, и почувствовал, как потеплели её руки. И у женщины, которая лежала под капельницей, тоже текли слёзы облегчения…
Когда маму выписали из больницы, я не выполнил своего обещания, и она, конечно же, не напоминала мне об этом. Я даже забыл обо всём в суете сиюминутных забот. Мы с готовностью отдаём себя суете, которая «спасает» нас от своих обязательств, успокаивает нашу совесть, а мечты превращает в мираж. Поэтому через три года, когда мама опять оказалась в больнице, Бога рядом со мной уже не было.
Всё повторилось: ей было трудно дышать, в груди хрипело. На мой голос она иногда открывала с трудом глаза, они на мгновение становились живыми и опять заволакивались туманом. Она попыталась что-то сказать. Я, скорее, почувствовал, чем услышал: «Сынок»… Потом она стала реже дышать. Опять открыла глаза, но они уже не были живыми. Я молча смотрел на её агонию, потому что знал, что любое моё слово будет ложью…
Мне и сейчас стыдно обращаться к Богу с какой-то просьбой, я не достоин Его внимания, а тем более – милости.
Дата.
Не знаю, возмездие ли это. Или просто человеческая месть. Или это было нужно. А может быть, совпадение?..
Я не в заточении, вокруг меня нет решёток или колючей проволоки, но не чувствую себя свободным. Одиночество вроде бы даёт безраздельную свободу, но я не могу себя заставить даже выйти на улицу. А так хочется уехать в горы, подняться на какую-нибудь вершину… После пропажи аппарата я вообще лишился воли. С меня как будто сняли кожу, и я стыдливо скрываю это под одеждой. Приходила Ксения, я при ней ни слова не сказал, словно принял обет молчания. Не было ни сил, ни желания говорить… И вот сразу после её ухода мной будто выстрелили. Десятки мыслей одновременно закрутились в голове: куда она сейчас пойдёт? как она будет идти? на улице темно – не грозит ли ей опасность? обрадуется ли она, если я её догоню? а вдруг её кто-то поджидает?.. Я быстро оделся и выскочил из подъезда. Стараясь не выходить на свет, направился в сторону её дома. Но не увидел её. Не могла она так быстро отойти. Или она действительно пошла не домой? А может, у моего дома задержалась, а я проскочил мимо?
Иногда просыпаешься за секунду до звонка будильника. Вот и тогда я посмотрел в ту сторону, в прохладную темноту между деревьями и гаражами, за мгновение до того, как оттуда вышли трое и быстрым, уверенным шагом направились ко мне. Я скорее удивился, чем испугался. Я уже знал, но до последнего не верил, пока они не стали меня бить чем-то очень твёрдым. «Как одни люди могут бить и убивать других, – подумал я, – ведь они унижают себя как человека!» Совершенно банальная мысль, но тогда она меня пронзила, как откровение… Когда стал падать, а падал я почему-то неестественно долго, медленно, то подумал с усмешкой: «А мне не больно». Удары по моей голове раздавались как будто в стороне или как будто я был одет в скафандр. Так я их слышал… А когда упал, стало очень тихо, так тихо, что услышал журчание крови, вытекающей из моего виска. А потом показалось, что она не вытекает, а втекает в меня… Стало так тихо, что я потерял вес, всего себя потерял. Остался лишь слух, жаждущий человеческого голоса. И я услышал его, услышал голос Ксении, называющей меня по имени. Раз рядом Ксения, то и слух перестал быть нужным. И я просто исчез сам для себя в странном, уничтожающем уюте…
И оказался в каком-то давно заброшенном бетонном здании – бывшем производственном корпусе. Оно настолько старое, настолько продуто ветрами и пропитано ежегодными циклами смены погоды, что кажется стерильным, как скалы. К стенам можно прислоняться спиной, можно сидеть в пустых оконных проёмах, не боясь испачкать одежду. Здесь тихо, шаги отдаются эхом, и всё пронизано печалью. А может, эта печаль во мне, поэтому и вижу её во всём.
В первый раз я просто стоял внутри большого помещения и обводил его взглядом. Стерильность, тишина, печаль – это как раз из первого сна (буду называть это сном). Были видны коридоры, лестничные пролёты, ведущие на второй этаж и в подвал. В большом окне так ярко светило солнце, что небо казалось белым, а углы соседних строений – таких же бетонных – еле-еле проявлялись. В воздухе совсем не было пыли, на полу кое-где высились небольшие кучки нанесённой земли, вытянутые вдоль постоянных сквозняков.
Когда второй раз оказался в этом бетонном здании, то стал уже более внимательно вглядываться в детали. Отметил какие-то технологические отверстия в стенах и что ничего от их начинки не осталось – ни проводов, ни кабеля, ни каких-либо металлических деталей. В больших оконных проёмах не было рам, а под окнами – осколков стекла. Плиты перекрытия над головой были голыми, как будто их недавно уложили. На стенах тоже не осталось каких-либо следов краски или побелки – лишь кое-где обвалившаяся штукатурка.
Во сне третьем или четвёртом я сумел сдвинуться с места и первым делом подошёл к широкому окну, в котором по-прежнему было солнце. Действительно, невдалеке стояло ещё несколько производственных корпусов, пронизанных насквозь солнечными лучами через пустые оконные проёмы. Кирпичная кладка пристроек почти везде обвалилась, и сооружения с бетонными стенами казались обрубленными, как бы раздетыми. В небе не было ни облачка. На всём видимом пространстве росли чахлые и скрученные деревца с мелкими листочками – вязы, земля была покрыта сухой травой. Кое-где из неё торчали железные прутья. Больше всего меня поразила именно земля. Прямо под окном было несколько куч мёртвой, как сухой коричневый порошок, земли, из которой торчали редкие пучки жухлой травы. Это был, скорее, даже не порошок, а очень мелкие гранулы – в общем, что-то совершенно безжизненное. И вот тут-то меня действительно пронзила печаль, заполонила всего. Я почувствовал такое жуткое одиночество, которого никогда ещё не испытывал. Печаль на грани обморока, на грани физической боли. Словно в поисках спасения, я поднял взгляд наверх и увидел в небе некий летательный объект в виде креста, который на малой скорости, почти по вертикали, опускался вниз. В жарком воздухе по-прежнему висела тишина…
