Читать книгу "Тени в темных углах. Гроза над крышами"

Тарик поневоле вздрогнул и наверняка чуточку изменился в лице, но рыбарь, к счастью, этого не заметил. Теперь Тарика никакие силы не могли бы стащить с облучка – любопытнейший оборот принимал разговор…

– Вот что, любезный рыбарь, – сказал Тарик решительно, – у нас в городе, да будет вам известно, с давних пор знают и про цветок баралейника, и про его связь с теми, кто не к ночи будь помянут… Давайте сделаем так: сравним, что говорят у нас и у вас. Может, и лучше поймем тогда друг друга. Согласны?

– А то ж! Хорошее дело – поговорить со знающим человеком…

– Давайте так, – сказал Тарик. – Сначала я расскажу про городское, а потом вы – про деревенское. Идет?

– С полным нашим удовольствием. Мы ж в городе сейчас, вам, городскому, и начинать, весла вам в руки…

– Цветок баралейника… – предложил Тарик и продолжал так, словно отвечал на экзамене лекцион, который хорошо знал. – Жил в незапамятные времена черный колдун Баралей – иные говорят, еще и жрец какого-то неправедного языческого бога. Когда святой Бенульф пришел на Бадарейские Пустоши и стал рушить языческих кумиров, Баралей, собрав немалую орду, напал, желая святого убить. Только к святому примкнуло немало людей, принявших Создателя. Долго они бились, но в конце концов орда Баралея была разбита, а его самого пронзил мечом Таверингом святой Бенульф. Сраженный Баралей был брошен без погребения, как с погаными язычниками и поступали. Вот только капли крови Баралея Враг Человеческий злыми ветрами разнес во все концы мира, и там, где они упали, расцвел баралейник. Единственный цветок, единственное растение, сотворенное не Создателем. А потому видом баралейник отличается от всех прочих цветов: не из мягких лепестков он, а из твердых, наподобие ногтя, почему еще его и зовут «коготь Врага Человеческого». И не зацветает он весной, и не вянет осенью: как распустится летом бутон, так и остается цветок на долгие года, пока не умрет, оставив уносимые ветром семена. Люди его не любят и в городах истребляют начисто…

Он перевел дух и подумал: хоть отец Михалик и пеняет мягко за то, что Тарик редко ходит в церковный школариум, – без сомнения, он был бы доволен, услышав, как Тарик отбарабанил без единой запинки абзац из церковной книги «О добрых и злых свойствах цветов, деревьев и злаков» (правда, когда брал книгу у отца Михалика, умолчал, отчего вдруг возник к ней интерес, но отец Михалик и не расспрашивал, удоволенный и тем, что нерадивый в буднях церковных сорванец Тарик вдруг начал читать такие книги).

Тарик уверенно продолжал по писаному:

– Так же поступают и деревенские жители, изничтожая проросший баралейник в деревнях, на полях, лугах и пастбищах, берегах рек и озер, вдоль дорог, троп и стежек. Но в тех местах, где люди бывают редко, баралейник растет во множестве, да и в места обитания людей его заносят злые ветра… Вот так написано в церковной книге, я сам недавно читал.

– Истинно так! – сказал воодушевленно рыбарь. – Вот и я, еще мальчишкой будучи, тоже услышал в пастырских поучениях отца Оринтия…

– А вот дальше – уже не по церковным книгам, а по бытующим в народе поверьям, – продолжал Тарик, – их слишком много, начни я все пересказывать, всю ночь и до рассвета здесь просидим. Главное вот: баралейник считается символом нечистой силы и черного ведовства – и с этим опять-таки связано множество поверий, легенд и жутких сказок… Вот так. Вы хотите что-то добавить?

– Да мне надобно, – подумав, заключил рыбарь. – Отцы-священники, я уж понял, и у вас, и у нас гласят то же самое, а поверья перебирать, сходства выяснять и различия усматривать – до рассвета не управимся… Я про другое. Вот у вас в городе есть Зоркие?

– Кто? – не понял Тарик.

