Читать книгу "Тени в темных углах. Гроза над крышами"

Вот как раз и Стражник прохаживается. Не осмелились ушлепки те юные, хоть Тарик и чуял спиной их пылавшие злобой взгляды. Вот так и получается, что единственная возможность для Школяра без малейшего для себя ущерба побывать в Темном районе, обеспечив тем самым себе почет на своей улице, – пересечь его, гордо восседая на облучке. Вот только это мало у кого получается – у многих родителей лошади с повозкой нет, не нужны они в их ремесле. С этой стороны Тарику сокрушительно не везло – всякий раз родитель, когда ездил в деревню за мясом, выезжал из города одной и той же дорогой, пролегавшей вдали от Темных районов. А править телегой в одиночку Тарик мог лишь после того, как станет Подмастерьем, и уж будьте уверены: в первую свою самостоятельную поездку на облучке он постарается сделать крюк, чтобы гордо проехать по Темному району. Подмастерья, конечно, уже не носят сов, но по бляхе можно в два счета определить, из Светлого Цеха проезжий или из Темного…

Рыбарь, ясное дело, не заметил этого безмолвного поединка взглядов и ведать не ведал об одержанной Тариком победе, хотя почти не отрывал взгляда от пешеходни. Он, смело можно сказать, повеселел – на смену прежнему унынию от безнадежности положения пришла явная бодрость и живой интерес к происходящему вокруг. Точнее…

Точнее, к определенной категории прохожих. Тарик в этом убедился, когда рыбарь не без игривости заметил:

– Ну, это ж надо, в чем в городе девки с бабами ходят… И не оглядывается ведь вслед никто! В деревне вышла б так не то что на улку, а во двор – засрамили б, прозвище позорное придумали, чтоб до седых волос носила…

Только дремучую деревенщину это могло пронять до печенок, а для столичного жителя картина была привычная: с наступлением жарких дней все горожанки, от девчонок до пожилых, щеголяли в летних платьицах на узких лямочках, открывавших взору руки, плечи, кусочек спины и кое-что спереди. У совсем молодых яблочки полностью прикрыты, а у замужних вырез поглубже, открывает и ложбинку меж грудками, и еще немного (а у благородных дворянок вырезы еще смелее, им дозволено).

Враньем было бы утверждать, что летние платьица – вернее, то, что они открывали взору, – Тарика не занимали вообще. Еще как занимали – вот и сейчас вон та рыженькая, парой годочков его постарше, в синем платьице с россыпью белых цветочков… Другое дело, что ни один мальчишка, вдоволь насмотревшийся прелестей, не станет пялиться на самых что ни на есть раскрасавиц так, как впервые в жизни узревший городские летние платьица рыбарь, который того и гляди слюни пустит…

Одна незадача: летние платьица носили все поголовно, в том числе и толстухи, и страшненькие, и кривоногие, и такие, каким бы Тарик, будь он королем, указом предписал бы появляться на улицах не иначе как в балахонах до земли наподобие ряс священников и монахов, да еще с опущенными капюшонами, чтобы лошади не пугались, а повесы не плевались мысленно. Вот, воот! О чем думал Создатель, творя этакое?

Тарик отвернулся от пешеходни – а рыбарь все таращился, явно предвкушая, как будет взахлеб расписывать у себя в деревне городские срамотные наряды, и ведь найдутся такие, что ему не поверят…

Обстановка располагала к некоторой игривости, и Тарик, не особенно колеблясь, спросил:

– Любезный рыбарь, а правду говорят, что деревенские девчонки уже годков с двенадцати вовсю жулькаются?

Не раз побывав в деревне, он насмотрелся женских нарядов: все, от малышек до пожилых, носили юбки на пару ладоней пониже колен и сорочки с длинными рукавами, без малейших вырезов, разве что оставлявшие голой шею – они были без воротников, даже праздничные. И дочки деревенских богатеев, хоть юбки у них кадафасные, порой даже аксамитовые, а сорочки шелковые, строго придерживались тех же фасонов (пользуясь словечком дамских портных).

