Читать книгу "Дневник отца Антихриста"
Всё-таки изложение на бумаге – процесс линейный, здесь нужно всё по порядку – от причины к следствию, от начала к продолжению. А проблема в том, что я не знаю, где оно – начало. Вроде бы вспоминаешь событие, с которого всё началось, а потом понимаешь, что это всего лишь продолжение. Всё в нашем мире условно, в том числе и начало. Мы, правда, привыкли расставлять вехи даже в условном пространстве, свободно оперируем нулём и какими-то величинами. Главное – договориться об одном и том же, и тогда жизнь и мир становятся абсолютными. И пусть при этом принятая всеми система координат, став нашим убежищем, хаотически болтается в непостижимой реальности. Но многие об этом даже не догадываются.
Если судить по времени, то в том бетонном здании я оказался… Это было явно будущее, потому что тишина звенела по-особенному, ощущения были острее и время давило на меня по-другому.
Я был в будущем, и я был в теле – плотном человеческом теле, которое всё чувствовало. В своём теле. И в то же время знал, что лежу сейчас на диване в своей комнате. Меня со мной связывала лишь мысль, которая говорила «нет». Но я бы мог сказать и «да», и тогда мы бы безвозвратно отделились друг от друга.
Какие планы могут быть у человека, находящегося в не знакомом ему месте и в ситуации полной неопределённости? В нашем привычном мире тоже сплошная неопределённость, но мы придумали себе ориентиры и привязки, и поэтому действуем как бы осмысленно и целенаправленно. Сейчас же не было этих иллюзий, поэтому можно было действовать как угодно – всё будет правильным.
Я уже обследовал коридор, какие-то боковые комнатки с обрушившимися кирпичными перегородками: везде было пусто и стерильно. И вот однажды решил подняться наверх – убедиться, что я нахожусь в своём родном городе. И действительно, в предполагаемой мной стороне я увидел город и дальние холмы, высящиеся по ту сторону Волги. Рельеф местности совсем не изменился, но Саратов был «вне резкости» из-за марева, а вот Энгельс предстал передо мной совершенно чётко, но в новом свете. Коробки зданий сияли всеми цветами радуги, то есть были ярко окрашены в разные цвета, как детские кубики. Среди этой пластиковой кислоты выделялись отражающие поверхности, но и в них те же кричащие цвета. Зрелище для глаз было весёлым, как абстрактно-декоративные картинки художников-оптимистов, но когда представляешь людей внутри этого пейзажа со сплошными прямыми углами, становится больно за его обитателей.
Никаких деталей городской жизни отсюда не было видно, даже шум не доходил. Бросилось в глаза, что в небе не было ни одной птицы. Вспомнил о виденном ранее летательном объекте: да, он вертикально опускался как раз там, где располагался военный аэродром.
С крыши было видно, что бывшую промышленную зону, где я находился, окружает глухой забор из гофрированного металла. За забором росли деревья, такие же чахлые, и эта зелёная зона простиралась до границ города. Тропинки, ведущие от моего корпуса к соседним, почти не удивили: я уже догадывался, что это место не совсем необитаемое.
В один из своих визитов в будущее я решил спуститься в длинный полутёмный подвальный коридор. Услышав какое-то движение – не звуки, а именно движение, – замер у входа, и вскоре действительно из левого проёма, откуда падало дневное освещение, вышли двое голых мужчин с… с «ослиной плотью», которые волочили по бетонному полу окровавленное женское тело. Женщина стонала не то от боли, не то от сексуального возбуждения. Протащив свою страшную ношу по коридору, они исчезли в правом проёме, расположенном немного дальше. В опустевшем коридоре осталась тёмная дорожка в виде вытянутой латинской буквы «S», такая скорбная кривая… Из того же левого проёма вышел мужчина в элегантном тёмном костюме с книгой в руках и направился в мою сторону. У него было красивое лицо с юношескими нежными чертами и с родинкой, как у меня. Волнистые волосы гладко зачёсаны. Промелькнула странная мысль, что это… я. Или моё подобие. Я смотрел на него, не отрываясь, но он будто не замечал меня, и лишь проходя мимо, на расстоянии полуметра, взглянул на меня, повернув немного опущенную голову, чуть заметно улыбнулся и прошёл мимо. Мне показалось, что он меня не увидел, а только почувствовал, потому что ось его взгляда была направлена чуть в сторону.