– Может, в городах они иначе называются? Со многим так оно и обстоит… Такие люди, которые усматривают простым глазом, без чародейных стеклушек, потаенно укрывшуюся меж людей нечистую силу и отметины ее, для прочих незримые. Как ни таится нечистая сила, а не может в своих черных трудах обойтись без отметин, помимо ее желания возникающих. Говорят, так Создателем заповедано, чтобы, значит, нечистая сила себя являла. И чародейные стеклушки отсюда, белое чародейство – оно ведь от Создателя, это колдовство от другого…

– Ага, понял, о ком вы, – сказал Тарик. – У нас такие люди зовутся Видящими… только о них есть исключительно сказки, а что они бывают и в жизни, никогда не слышал. И про чародейные стеклушки – одни сказки…

– Надо ж как! – покрутил головой рыбарь. – Как же сказки, ежели в деревне сызмальства знают про Зорких, а там и узнают, кто из односельчан Зоркий. И чародейные стеклушки есть, я в одно такое сам глазом смотрел… Ладно, не о том разговор, опять получается, что в деревне и в городе многое разнится… Так вот, надобно вам знать, что я не настоящий Зоркий, да вот так получилось, что Зорким был дед по матери, и от него мне кое-что передалось. Так оно завсегда бывает: передается не от отца к сыну, а от деда к внуку, и непременно от деда по матери. Вы уж явите такую милость, не смейтесь, я ведь сам видел…

Он замолчал и опасливо оглянулся, хоть поблизости и не было никого, кто мог бы подслушать.

– Мне и в голову не придет смеяться, – сказал Тарик. – Чего на свете не бывает… А что вы видели и где?

– Где – никак не скажу: не возьму в толк, как место и описать, – сокрушенно признался рыбарь. – Улица как улица, дома как дома, и не было там ничего приметного, вроде той девки с козой или громаднющей чаши, из которой вода дюжиной струй непрестанно бьет, а посередине всякие зеленые чудилы… («Ага, и к Морскому Фонтану его заносило», – отметил Тарик.) А вот видеть видел. Выезжаю это я на ту улицу и вижу: висит прям над крышами здоровенный, чуть не с телегу, цветок баралейника – уж его ни с чем не спутаешь! (Тарик снова вздрогнул от неожиданности, обратился в слух.) Только он был как бы из черного дыма, нетающего, и ветерком его нисколечко не колыхало. И дым такой… подтаявший, что ли, потускневший. В точности как отец рассказывал и дед Китифор, Зоркий наш и знахарь. Когда, говорили, учинит какую пакость нечистая сила – не менее суток такой цветок из дыма повиснет, помаленьку тускнеет, а там и вовсе пропадает, как не было его. Придержал я конька и долго таращился, аж некоторые проходящие насмешки строить начали: вот, мол, деревня, крыш не видел! Крыша там и в самом деле обычная, без красивостей, но над крышей-то цветок из дыма! Что никто его не видит – понятно: Зоркие нынче редки, и все равно… В деревне, если такая погань объявится, Зоркий быстренько сполох поднимет, за священником сбегают, кой у кого и чародейное стеклушко отыщется, а то и белый чародей придет. В нашей деревне чародея давно нету, с тех пор как дед Патан помер нежданно, не успевши никому умение передать, а вот в соседних есть парочка, кузнеца Яласа взять – ох силен… Ну, таковы уж кузнецы, не то что обычный люд – сплошь и рядом ох какие непростые: кто с нечистой силой знается, кто с чародейством, кто просто умеет всякое, помимо ковальского ремесла… И начинают искать – по какой такой причине цветок из дыма повис. И ведь случая не было, чтобы не нашли у куманька или там кумы нечистой силы. Погань эта не может так, чтобы их колдовство без баралейника обходилось: так, говорят, святым Нульфом заповедано, чтобы, знаете-понимаете, нечистая сила свои пакости не творила вовсе уж потаенно, а непременно оказывала себя. Ну, а уж как найдут… Деревня в таких делах по властям не бегает, своим приговором решает. И священник, если долго в деревне прожил, и поперек не встает, понимает, что так оно даже и лучше: все равно в городе куманька нечистой силы так и так спалят, чего ж ему по земле разгуливать лишних пару дней? А у вас, я смотрю, никто сполох не поднимает… Неправильно это, хошь вы меня режьте. Неужели нету таких, что на колдунов охотятся? Они ж, видя, что сходит с рук, наглости наберутся, пуще пакостить будут…