Так что о деревенской женской одежде он знал предостаточно. А вот о том, как складываются отношения меж деревенскими мальчишками и девчонками, представления не имел. Некого было порасспросить. Деревенские мальчишки держались с ним отчужденно: драться не лезли, когда он любопытства ради ходил по деревне, задирать не задирали, но и знакомиться не пытались, глядели в точности так, как он сам смотрел бы на проезжающую почтовую карету – мельком, без малейшего интереса. Иные девчонки, правда, смотрели долго и лукаво, по глазам видно было, что не прочь поболтать и познакомиться. Однако отец, как только стал брать с собой Тарика, настрого предупредил: с деревенскими девчонками язык не чесать, деревенские обычно таковы, что обязательно подкараулят и поколотят, и жаловаться некому. Так что Тарик мог лишь подозревать (после того, что было месяц назад в деревне по имени Кудрявая Межа), что вряд ли деревенские порядки на этот счет так уж сильно отличаются от городских, мальчишки и девчонки везде одинаковы. Но точно узнать неоткуда: Буба-Пирожок, тоже часто ездивший с родителем в деревню, плел разные завлекательности про свои приятные приключения с деревенскими девчонками, но Бубу все знают как записного враля, так что веры ему нет ни малейшей, натреплет шесть коробов про то, чего никогда не было…

–Чистая правдочка, господин городской!– откликнулся рыбарь.– Как стукнет двенадцать, так и начинают – издавна так заведено, священное число и тут свое дело делает[45]45
  Двенадцать – священное число, шесть – священная цифра (оттого что учение Создателя несли людям двенадцать святых и шесть из них приняли мученическую смерть). На этом числе и цифре основан календарь и счет времени, меры длины, площади, веса и объема.


[Закрыть]. А ежели поразмыслить, дело тут даже не в священном числе. Девки в деревне, знамо дело, уже в двенадцать не такие квелые, как городские, не в обиду вам будь сказано. Все при них, надобно вам знать. Вот и жулькаются, разве что парней выбирают на два-три годика себя постарше, чтобы знали обхождение. А родители смотрят сквозь пальцы – ежели, конечно, все устраивается так, чтобы было шито-крыто, подальше с глаз. Бывает даже, что, ежели жених выяснит, что молодуха нераспечатанная, – он в претензию встает: ты что же это, говорит, до меня никого и не привлекла, может, у тебя изъян какой? Вот ежели меня самого взять…

И он многословно и нудновато, с кучей ненужных подробностей принялся повествовать, как в пятнадцать лет пересекся с девчонкой тринадцати годочков и уже через три дня убедился на сеновале, что она и жаркая, и распечатанная, что неудивительно: одна из самых красивых девчонок в немаленькой деревне, парни за ней табуном ходили, так что выбор у нее был богатющий. И они три года любились в укромных местах, он за первый год влипал в добрую дюжину прежестоких драк, пока не убедились, что они друг другу верные, и не отстали. А на четвертый год они свадьбу сыграли, о чем нисколечко не жалеют и двух детей растят в согласии…

Походило на то, что с женой он живет душа в душу и рад рассказать свежему слушателю свою подробную историю, но как раз это было уже неинтересно. Другое заинтересовало, и Тарик, улучив паузу в излияниях рыбаря, спросил:

– Что же у вас при таких вольностях, при том, что девчонки начинают с двенадцати годков, они и не тяжелеют? Плохо верится…

Неужели и эти деревенские пентюхи прекрасно разбираются в опасных и безопасных днях? Не могут же они пользоваться аптечными снадобьями против тяжести? Те стоят дорогонько, так что не каждый даже Цеховой может их себе позволить, и тут вся надежда на расчет безопасных дней. Уж деревенским такие траты не по карману, за исключением богатеев, бывающих в городах, – да и какой Цеховой аптекарь поедет со своими недешевыми снадобьями в деревню, если ему и в городе живется денежно? В деревню ездят, чтобы купить там что-то подешевле и продать в городе подороже – что далеко ходить, взять Тарикова папаню или родителя Бубы-Пирожка, хотя у того другое…