Вдруг он остановился, повернулся ко мне (опять же не точно), раскрыл книгу и с иронией прочитал вслух: «…Из того же левого проёма вышел мужчина в элегантном тёмном костюме с книгой в руках и направился в мою сторону. У него было красивое лицо с юношескими нежными чертами и с родинкой, как у меня. Волнистые волосы гладко зачёсаны. Промелькнула странная мысль, что это… я. Или моё подобие. Я смотрел на него, не отрываясь, но он будто не замечал меня…»
Да, лицо у него было нежное, но взгляд… Я понял, что невидим и что мне ничего не угрожает, я был защищён завесой времени, но всё равно стало страшно. Его взгляд разъедал, прожигал все возможные защитные оболочки и впивался в душу, как крючок. Меня пронзила вина за этого человека, так внешне похожего на меня, и воскорбел в сердце своём.. Опустив глаза, увидел тёмные следы на полу от его лакированных туфель…
Но больше всего в будущем меня тяготила тоска… Когда-то в детстве я услышал от бабушки, которая одна жила в деревне, на отшибе, под горой, что в осенние и зимние дни её съедала тоска. «А что это такое?» – спросил я однажды. «Это когда сам себе не мил», – ответила она. Стоя на крыше и всматриваясь в совершенно не знакомый мне город, я улыбнулся бабушкиным словам и своей тоске. У меня было совсем другое ощущение, но называл я его так же – тоска. Да вы и сами, возможно, испытывали такое состояние, когда через много-много лет возвращались туда, где когда-то жили, где у вас были друзья, где всё когда-то было пропитано вами. И вот вы снова там, видите те же здания, те же пейзажи и даже ощущаете тот же запах, но в ответ – холод, пустота, безразличие. Ни одного знакомого лица! Совершенно другие люди заняли вашу когда-то нишу, и они совершенно не собираются признавать ваше право «собственности». Вы для них чужой, незнакомый человек. Сейчас это место – их. И вы начинаете жалеть, что вернулись, потому что это разрушает воспоминания, приносит боль, которую мы все называем тоской… Даже прежние друзья, с которыми не виделся много лет, разочаровывают, потому что это уже совсем другие люди, в отношениях с которыми появляется осторожность. Дружба не терпит долгих расставаний.
С будущим такая же история. Пейзажи те же, может быть, даже какие-то здания сохранятся или очертания улиц – а заполняют их чужие люди, которые никогда не признают вас своими. Вы по-разному ощущаете время, и это непреодолимо. И та же тоска…
Как же я наслаждался, оказываясь вновь в своём времени! Я шёл по улицам города, лаская взглядами дома, машины, лица прохожих, деревья, лужи, бродячих собак. Всё это было моим, родным, время для нас было одно. Все люди были единым братством, а конфликты – всего лишь кратковременное недоразумение, всего лишь проявление внутренних проблем. Стоит прозвучать какому-то сигналу, и мы все обнимемся с улыбками и устремимся куда-то как единое целое.
Вот такие возникают иллюзии, когда возвращаешься из будущего………………………………………
Когда открыл глаза, то лежал на диване. Увидел свой стул, стол с настольной лампой, полки с книгами. Бокала на полке не было… Услышал Ксению на кухне. Она каким-то чутьём угадала, что я пришёл в себя, и подошла ко мне.
– Ты не нашла аппарат? – первое что спросил я.
– Что ты имеешь в виду?
– Ах, да, ты же ничего не знаешь, – вздохнул я.
– Я знаю, что ты в рубашке родился и тебя Бог бережёт.
– Почему?
– Потому что все следы на тебе исчезли.
Я сделал вид, что всё понял. Впрочем, я бы, наверное, переспросил, но тут из-под дивана раздался необычный сигнал, похожий на сглаженный звук горна или какой-то трубы. Это был аппарат! Я стремительно вскочил, вытащил его и увидел на дисплее номер своего телефона. Нажал на соединение, но связь оборвалась и экран погас. На моём телефоне были кем-то набраны три цифры – три шестёрки. Со своего телефона опять позвонил по этому номеру – 666 – и в ответ услышал: «Номер набран неправильно». Всё это походило на дешёвую и слишком явную игру. Не может быть всё так просто, нагло, в лоб.