Тарик жадно слушал, но рыбарь замолчал, очевидно исчерпавшись, – жаль… Вроде бы и ясность какая-то появилась, убедительный ответ на долго мучившую загадку… но что же теперь с этим знанием делать? С ходу и не придумаешь…

Он встрепенулся: улица впереди упиралась в желтую кирпичную стену с чугунными завитушками поверху, над которой виднелись верхушки сосен и берез – Нескучный сад с разнообразными увеселениями и музыкальными павильонами, куда допускались только дворяне и члены Собраний; слева начиналась Дубовая, справа как раз Сахарная. Признаться по совести, Тарик немного слукавил, вовсе даже безобидно: сюда можно было добраться и другим путем, на добрую майлу короче, – но невредящая хитрость помогла ему миновать район Темных в длину, что прибавляет законной гордости.

– Поворачивайте вправо, – сказал Тарик. – Вот она и Сахарная. Улица длинная, ваш граф, судя по нумеру, живет где-то посередине, по правую сторону. Нет смысла с вами до его дома ехать, мне потом долго возвращаться придется к этому месту, мне путь вон туда…

– А как же ж я дом-то найду? – поскучнел рыбарь. – Столько их тута, и спросить не у кого…

– Может, цифры знаете? – спросил Тарик. – Бывал я в деревнях. Циферному счету там не обучают, на это деревенский грамотей есть, а самим цифрам учат – мало ли где понадобится.

– И у нас учат, как же! – оживился рыбарь. – Рыбарям тоже без цифр никуда – и улову счет вести, и для других надобностей…

–Ну, тогда совсем просто,– сказал Тарик и показал на нумер с первой делимой[50]50
  Делимые – цифры, обозначающие четные числа (вообще-то многие нечетные числа тоже делятся, но так уж принято в Арелате).


[Закрыть] цифрой, бронзовый кружок с финтифлюшками вокруг, на высоте человеческого роста прикрепленный к стене богатого каменного дома в три этажа, судя по ограде и гербу над входом – дворянского. – Какая там цифра?

– Двоечка! – радостно воскликнул рыбарь.

– Вот и отлично, – сказал Тарик. – Держитесь этой стороны, и под нумером двадцать четвертым будет дом вашего графа. Теперь найдете?

– Да безо всяких! Верно говорили, что в городе хитро придумано – всякий дом под циферкой, не то что в деревне… Подождите минуточку, господин городской, погодите с козел соскакивать! Позвольте вам за то, что любезно сопроводили, ответную любезность оказать от чистого сердца, стало быть…

Тарик остался на козлах, а рыбарь, проворно соскочив с габары, открыл ближайшую корзину и подал Тарику словно бы толстую доску в форме рыбы, тщательно обернутую в вощеную бумагу. Вот только доска не пахнет так ядрено копченой рыбой, очень уж дразняще для голодного брюха.

Очень похоже, там не просто рыба, а… Ну да, Озерный Край же ж! Вот это свезло!

Как и полагалось согласно политесу, он сказал:

– Не стоит вам так беспокоиться…

Судя по всему, в деревне были другие политесные правила: вместо обычного «Помилуйте, какое беспокойство, честь окажете» рыбарь сказал:

– Вовсе это не беспокойство, а уважение, уж не побрезгуйте…

Вполне возможно, это как раз был деревенский политес на такой именно случай – и Тарик принял тяжелый, заманчиво пахнущий сверток длиной в добрый полмайл. Спросил только, уже не из политеса, а из участия:

– А неприятностей у вас не будет, любезный рыбарь? Ежели рыбка по счету…

Рыбарь подмигнул ему хитровастенько:

– Так ведь счет «шестым хвостам», надобно вам знать, ведется не по хвостам, а по корзинам. Сколько корзин обозначено на бирке, столько я и привез, какие там неприятности? Не обеднеет барин, у него в наших краях три озера из самых больших… Очень вы меня разодолжили, господин городской, со всем сердцем отнеслись, хороший вы человек, сразу видно. Ежели доведется бывать в наших краях, милости прошу в гости, примем как полагается. Озеро Гусиное, деревня Тихая Пристань, а я зовусь Барталаш Фог, еще на околице спросите, всякий покажет. А ваше имечко как будет?

– Тарикер Кунар, – сказал Тарик солидности ради, впервые в жизни величая себя по-взрослому.

–Запомню, память у рыбарей хорошая. Будете в наших краях, заходите без церемоний. Места у нас красивые, городские ездят, даже дворяне – свежим воздухом подышать, на красоты полюбоваться, на лодках поплавать: Гусиное у нас большое! Братила мой по мамке[51]51
  Брат по матери или отцу – двоюродный.


[Закрыть] в гостевой деревне[52]52
  Гостевая деревня – то, что мы назвали бы турбазой.


[Закрыть] служит (их у нас две), махом вас устроит… а то и у меня можно, всегда рады будем, у меня гостевая комната имеется…

Распрощались политесно – рыбарь приподнял колпак, Тарик приподнял шляпу, оба пожелали друг другу удачного пути, и рыбарь уехал, а Тарик остался один на пустой улице с тяжеленной рыбиной в руках. Никакой загвоздки в том, как справиться с нежданной ношей, не было: Тарик достал из кармана туго свернутый рулончик, встряхнул – и получилась поместительная матерчатая сумка с двумя длинными ручками-лямками. Отправляясь в город, все брали с собой сумки на случай, если родители поручат что-нибудь купить. А ежели удастся стибрить что-нибудь с воза, следует побыстрее упрятать от посторонних глаз, помня правило: если не было очезрителей, Стражники ничего не докажут. Школяру и в форме идти с сумкой вполне политесно.

Лещ – а это, конечно же, был лещ – уместился в сумке целиком, и хвост не торчал. Вот это свезло! Озерный Край (дюжина больших и поменьше озер, невысокие, поросшие лесом горушки, густые чащи) располагался всего-то майлах в тридцати от столицы к северу. И лещи водились только там, не так давно в королевстве Арелат их вообще не было, пока с полсотни лет назад кто-то из владельцев не завез мальков, они прижились и размножились. Только так просто на рыбалку туда не попасть даже тем благородным и богатым, кто имеет такую страстишку: все земли Озерного Края издавна принадлежат старым дворянским родам, они, кроме «шестого хвоста», с самого начала скупают у рыбарей весь улов лещей, а потом их управители с немалой выгодой перепродают его столичным рыбникам, у которых такие цены, что даже иные небогатые дворяне, глотая слюнки, проходят мимо. В отличие от осетрины, пищи людей невысокого достатка, лещ – и сырой, и копченый – почитается большим деликатесом. Есть даже байса про бедного провинциального дворянчика, который в ответ на вопрос, что бы он делал, если бы стал королем, ответил не задумываясь: «Каждый день бы леща трескал!» По причине редкости копченый лещ такой величины, что лежал сейчас в сумке у Тарика, стоит в лавке не меньше шести серебряных денаров, а на такие траты не всякий дворянин пойдет, не говоря уж о нижестоящих, разве что Ювелиры могут себе позволить.

Леща – и не копченого, а жареного – Тарик пробовал два раза в жизни: два года назад, когда папаня праздновал священные цифры, и год назад, когда старший брат вернулся с войны с наградой и легкой раной – и папаня раскошелился на праздничный деликатес. Откровенно говоря, ничего такого особенного, рыба как рыба, но тешило горделивость то, что она на столе…

Повесив сумку на левое плечо, – ах, этот дразнящий запах! – Тарик быстрым шагом пошел по Дубовой (неведомо почему так названной – там не было ни единого дуба, вообще ни одного дерева). Он крепко сомневался, что когда-нибудь попадет в Озерный Край, но название деревни у Гусиного озера и имя рыбаря прочно засели в голове – память у него цепкая, что здорово помогало на испытаниях.