–А супротив этого, чтоб вы знали, с незапамятных времен в деревне средство есть безотказное,– охотно пояснил рыбарь.– Знахари и знахарки его варят. Берут почки и листики…– он глянул на Тарика с исконно деревенской хитроватостью,– ну, всякие почки и листики, сорванные не когда попало, а в особенные дни, а то и ночи, цветики добавляют разные, сушеные и свежесорванные, отвар из пузырей особенных озерных рыбок… В общем, как они все это готовят, знают они одни – на то они знахари и знахарки. И вот стоит девке такого питья заглотить – ни за что не затяжелеет. И денежку берут очень даже скромную. Городские мастера, что всякие зелья делают – не упомню, как по-городскому именуются, – до сих пор людишек своих подсылают, чтобы выведать, как питье готовится, порой не то что серебром – золотом трясут-звенят. Только ни с чем восвояси убираются: деревенские тайны не положено чужакам выдавать. Испокон веков говорится: ежели знахарь или там знахарка чужакам тайны продаст, неважно которые, – разные беды на них посыплются, умение свое могут потерять очень даже запросто. А у вас в городе как обходятся?

– Есть и у нас люди, которые умеют делать такие зелья, – сказал Тарик. – И за смачную денежку продают. Только это не знахарство, а ремесло вроде вашего или всякого другого.

– Ух ты! – изумился рыбарь. – Правду говорят: в городе нету умений, а заместо их есть ремесла. Не зря ж говорится в поговорке: городские и таракану башмачки по ноге изладят…

Разговор принял приятственный оборот. Хоть и считается, что на некоей невидимой лестнице деревенские стоят на ступенечку, а то и на две пониже городских, Тарику по его годам не полагалось вести взрослые разговоры о серьезных вещах (некоторое исключение – худог Гаспар и его гости-студиозусы, но и они видят в Тарике не более чем Школяра). А рыбарь говорил с ним как со взрослым, про взрослые дела, и это приятно гладило душу…

Жалко, разговор свернул в другую сторону – рыбарь принялся обстоятельно повествовать, как он с пятнадцати годочков не просто жулькался, а форменным образом женихался со своей Камалитой, как они укрывались по укромным местечкам и в деревне, и в лесу, как он предусмотрительно прикупил («я уж тогда с отцом вовсю рыбалил, и долю он мне давал хорошую») целый гарнец помянутого питья («надобно вам знать, оно хоть год будет стоять в теньке – не скиснет и не испортится»), как деревенские парни поняли в конце концов, что тут не просто жульканье, а жениханье, и перестали затевать драки из-за Литы, признав за рыбарем на нее права. Вот это уже было скучновато.

– А у вас, господин городской, поди, давно есть девчонка? – спросил рыбарь. – Вы из себя видный, и птушек вон сколько! Что-то они да означают, я так думаю…

Ничего не ответив, Тарик напустил на себя вид загадочный и малость горделивый – пусть понимает как знает. Не было у него девчонки два с половиной месяца, с тех пор как Мелита с родителями уехала в пристоличный городок. Грустно и жалко… Они уже целовались вовсю и вольностями баловали, так что Тарик всерьез надеялся, что дело дойдет и до жульканья. Но, поди ж ты, родитель ее решил, что в городке, где хороших гончаров почти нет, у него пойдет денежнее, чем в столице…

Рыбарь продолжал с мечтательной физиономией: как ему отец в шестнадцать согласно обычаю выделил одну лодку из своих трех и отдал две «хватальных дорожки»[46]46
  «Хватальная дорожка» – перемет.


[Закрыть] из шести («надобно вам знать, господин городской, что всякое озеро вовсе даже не ничейное, у каждой „дорожки“ есть свое законное место, и на чужие залезать не моги»); как он, начавши привозить достаточно рыбки, обговорил все с родителями, заслал сватов к Лите, а она по старинному обычаю залезла на сеновал и кричала оттуда, что утопится, а за этого жениха не пойдет, – но потом, добросовестно откричав положенное, шустро слезла и приняла от сватов кружевную ленту, что означало и согласие, и подарок жениха невесте (кружева в деревне не вяжут, их покупают в ближайшем городе, и задорого); как у них шумела самая что ни на есть правильная свадьба – с музыкантами, разными забавами вроде бега с ложкой в зубах, а в ложке сырое яйцо, которое полагается не уронить; как дядя Корин рассказал ему на ухо выдумку, которую рыбарь раньше не знал, и как ночью эта выдумка привела Литу в сущий восторг…