Подождав, пока улягутся мои эмоции, Ксения спросила: «Это и есть тот аппарат, который ты искал?» А я спросил: «Ты виделась с Андреем? Он тебе что-то говорил обо мне?» «Нет, много лет уже не встречала его… Ой, у меня ж там котлеты!» Она ушла на кухню, откуда доносились вкусные запахи. А я подумал: откуда она знает, о каком именно Андрее я спрашивал?
Почему-то не могу себя заставить, когда один, разогревать еду, которую приносит Ксения. Если очень голоден – съедаю всё холодным. И это не лень, а какой-то психологический барьер, преодолеть который нет сил. А когда она приходит – приятные домашние запахи, как будто прочищается пыльное стекло. Мир становится светлее, уютнее. Мне хочется, чтобы она приходила. Хорошо с ней, и чувствуешь себя уверенней. Но это только сначала. А потом хочется остаться одному. Меня удивляет и пугает её верность. Боюсь, что не оправдаю её надежды, и вся её жизнь пойдёт насмарку.
– Ты не читала мой дневник? – спросил я.
– Ты имеешь в виду эту тетрадку? – показала она и добавила виновато: – Я увидела закладки в Библии и тетрадь… Один заголовок чего стоит – «Физиология, эротика и порнография в Библии»! Я же говорила, что ты получишь в Библии ответы на все свои вопросы.
– Ты раньше использовала слова «богохульство» и «святотатство», говорила, что я подрываю устои, а теперь слышу в твоём голосе чуть ли не одобрительные нотки…
– Это не богохульство, а поиск истины. На этом пути допускается всё. Результат всё оправдает и спишет.
– А если не будет результата?
– А его, скорее всего, и не будет. Искренний поиск истины тоже в цене.
– Ты говоришь, как проповедница… Долго я лежал без сознания?
– Три дня.
Ну да, три дня, три глотка, трое вышли из леса, Троица, Тринидад и Тобаго… Сознание моё всё-таки ещё плыло, и мне приятно было покачиваться на волнах.
– И, извини, «физиология» была?
– Я училась в медицинском училище, – улыбнулась Ксения и так необычно посмотрела на меня, что я представил себя бесстыдным, одеревеневшим трупом на анатомическом столе, сплошь изученным, что, впрочем, никому не прибавило знаний обо мне.
– А как же я домой попал?
– Мне брат помог.
– У тебя есть брат?!
– Да, младший.
– А как его зовут?
– Валера.
– Он любит рэп?
– Рэп?.. Да, слушает.
– Мне теперь будет неудобно перед твоим братом.
– Он с готовностью мне помог.
– Спасибо!.. А больше никто не приходил?
– Нет, я всё время была здесь.
– Это хорошо… А я всегда был здесь?
– Ты был без сознания. Но сердце у тебя то замирало – пульс еле прослушивался, то бешено колотилось. Как будто ты жил внутри себя полнокровной жизнью.
– Ты мне, кстати, снилась. Ты танцевала…
Я чувствовал себя вполне здоровым, и всё произошедшее на улице представлялось давним сном. Это было настолько стойкое ощущение, что даже не стал расспрашивать Ксению о подробностях: мол, откуда она может знать подробности моего сна… Тогда на лоджии, когда я упёрся рукой в него, – тоже был сон… Да и вообще вся прежняя жизнь показалась сном, а сейчас наступила явь.
С удовольствием поел. Мы вместе ели. Впервые вместе ели за одним столом. И даже шутили. Прямо домашняя семейная идиллия! И не хотелось остаться одному.
– Ксения, почему ты приходишь ко мне?
– Мне нравится приходить.
– Ты как-то рассчитываешь на меня?
– Меня устраивает всё.
– Спасибо, что приходишь. Давно хотел тебе это сказать.
– И тебе спасибо, что…
Она не договорила, что-то её смутило. Наверное, сентиментальность нашего разговора, а она не отличается сентиментальностью. Но я всё понял и, наверное, поэтому сразу согласился, когда она предложила сходить в церковь в ближайшее воскресенье «поставить свечку».