И по-прежнему думал об Озерном Крае – теперь уже о гостевой деревне, с точки зрения многих дворян совершенно неправильной. Такие деревни, приносящие немалый доход их владельцам, есть в разных уголках Арелата, но все они до недавних пор принадлежали либо городским магистратам, либо земанам из деревень вольных землеробов. А вот два года назад этим же занялся не простой дворянин, а титулованный: граф Замбек, один из четырех владельцев Озерного Края, причем самый захудалый из них – ему принадлежало одно-единственное озеро (правда, большое), кусок леса и четыре деревни землеробов с повинностями. Как бывает со многими, главное его достояние заключалось в древности славного рода, а доходы с продажи лещей никак не позволяли поддерживать «достойный образ жизни», коего требует неписаный дворянский кодекс чести. И вот однажды неведомо на какие денежки (злые языки судачили, взял в долю кого-то из «золотых мешков», столичных Денежных) он огородил внушительной изгородью чуть ли не равнолеглую[53]53
  Равнолеглая – квадратная.


[Закрыть] майлу на берегу озера, построил гостевую деревню из симпатичных кирпичных домиков, а главное – завел дюжины две лодок, с которых за отдельную плату гости могли половить рыбу удочкой (тут была своя хитрость: лодочники зорко следили, чтобы ловец вытащил лишь оговоренную дюжину рыб, а сколько окажется в улове лещей или не окажется вообще – это уж везение или невезение рыболова).

И денежка потекла к графу Замбеку звенящим ручьем, к нему потянулись любители рыбалки со всего королевства. Среди них хватало и титулованных дворян, и даже придворных: рыбалка – та страсть, что одинаково сжигает и герцога, и простолюдина (правда, в гостевую деревню графа мог попасть лишь самый богатый простолюдин вроде Ювелира, а что до герцогов, то не у каждого из них хватило бы денежек на эту роскошную – и единственную! – рыбалку в королевстве).

Злые языки твердили еще, что остальные трое владельцев Озерного Края, видя ошеломляющие прибыли, тоже собрались было завести на берегах своих озер гостевые деревни через подставных лиц, но граф (а может, его тайный компаньон) оказался прозорливым и хитрым – заведя вскоре знакомства среди придворной знати, он добился королевской привилегии, которая сделала его единственным хозяином гостевой деревни в Озерном Крае.

То, что именно так обстоят дела, Тарик знал совершенно точно – опять-таки от студиозусов, приходивших к худогу Гасперу в гости. Трое из них недавно побывали в гостевой деревне, но до пошлостей, как они говорили, вроде рыбной ловли не опускались – прихватив несколько ящиков вина, четыре дня гулеванили в домике со знакомыми девицами и только раз, наняв лодку, выплыли на озеро, но снова не для того, чтобы цеплять на крючок безвинную рыбку, которая не сделала им ничего плохого: лодка стояла на якоре на середине озера, пока не опустел взятый с собою немаленький бочонок вина. Студиозусы говорили еще, что многие гостевые деревни служат местом для тайных встреч женатых и замужних, как это давно повелось с охотничьими домиками. И, еще более понизив голос, клялись, что видели там всемогущего Главного министра – герцога Талакона, отроду не замеченного в страсти к рыбалке…

Совершенно незачем было думать об этих пустячках, о местах, где ему наверняка никогда не доведется побывать, но себе самому Тарик мог признаться, зачем он это делает: чтобы не обращаться мыслями к предметам гораздо более серьезным, да что там – тягостным. Разговор с рыбарем о цветах баралейника «словно из черного дыма» прояснил все, но теперь перед ним вплотную встал вопрос, на который пока что не находилось ответа: пусть все стало ясно, но что же делать?