Тарик слушал вполуха и вспоминал Кудрявую Межу – навеяло откровенной болтовней рыбаря…

Месяц назад папаня поехал туда купить подешевле молочных телят, которых деревенские не собирались оставлять на вырост (телятину у него быстренько разбирали кухарки дворян и членов Собраний), и, как не раз бывало, взял с собой Тарика на случай, если мясо уже порублено на куски, которые и Тарику по силенкам. В доме местного богатея (папаня впервые вел с ним дела) Тарик натуральным образом застрял: папаня с хозяином ушли смотреть телят, хозяйка велела работнику заложить двуколку и поехала в соседнюю деревню покупать что-то, что там было на медный шустак дешевле. И сказала дочке, годовичке Тарика:

– Перенила, остаешься за хозяйку, занимай городского гостя, чтобы не заскучал…

Они остались одни в большом доме, если не считать возившегося во дворе работника, которому, как объяснила Перенила, в дом заходить не полагалось. Сидели в горнице (полы застланы деревенскими половиками в разноцветных узорах, но мебеля городские). Сначала держались друг с другом скованно – не знали, о чем говорить, только попивали из корчаги сладкий, с кислинкой, настоявшийся плавунец[47]47
  Плавунец – чайный гриб.


[Закрыть], – но потом осушили пару глиняных чарок и решили, что с них достаточно.

И Перенила попросила:

– А расскажи, как ваши городские девчонки одеваются. Я их никогда не видела, только этой осенью батюшка обещает взять на ярмарку, когда четырнадцать стукнет. Раньше у нас девочкам в город невместно, обычаи такие, а жалко…

Вот тут скованность прошла, и Тарик принялся рассказывать про городские платья – особенно Перенилу впечатлили летние, попросила рассказать подробнее, слушала завороженно, будто волшебную сказку, даже глаза округлила и розовые губки приоткрыла. Дослушав, печально протянула:

– Вольность какая… У нас про такое и думать нечего…

И, лукаво блеснув глазами, попросила рассказать, как в городе мальчишки дружат с девочками, в какие интересные места ходят – говорят, в городе таких много, не то что в деревне. Тарик добросовестно рассказал про высокие качели, яркие карусели, увеселительные балаганы – разве что малость прихвастнул, не стал уточнять, что все это и многое другое бывает только на ярмарках, а в обычное время к ним на улицу заходят бродячие кукольники, фигляры и поводыри ученых собак – и то нечасто. Получалось, что они чуть не каждый день развлекают девчонок на качелях-каруселях и прочих завлекательных придумках. Очень ему хотелось произвести впечатление (Тарик почерпнул это умное словечко у студиозусов), а говоря по-простому, затуманить девчонке памороки. Она была красивенькая, ладная, темноволосая и темноглазая, в юбке из легкого маритаса, красиво обрисовывавшей стройные ножки, и в сорочке из тончайшего полотна с трехцветной вышивкой, самую чуточку тесноватой, так что яблочки рисовались приманчиво. Перед такой так и тянет прихвастнуть и покраснобайствовать…

Она слушала еще более завороженно, замерев, словно Артинетта из сказки, обездвиженная злой ведьмочкой, пока с нее не снял черное заклятье бродячий точильщик, оказавшийся потом прекрасным принцем, которого злой колдун обратил в косоглазого увальня с заляпанной большими веснушками физиономией.

– Завидую я городским девчонкам, им так весело живется… – призналась Перенила. – А в нашей глуши и пройтись не с кем…

– Да что ты! – искренне удивился Тарик. – Когда ехали с папаней по деревне, я много мальчишек видел, наших с тобой годовичков…

– Это совсем не то… – сказала она непонятно. – А целуетесь вы часто? – и засмеялась, словно серебряный колокольчик зазвенел. – Только не ври, что ничего про это не знаешь. Ты симпатичный, и обхождение у тебя определенно есть, так что должен знать на опыте…

Немного смутившись от такой напористости со стороны незнакомой девчонки, Тарик не то чтобы промямлил, но все же с запинкой сказал:

– Вообще-то часто…

– А еще что делаете по закоулкам? – сузила она глаза, лукаво улыбаясь. – Ведь делаете?