На улице темнело. Ксения засобиралась уходить, а я почему-то не смог попросить её остаться. Решил действовать проверенным способом: под видом осмотра аппарата включил его, направив излучение в сторону Ксении. Мне была очень интересна её реакция, да и моя тоже после всего произошедшего. Я предполагал всё что угодно, даже «те же грабли», но она удивила меня и на этот раз. Очень удивила. То есть никакой реакции не было! Может быть, что-то не то с аппаратом? Да нет, я вполне его почувствовал.
Пауза затянулась. Заметив во мне перемену, Ксения осторожно спросила, всё ли у меня в порядке, как самочувствие и не остаться ли ей. Я ответил, что всё в порядке, что она, конечно же, может спокойно уйти, и добавил:
– Знаешь, почему я не люблю, когда женщина делает мне минет?
– Не знаю.
– Потому что не уверен, что это ей нравится.
– Да, я в тебе никогда не замечала эгоизма… Но мне действительно нравится приходить к тебе.
– Иногда меня мучает совесть из-за этого.
– Мне не приходить?
– Ну почему же, я привык к этому. Ты для меня стала ангелом-хранителем… Кстати, где у тебя эрогенные зоны?
Что мне особенно нравится в Ксении – её невозможно удивить. Или же она мастерски умеет скрывать своё удивление. Я сам удивился своим вопросам, раньше я никогда не позволял себе такой интимной откровенности с ней, но опять же она спокойно ответила:
– У меня, наверное, нет эрогенных зон.
– Ты тогда действительно ангел. И в церковь мы обязательно пойдём… Кстати, ты будешь исповедоваться?
– Хотелось бы.
– В общем, до встречи!
Я, наверное, очень странно улыбнулся, потому что Ксения тревожно-вопросительно посмотрела на меня. А я всего лишь подумал: не взять ли мне в церковь аппарат?
Рельсы
Я живу под землёй. Мы тут передвигаемся в маленьких открытых тележках по рельсам. Тележки такие удобные, что я даже не могу вспомнить, как они устроены и как выглядят. Но что передвигаются по рельсам – точно. Ещё я не могу вспомнить, сам привожу их в действие и определяю направление движения или они перемещают меня куда-то. Возможно, они. Потому что никаких целей у меня нет. Единственная моя цель – перемещаться по подземным коридорам. Они всегда такие разные! Иногда узкие, с земляными сводами, освещённые тусклым светом. Порой проезжаешь через какие-то завалы вещей и старой мебели, через какую-то солому и кучи плетёных корзин. Причём, каким бы ни было загромождение вещей, рельсовый путь всегда свободен. А то вдруг въезжаешь в светлую просторную комнату, и рельсы прямо по паркету поворачивают из одной комнаты в другую. А потом опять следуешь куда-то в глубину. Бывают тоннели и с каменными сводами, и не тесными, а сеть рельсов такая разветвлённая, что я не могу даже примерно назвать её протяжённость. Хотя не уверен, что эти дороги измеряются мерами длины.
Иногда осмеливаюсь подняться наверх самостоятельно. Не помню, как это делаю, но вдруг оказываюсь на какой-то заброшенной пустынной улице с большими грязными и тяжёлыми домами. Тут я понимаю, что подземная рельсовая сеть – секретна. Поэтому и виду не подаю, что я из-под земли. Просто стою, оглядываюсь, прислушиваюсь. Даже не думаю о том, что здесь было раньше, потому что наиболее интересно то, что сохранилось. Здесь я передвигаюсь на… Это можно назвать маленьким автобусом, где из пассажиров только я один и где нет даже водителя. Но он вполне на ходу, и тут-то я знаю точно, что именно он определяет путь. Я лишь пассивный пассажир. Единственное, что не приводит к хаосу: автобус никогда не ходит прямо по улицам, а проезжает под арками, въезжает во дворы и старается ехать не вдоль домов, а под углом к ним. Это особенно успокаивает.
Если вы спросите что-то обо мне, то ничего конкретного не скажу, потому что не знаю, кто я. И других никого не знаю. Я просто живу под землёй и передвигаюсь по каким-то направлениям. Даже задумываться не хочу. Одно лишь скажу вполне определённо: мне нравится, когда свалены в кучу плетёные корзины. В них, наверное, уютно спать. Это единственное, что мне нравится. На всё остальное я просто смотрю…
Дата.