Глава 5. Милая сердцу Зеленая Околица

Быстрым шагом Тарик миновал Дубовую, прошел по короткой Жемчужной, где располагалось с полдюжины роскошных ювелирных лавок, совершенно его не занимавших, пересек небольшую площадь королевы Ирианы с фонтанчиком посередине и книжными лавками (и они нисколечко не интересовали: книги там продавали исключительно ученые, дорогущие, в коже и аксамите, это Чампи-Стекляшка, глотая слюнки, с тоской взирал на здешние вывески, но товар был ему не по денежке).

И вот наконец он вышел к милой сердцу Зеленой Околице, хоть и не вступил еще в ее пределы. Незримого рубежа здесь не имелось, но близость места, где он орущим комочком появился на свет и прожил всю недолгую сознательную жизнь, себя обозначила. По обе стороны короткой неширокой Хрустальной росли деревья – чем дальше, тем они выше, тем их больше… Снова непонятно, почему улицу так назвали: тут не было ни единой мастерской хрустальных дел мастеров и ни единой лавки, где торговали бы хрусталем. Зато на широком промежутке немощеной земли горделиво возвышался могучий старый дуб, далеко распустивший узловатые корни, словно морской зверь спрутус из «Зверятника»[54]54
  «Зверятник» (то же, что «Бестиарий») – богато иллюстрированная книга о животных, реальных и мифических.


[Закрыть]. Дерево стояло в окружении деток – молодых дубков, вымахавших уже повыше Тариковой макушки. Вот эту бы улицу и назвать Дубовой… Хрустальная еще мощеная, но у доброй половины домов имеются палисаднички, пока небольшие (и один из них сплошь засажен подсолнечниками – сразу видно, здесь обитает большой любитель жареных семечек).

Теперь ноги сами несут налево, на широкую Аксамитную. Вот тут-то и начинается Зеленая Околица, предмет гордости ее обитателей и легоньких насмешек каменяров (сплошь и рядом, как справедливо здесь считают, порожденных чистой завистью). Улицы немощеные, хотя и не поросшие травой, земля убита ногами и колесами. Деревьев превеликое множество, полдюжины названий; дома небольшенькие – как правило, в один этаж с чердаком, но, как полагается, каменные и кирпичные (деревянное строение дозволено только Бродягам на Вшивой Горке, отсюда и старая поговорка: «Видок у него такой убогий, словно в деревянном домишке живет»). И при каждом – палисадник, а за домом немаленький огород, порой с птичником и хлевом для коз, а то и для коровы, и уж часто – со своей конюшней. Только свинарников нет – из-за вони и грязюки магистрат запрещает, они дозволены лишь на северной окраине, где стойкие южные ветры уносят дурные запахи за околицу в чисто поле.

Слева показалась коричневая черепичная крыша с рядком каменных фигурок танцующих лесных фей вдоль карниза, и Тарик невольно улыбнулся, вспомнив, как он в Недорослях[55]55
  Недоросли – дети от 6 до 12 лет.


[Закрыть] обходил это место шестой дорогой, а если уж не удавалось – несся мимо опрометью, замирая от ужаса, как все его годочки. Среди Недорослей неведомо с каких времен держалось стойкое убеждение, что у обитательниц дома зубы не человеческие, а острые, лисьи, они ловят неосторожного мальца, затаскивают к себе и откусывают писю напрочь. Никто никогда не видел ни одного пострадавшего, но эти страшные рассказы ходили по всей округе с незапамятных времен. Только став Школяром, Тарик узнал немало о взрослой жизни, но и тогда еще с годик обходил заведение стороной (уже по другим причинам).

Вот только он давно избавился от прежней робости, а потому шагал смело, даже неторопливо – сейчас веселым девкам не смутить его своими обычными подковырками…

Дом был большой и длинный, в два этажа. Половину первого занимал танцевальный зал с окнами раза в два повыше и пошире прочих; имелся и обширный двор с коновязями и каретными сараями – ну да, многие приезжали сюда верхом или в каретах. Вывеска в три краски гласила: «Лесная фея. Танцевальное заведение Шалората Букана», а ниже, как положено, помещался шильдик – многие гости денежные, но Темные (тех же Ювелиров взять).