Тут она смутила Тарика окончательно – никак не ожидал, что девчонка с ходу начнет словесные игривости. Промямлил:

– Да всякое бывает…

– А ты закраснелся… – помотала она головой словно бы с некоторым превосходством.

– Скажешь тоже…

– Закраснелся, засранец, – смеялась девчонка. – Зеркальце принести? Ладно, это я дразнюсь… хоть самую чуточку ты и закраснелся! – Чуть помолчала и спросила со смешливым взглядом: – А какие труселя городские девчонки носят?

Вот тут уж Тарик уперся взглядом в пол, в вязаные красно-сине-желтые зигзаги чистенького половика, прекрасно зная, что сейчас у него щеки точно запунцовели, и густо. Он впервые в жизни разговаривал с деревенской девчонкой, да еще красивенькой, да еще так вольно, да вдобавок после всего-то нескольких минут знакомства. В городе он бы посчитал такую бесстыжей, но в деревне, надо думать, другие порядки. Выходило, Буба-Пирожок не все врал: по крайней мере насчет того, что деревенские девчонки вольнее городских в речах, говорил правдочку, кто бы мог на него подумать…

Снова зазвенел серебряный колокольчик, скрипнул отодвинутый городской стул, послышались легкие шаги. Ее голос играл дразнящими переливами:

– Что ты уставился на половик? Неужели в горнице больше посмотреть не на что?

Он поднял глаза. Перенила стояла в простенке меж двумя окнами – зажиточный дом, в окнах не слюда, а стекло, – заложив руки за спину, отчего яблочки под тесноватой сорочкой обрисовались еще приманчивее, склонив темноволосую головку к плечу, смотрела на Тарика с несомненной подначкой и улыбалась весьма даже игриво. Медленно облизнув языком розовые губки, спросила тоном, при котором ответа не ждут:

– У вас в городе все такие неловкие и неуклюжие? И недогадливые, так что смешки берут?

Глупости. Неуклюжестью с девчонками он давно не страдал, да и нетрудно догадаться, куда она клонит. Только очень уж быстро все свернуло на знакомую колею – городские девчонки, даже те, кого никак не отнесешь к недотрогам, первое время тебя на расстоянии выдерживают, политес такой. Но он понятия не имел, какой политес в деревне…

Одно ясно: недотрог нужно искать в другом месте, не в этом доме. Тарик подошел к ней, благо идти-то было шага три. Когда они встали лицом к лицу, Перенила выпростала руки из-за спины и сомкнула у него на шее, прижалась, и ухо защекотал жаркий шепот:

– Крепче меня обними, городской симпотник…

Тарик не потерялся – был опыт. И тут же убедился, что доченька деревенского богатея целоваться умеет очень даже мастерски. Прильнула к его губам надолго, так что Тарик даже чуточку задохнулся, а потом, не отрываясь, правой рукой умело прошлась по пуговицам его штанов, запустила туда пальчики и принялась неспешно озорничать так, что Тарик цепенел от восторга.

– Хороший торчок, – прошептала она на ухо, оставив в покое губы и позволив Тарику перевести дух. – Девчонок в городе им уже ублажал?

Тарик промолчал, надеясь, что это сойдет за согласие (стыдновато было признаваться, что еще не приходилось).

– Вы с батюшкой ночевать в деревне останетесь? – продолжала допытываться она.