Я много лет не ходил в кино, в театр, в музеи, а в церкви вообще не помню, когда был последний раз. Наверное, с мамой. Да-да, с ней. Мы гуляли по городскому парку, был какой-то праздник, и церковь стала для меня ещё одним развлечением. Мама купила свечи, что-то писала в бумажках, а я с удивлением озирался. Мне представилось, что церковь – это свеча изнутри, ведь очертания пламени свечи и куполов очень похожи. Я не отрываясь смотрел на горящие свечи и слышал как будто мелодию, исходящую от святых ликов. Их было много – и на иконах, и на стенах, и на сводах, но музыка не была хаотичной… И тогда, и сейчас я не могу её описать словами, в этом смысле она похожа на оргазм… Мама учила меня креститься, но я упрямился, не хотел совершать эти стандартные движения рукой. Мне не хотелось делать как все, меня бы это отвлекло от музыки. Когда мы вышли на улицу, я спросил: «Мама, а когда мы умрём, музыка останется?» «О какой музыке ты говоришь, сынок?» Мне было трудно что-то объяснить, и я сам ответил на свой вопрос: «Если останутся мамы и церкви, то будет и музыка».
Я тогда прямо зациклился на этом, не раз потом просил маму сводить меня в церковь послушать музыку, и мне было интересно, услышу ли я её на этот раз.
Мы шли с Ксенией на некотором расстоянии друг от друга: ни я, ни она не привыкли ходить с кем-либо под ручку или обнявшись.
То ли из-за нехорошего предчувствия я вдруг завёл с Ксенией несколько циничный разговор, то ли мой цинизм, сочащийся из всех пор, породил то, что случилось потом в церкви… В общем, я спросил Ксению:
– А ты веришь, что мать Иисуса была девственницей?
– Это не предмет веры, – ответила Ксения. – Лично для меня это не принципиально. И вообще, я думаю, чем меньше знаешь церковных канонов, тем вера в Бога крепче и искреннее.
– Она не была девственницей, – гнул я свою линию. – Хотя бы потому, что уже была замужем за Иосифом, а первую брачную ночь никто не отменял. Да и после Иисуса Она родила ещё четверых сыновей. Почему церковники стараются обходить подобные сексуальные вопросы, всё пытаются опреснить?
– Просто они делают акцент на душе, на Святом Духе. Ведь именно Христос пытался одухотворить человечество… А Мария с Иосифом, кстати, не были ещё женаты – просто обручены.
– Допустим, Она понесла и родила Иисуса от Святого Духа. Как после этого Она могла снизойти до обычного человека? А как мог Иосиф порочить Её святое лоно? Это похоже на святотатство.
– Значит, это не святотатство.
– Почему мы должны быть святее, чем те, кому преклоняемся? Культ девственности Марии и замалчивание Её многодетности приводит к выводу: всем беременным и женщинам-матерям должно быть очень стыдно пред лицом Господа за то, что они трахались.
– Секс в браке не считается грехом.
– Секс – он и в Африке секс. Брак – это человеческая условность, придуманный регламент.
– Да вообще всё условно, кроме любви, – отозвалась Ксения. – Я имею в виду чувство, а не физическую близость.
– Христос как человек мог появиться только из человеческого семени, но хозяин этого семени отвергается. Реального отца заменил метафизический отец. Это, прямо, матриархат какой-то, вечная печать второстепенности у всех отцов! И у церковных батюшек нет отчества – только имя, и у монахов…
– Беременность Марии преподносится как чудо, этим и объясняется отсутствие объяснений.
А меня несло дальше:
– Иисус был ребёнком, подростком. Как и все дети, Он изучал и опробовал Своё тело, наверняка занимался онанизмом, и молочные железы у Него набухали, и может быть, Он даже тренировался на ослицах или козах, как у них там, на Востоке, водится. Мою веру в Него не оскорбит даже то, если вдруг окажется, что Ему не чужда была гомосексуальность. Это тоже обязательный этап психофизического развития человека… Тело и дух сосуществуют в гармонии только тогда, когда свободны, когда одно не угнетает другое, когда и то и другое чуждо злу, когда всё делается с добром… Когда умерщвляют тело ради духа – это вид раболепия, это патология. Бездуховность – тоже патология. Только доброта и любовь спасут и тело, и душу.