– Не знаю, – сказал Тарик. – Как у папани дела пойдут. Если все сладится, работы будет до вечера, не поедет же он на ночь глядя, до постоялого двора только к середине ночи доберемся…

– Это хорошо, – прошептала Перенила, пока ее ловкие теплые пальчики охальничали вовсе уж беззастенчиво. – Когда придет пора укладываться, скажи, что спать будешь в телеге – на дворе свежее, чем под крышей, и на звезды хочешь посмотреть. Никто ничего и не подумает, у городских такая блажь бывает – уж если оказался в деревне, надо под звездами переночевать. А я, когда все улягутся, тихонечко в окно вылезу, и убежим со двора. Я тебя свожу на старую мельницу, ее годочков десять как забросили, когда речка обмелела, да так в прежние берега и не вошла. А там посмотрим, что городские умеют…

«Ага, а по дороге, чего доброго, нас ваши мальчишки встретят – и плохо мне придется»,– подумал Тарик. Но ничего не сказал и решил рискнуть – понятно, что на старой мельнице будет, и это так заманчиво, что лесного оборотня не побоишься, не то что деревенских мальчишек. Лишь бы попались на дороге на обратном пути – право же, приключение того стоит, ради такого можно и трепку вытерпеть. А то и договориться удастся – слышал уже, что и в деревне выкупное[48]48
  Выкупное – своеобразный выкуп денежкой или, как это в ходу у Подмастерьев, пивом, который чужак платит местным, если ходит с девчонкой с их улицы, на которую никто не заявляет претензий.


[Закрыть] берут, а денежка у него есть…

Для надежности он спросил, надеясь, что в деревне в ходу те же самые словечки:

– Ты с кем-нибудь ходишь?

– Выдумаешь тоже! – фыркнула ему в ухо Перенила. – С кем здесь ходить, одна босота…

Значения слова «босота» он не знал, в городе оно не употреблялось, но ее тон придавал уверенности. Тем временем Перенила, продолжая шалости, сказала дразнящим голосом:

– А у меня труселя батистовые, вот. Хочешь убедиться? Милости просим…

Так оно и оказалось – Тарик уже знал на ощупь и батист, после Мелиты. А после поощряющего шепота Перенилы его рука впервые в жизни легла на девичью тайну как она есть, а не поверх батиста, что только и позволяла Мелита. Душа у Тарика возликовала: наконец! И тут же Перенила тихонько сказала с явственным недовольством:

– Ну что ты как неживой? Давай…

– Что давать? – искренне не понял Тарик.

– Ах, во-от оно что… – засмеялась Перенила. – Не пробовал еще, иначе знал бы, что делать. Ничего, так даже интереснее – неумелого учить…

И жарким шепотом, вполне себе политесными словечками, растолковала, что ему надлежит делать (и непременно большим пальцем!). Очень быстро у Тарика стало получаться – судя по тому, как жарко задышала Перенила. Восторг у Тарика мешался в душе с легоньким страхом оттого, что это происходит белым днем в горнице деревенского богатого дома, а за окном светит солнце, погавкивает собака и работник топает башмачищами по двору. Ватажка очумеет от зависти, когда он расскажет с напускным безразличием! Никто еще этого не испытал, он первый…

В самый приятный момент послышалось знакомое чапанье копыт Бегунка и стук колес – габара папани въезжала во двор. Перенила моментально оттолкнула его, убрала руку из его штанов и, не глядя в окно, схватила с подоконника костяной гребешок, стала проворно причесываться. Одернула юбку и быстрым шепотом велела:

– Застегни штаны живенько и садись к столу! Что-то рано они вернулись… Что стоишь, как торчок? Живо!

Тарик принялся застегивать штаны, не сразу и попадая пуговицами в обметанные дырочки – слишком быстро все изменилось. Однако успел привести себя в порядок, даже торчок угомонился от столь неожиданной перемены. Когда вошли папаня и хозяин – оба мрачные, хмурые, – все обстояло как нельзя более благолепно: Тарик с Перенилой чинно сидели за столом, попивая плавунец. Перенила выглядела так невинно, будто ничего и не было, – Тарик уже знал об этом искусстве девчонок казаться невиннейшими созданиями после самых разнузданных вольностей вроде тех, что только что закончились. Он боялся, что сам выглядит далеко не так хладнокровно, но, к счастью, взрослые к ним и не приглядывались, будучи, сразу видно, чем-то нешуточно удручены.

– Уезжаем, Тарик, – сумрачно сказал папаня. – Еще не потемнеет, как до постоялого двора в Овечьем Броде доберемся…

– Тут уж я ни с какого боку не виноват, – развел руками хозяин. – Кто ж знал, что все так обернется. Я и сам в ущербе… Паршивца этого в два кнута выдерут, уж точно.

–Да никто вас не виноватит, земан[49]49
  Земан – уважительное обращение к деревенскому богатею.


[Закрыть] Каленок, – все так же сумрачно отозвался папаня. – Невезение такое обоим выпало… Тарик, поехали.

И вышел в сопровождении хозяина, говорившего что-то утешительное. Тарик поднялся. Пожитков у него не было, так что собирать ничего не пришлось. Перенила быстролетно прижалась к нему, чмокнула в щеку и шепнула:

– Приезжай еще, на старую мельницу обязательно сходим. Мне твой торчок страсть как понравился…

С тем Тарик и уехал. Папаня долго сидел на козлах мрачный как туча, сердито фыркал и без нужды подхлестывал Бегунка. Только когда отъехали довольно далеко от деревни, чуток отошел и разговорился, объяснив, что за незадача приключилась.

Дюжину телят, которых уже купил земан Каленок и собирался не без выгоды для себя продать папане, сегодня первый раз, отлучив от мамкиного вымени, выгнали пастись. И пастушонок то ли отвлекся на постороннюю забаву, то ли просто разгильдяйствовал – телята забрели с хорошего выпаса на заросший ядовитым змееголовом лужок, налопались листьев, и трое там же и окочурились, а остальные сдохли, едва опомнившийся пастушонок их оттуда согнал. Он, когда нарядили спрос, попытался было отпираться, но пришел скотский врачеватель, разрезал брюхо парочке телят и нашел там немало листвы змееголова. Как ни истребляют деревенские по весне это поганое растение, извести начисто не удается, так что пастушатам приходится неустанно бдить в оба глаза, а уж опознавать змееголов они должны издали и ни за что не допускать туда стадо.

Папаня долго ругался – получалось, впустую съездил. И со злорадством говорил: ничего, этого пентюха выдерут так, что месяц будет на пузе спать. Тарик это злорадство вполне разделял: не случись такого разгильдяйства, наверняка остались бы с папаней ночевать в деревне, и Перенила свела бы его на старую мельницу, откуда он, к зависти годовичков из ватажки, вышел бы натуральным мужчиной…

На том все и закончилось месяц назад. Три раза Тарик пытался якобы невзначай вызнать у папани, не собирается ли тот опять в Кудрявую Межу, и три раза слышал, что не собирается…

Печально было вспоминать о неудаче (хоть его собственной вины не было и капли), и Тарик, чтобы отвлечься, стал внимательнее слушать рыбаря.

– Вот так мы, значится, и живем с Литой, – говорил рыбарь. – И вот так уж мне свезло, что Лита моя, хоть и двух наследников родила, не расплылася, как некоторые, только, понятно, малость обабилась, так это ж только красы прибавляет. И потому, хоть и десять лет живем, ночами мне ее охота, как в юные времена! Бывало, как заляжем, долго не угомонимся – ну вы ж понимаете, господин городской, как оно бывает, когда обоим в охотку…

Тарик снова состроил многозначительно-горделивое лицо, будто и в самом деле все знал и мог посоветовать рыбарю не одну городскую придумку, способную ублаготворить женушку.

– А вот ежели взять… – продолжал рыбарь. – В деревне и Шогар, и другие возчики, что в город часто ездят, рассказывали про городские веселые дома, где, значит, такие девки, этакие… Которые с любым валяются, кто придет с оговоренной денежкой. У вас и впрямь таких домов полно?

– Ну, не так чтобы полно, – сказал Тарик. – Однако ж есть.

– И вы вот, простите на глупом слове, там бывали?

– Не хожу я туда, – сказал Тарик.

Даже возымей он такое желание, взашей вытолкали бы по малолетству – но не стоит это говорить человеку, искренне полагающему его таким же взрослым…

– И правильно, – убежденно сказал рыбарь. – А то что ж получается? Не успела из-под одного вылезти – под другого мостится… Это ж даже и не девка, а сральня придорожная. У нас Тунга-возчик всякий раз, как в город случится выбраться, в веселый дом ходит, денежку поднакопивши. И потом рассказывает взахлеб, как там оно обстоит. Как полагаете, господин городской, брешет или нет? Пускают деревенских в этакие дома?