– Моя бабушка сказала бы: эк его распирает!
– А твоя бабушка жива?
– Нет, уже умерла.
– Жаль. Я очень люблю, когда бабушки говорят. Вот они действительно девственны. Спокойно-девственны. Возвратившаяся девственность облагораживает.
– Бабушки бывают разными…
Примерно так проходила наша беседа, когда мы с Ксенией шли в церковь. Наверное, мы и зашли туда в ореоле этих слов и мыслей, так сказать, с печатью на челе.
Я попытался услышать музыку, которую слышал в этом же храме в детстве, с надеждой вглядывался в лики святых, но храм был равнодушен ко мне, а святые не выражали никаких эмоций, как трупы. Все эти иконы и росписи на стенах показались мне бездарными дешёвыми картинками. Понятно, что человеческие эмоции и вообще телесное не входят в иконописные каноны. Но ведь и духа здесь не было! Совершенно безучастные, пустые глаза, хотя раньше, в моём детстве, глаза у этих же образов были совсем другие. О святости и духовности говорили лишь нимбы у них над головами, но это было лишь обозначением, как таблички в туалете – «М» и «Ж». Это какое же надо иметь воображение, чтобы в этих символах увидеть свет истины! Святые люди явно не достойны таких «портретов», да им и наплевать на эти картинки, заменяющие в церквях обои или драпировку. У них с людьми совсем иные каналы связи.
Я не услышал былой музыки. Вообще никакой. То ли её не стало, то ли у меня слух пропал. Скорее всего, второе. В детстве я был святым. Все дети святые, потому что невинны, естественны и чисты душой. А потом заляпываются грязью, которую все называют мудростью. Вина Адама и Евы не в сексе. Их изгнали из райского сада не за это, а за то, что они опошлили наготу, решив, что она стыдна. Именно с этого начался поток условностей, приличий, правил, морали и нравственности, которые породили ложь, ханжество и лицемерие. Змей-искуситель испортил человечество, переместив акцент с души на тело. А поговорка: «Что естественно, то небезобразно» – это наша мечта об утраченном рае.
У каждого в детстве был свой змей-искуситель. Я не помню своего змея. Просто однажды сказал маме, что буду в ванне мыться сам. И с этого момента перестал быть святым.
А музыку я всё-таки почувствовал. Колеблющееся пламя – эти эрогенные зоны свечей – явно несли в себе какую-то мелодию. Но как ни пытался, услышать её не смог. Я был, наверное, близок к этому: всё окружающее расплылось, смазалось, как когда представляешь себя писателем, чётким перед глазами был только оркестр из свечей. Им никто не управлял, но чувствовалось, что звуки не хаотичны. Я был готов услышать хор из дальних мужских голосов и, наверное, услышал бы, но в смазанной окружающей реальности вдруг резко обозначилось женское лицо с холодным сверлящим взглядом и всё разрушило.
– Я знала, что увижу тебя здесь… Ты чего сюда припёрлась? – Свои слова и взгляд женщина адресовала Ксении.
Увлёкшись своими мыслями и фантазиями, я совсем забыл о Ксении и теперь, взглянув на неё, испугался. Никогда я не видел её такой: и так узкие плечи стали ещё уже, глаза хотели спрятаться, щёки пылали. Я считал, что её невозможно обескуражить, пробить её оборону, выстроенную в течение всей жизни, сейчас же видел совершенно сломленного человека, не способного сопротивляться.
– Я вас не знаю, – пролепетала Ксения. – Вы меня с кем-то путаете.
– Антихрист! Антихрист! – вдруг истерично закричала женщина. – В её чреве Антихрист!
Белый платочек на ней сдвинулся на бок, чуть прикрыв правый глаз, отчего она стала похожа на одноглазого пирата.
Люди в недоумении расступились вокруг нас, сделав воздух холодным. Я почти инстинктивно обхватил Ксению за плечи и прижал к себе. Никогда я к себе её не прижимал, но сейчас мне хотелось её защитить, оградить от агрессивного мира. Впервые я ощутил тепло её тела.