– Пускают, – кивнул Тарик.

Не стал уточнять: пускать-то пускают, но только в веселые дома низкого пошиба, где и девки потасканные, и народец там дешевый, могут и ножом пырнуть в тамошней корчме, а девки запросто сонной дури подольют – и очнется невезучий далеко оттуда с вывернутыми карманами, а то и без телеги с лошадью. Вряд ли у этого их Тунги есть денежка на заведения почище и уютнее…

– Не брешет, стало быть, – покрутил головой рыбарь. – Нет уж, не по мне такое. И в деревне, что уж там, есть шалопутные бабы, которые украдкою принимают мужика за мужиком: вдовушки нестарых годов, солдатки… Так не за деньги ж, с разбором, а не так, чтобы юбку задирал всякий, кому охота пришла. Хоть вы меня режьте, я так скажу: что плохого в городе, так это веселые дома. И еще кое-что, в сравнении с чем веселые дома, можно сказать, вещь и вовсе безобидная…

Он замолчал и оглянулся по сторонам словно бы с некоторым испугом, хотя вокруг не было ничего, что могло бы встревожить даже человека, впервые в жизни попавшего в город, – ну натуральным образом ничего, самые обычные дома и прохожие, и навстречу едет самая обыкновенная дворянская карета парой. Не могла же она напугать дремучего обитателя Озерного Края? Он на карету и не смотрит даже, должен был таких навидаться, кружа по городу и побывав у Королевского моста, где дворянских карет хватает…

– Вы это о чем, любезный рыбарь? – спросил Тарик с любопытством. – Что еще такое вам в городе не нравится, кроме веселых домов?

Казалось, рыбарь колеблется, озаботившись лицом. Без тени прежнего балагурства сказал тихонько:

– А вот позвольте вас спросить, господин городской… У вас с церквой как? Ходите в церкву?

– Хожу, как все, – сказал Тарик. – Пастырское поучение слушаю, молюсь, кружечную денежку опустить не забываю…

Нерадиво он ходил в церковь, как многие, – но не стоило сейчас об этом распространяться: неизвестно, как будет принято…

– Не соображаю я чуточку, – признался рыбарь. – Пока добирался до того места, где мы с вами встретились, четыре церкви видел, одна другой краше – одно слово, городские, – и люди туда ходили, а вот поди ж ты, маякает…

– Что? – спросил Тарик.

Еще раз оглянувшись по сторонам, рыбарь произнес чуть ли не шепотом:

– Нечистая сила, самая что ни на есть натуральная…

– Да неужто? – спросил Тарик с недоверием. – А вам не померещилось, любезный рыбарь? Сколько живу, не слышал, чтобы в городе объявлялась нечистая сила, да еще, надо полагать, средь бела дня: вы ведь сами говорили, что утречком приехали, не по темноте… Ходят по городу разные байки, я их с детства наслушался – и привиды, и чаровные звери, и ведьмочки, что порчу наводят и маленьких детей крадут… Только не слышал я, чтобы хоть что-то из этих пугалочек видел кто-то, кому верить можно. А тем, кто говорит, будто видел, – веры нет никакой: или записные вруны, или помрачение ума и зрения от неумеренного пития.

– Святое слово, своими глазами видел, пока по городу блукал! – сказал рыбарь, став очень серьезным, и в подтверждение сделал Знак Создателя, приложив большой палец правой руки ко лбу, к губам, к сердцу. – А вино я пил последний раз две недели назад, в честь особливо удачной ловли, и уж никак не до помрачения ума. И мозговыми хворями отроду не страдал, хоть кого в деревне спросите. Видел над одной крышей, как вон над той, зеленой, большущий такой цветок баралейника – не натуральный, а будто бы из черного дыма сплетенный, только ветром его не колышет и не развеивает. Стоит как все равно лодка на якоре, не покачнется, не колышется… А уж ежели цветок баралейника – дело ясное…