– Женщина, успокойтесь. Вы ошибаетесь, – произнёс я как можно мягче, ведь я не знаю, как общаться с сумасшедшими.
– Вон из Божьего храма! – взвизгнула женщина и теперь уже меня просверлила своим взглядом. Из неё исходила такая уверенность в собственной правоте, что я тоже, кажется, скукожился. Люди не должны быть такими уверенными в своих словах, всегда должно присутствовать сомнение, чтобы было куда отступить. Где нет сомнения, там нет любви… Я попытался улыбнуться.
– Ну и кто же отец? – с издёвкой спросил я.
Женщина тоже попыталась улыбнуться.
– Кто же отец? – спародировала она меня, безжалостно, до безобразия изменив свой голос, и вдруг выстрелила в меня и голосом, и взглядом, и пальцем: – Ты!
В этот миг я очень пожалел, что не взял с собой аппарат.
– Это исключено, – усмехнулся я.
К нам в круг вошёл священнослужитель. Он держал в руке, как щит, большой золотой крест, висящий у него на шее.
– Сестра, успокойся! – несколько раз повторил он, обращаясь к женщине, и встал между ней и нами. Но женщина не успокаивалась. Выглядывая из-за батюшки, она продолжала, постоянно меняя тональность своих слов от вкрадчивости до визга:
– Глядите, как смотрят исподлобья… Изыди, сатана! Пусть твой выблядыш усохнет в тебе!.. Или рожать будешь?
– Сестра, замолчи, а то прокляну! – не сдержался батюшка.
– Вы не видите, а я вижу, – сказала в ответ женщина. – Не дай Бог вам всё это видеть! Серное пламя тянется к нам своими ядовитыми языками, пламя в её чреве, и он там… готовенький… Господи, не дай ему открыть глаза! Спаси нас, Господи!
В храме установилась тишина, звонкий голос женщины легко и свободно, не встречая препятствий в виде других звуков, отскакивал от стен и сводов, пересекался сам с собой и множился. Изображения и глаза святых вдруг ожили, показалось, что они склонили головы в нашу сторону. Но это было не участие, а отстранение. Как будто им стало стыдно или просто неловко за происходящее.
– Буль-буль, – сказала женщина, а потом ещё раз: – Буль-буль.
– Простите её, идите на улицу, – обратился к нам батюшка в вибрирующей тишине, а потом ко всем: – Братья и сёстры! Давайте все вместе прочитаем «Отче наш».
Вокруг нас зазвучала молитва нестройным хором, а мы, по-прежнему обнявшись, пошли к выходу. И люди перед нами расступались. Мне так сковало грудь, что чуть не задохнулся. И это было не только от стыда, не только от абсурда и нелепости происходящего, а и от тайной гордости, что расступаются. Святые лики украдкой провожали нас взглядами.
Уже на улице Ксения расплакалась. Я впервые видел её плачущей. Плач сделал её красивой, до боли настоящей, живой, чистой. Она так доверчиво уткнулась в меня лицом, что было бы величайшим преступлением отстранить её. Я радовался, что она наконец-то заплакала.
– Забудь, мало ли в мире сумасшедших! – пытался успокоить я её. – Она явная шизофреничка.
– Нет, она не сумасшедшая, – сквозь слёзы прошептала Ксения. – Она действительно увидела.
Странно, но удивления у меня не было, как будто знал, что именно так и должно быть. Стали яснее переплетения каких-то тропинок, по которым я ходил, наверное, в детстве, проявились оплывшие, как свечи, дома, сросшиеся со скалами, и тут же опять всё затянулось серым.
– Что она увидела, Ксения?
– Пламя.
Дата.
Меня втянули в новую игру – игру в Антихриста. Я не задавал вопросов Ксении, потому что чувствовал свою вину, и она молчит, как будто виноват я, но все мои мысли вертятся вокруг произошедшего в церкви. Специально для Ксении завёл новую тетрадь, которую озаглавил: «Если бы Христос был Антихристом»… Не знаю, появится ли вновь тот, который на балконе. Вот ему бы я задал вопросы. Как ни крути, он остаётся самым близким мне человеком. После Ксении.
…………………………………………………………………………………………………………………
Меня обжигает написанное мной. Во мне тоже пламя