«Танцевальным» это заведение именовалось политеса ради – начиная от Школяров, все знали, как оно обстоит на самом деле: на сцене и в самом деле пляшут здешние прелестницы, а для всего остального отведены небольшие, но уютные комнатки, где и танцорки, и подавальщицы, и остальные жительницы дома уединяются с гостями известно для чего. В самом деле весьма политесное заведение: веселые девки как на подбор симпотные и свеженькие, не то что, как о том болтают, в заведениях гораздо более низкого пошиба; пляшут в легкомысленных, но все же платьицах (а в тех домах, что называются неполитесно, бают, и голышом выплясывают); комнаты снимаются на всю ночь, а не на пару часов или вовсе на полчаса; ну и напитки с кушаньями высшего качества. Не зря справа от вывески большой золотой трилистник – таким считаное число подобных домов может похвастать.

Студиозусы, тоже мимо не проходившие, говорили как-то, что этот Шалорат Букан – персона подставная, а на самом деле все здесь от флюгера на крыше до веселых девок принадлежит вхожему в королевский дворец сановнику (чье имя и бесшабашные студиозусы ни разу не назвали, умолкая, честное слово, испуганно). Мол, это роскошное заведение потому и устроено на окраине, вдали от многолюдных городских улиц, что здесь, вдали от любопытных глаз зевак, неизбежно проистекающих отсюда пересудов и ревнивых супружниц, развлекаются такие господа, чьи имена не разбалтывают даже злоязычные студиозусы. Да и прислуга здешняя с оглядочкой болтала в тавернах, что «Лесная фея», вопреки иным негласкам, не платит ни гроша мзды никакой Страже. И все здешние веселые девки не без горделивости носят бляхи Танцорок, а не стоящего гораздо ниже Цеха Гулящих. Ну, предположим, все знают, чем занимаются танцорки, но политес соблюден…

Ну, само собой! На верхней ступеньке широкого низкого крыльца вольготно разместились пять веселых девок – понимающему ясно, маявшихся от скуки, потому что до вечера еще далеко. Одна другой краше, заразки, платьица гораздо короче обычных, а вырезы поглубже (танцоркам дозволяется, хотя на люди даже в ближайшую лавку они выходят в самом политесном виде). Все пятеро уже освоили недавно появившуюся фантазийку[56]56
  Фантазийка – мода.


[Закрыть], какой следуют и благородные дворянки: концы волос примерно на мизинец окрашены в яркие цвета, волосам не свойственные – синий, алый, фиолетовый и даже зеленый (везде есть свои фантазийки, но у женщин они порой весьма причудливые). Болтают, что это распространилось и на другие прически, но Тарику еще не выпало случая убедиться, правда ли это.

Танцорки грызли жареные тыквенные семечки и о чем-то весело болтали. Завидев Тарика, захихикали, толкая друг друга локтями. Ну конечно, сейчас зажжет самая разбитная…

Так оно и оказалось. Красивенькая черноволоска (концы завитых прядей крашены в багрянец) в розовом платьице сладеньким голоском позвала:

– Школярчик, а Школярчик! На минуточку!

Остальные приготовились всласть похохотать. Нет уж, не на того напали, где сядете, там и слезете! Тарик остановился, развернулся к ним лицом, без смущения глядя на высоко открытые стройные ножки и пленительные вырезы, политесным тоном спросил:

– Это вы ко мне обращаетесь?

– А к кому же еще? – задорно продолжала черноволоска. – Заучился, наверное, света белого из-за книжек не видишь? Хочешь, размыкаем твою заученность? Пойдем к нам в гости, а? – Она якобы невзначай извернулась на ступеньке так, что ножки оказались совсем уж заманчиво открытыми. – Не бойся, всей толпой набрасываться не будем, сам выберешь, которая тебе первой приглянется, а какая следующей будет. Поди, никогда девушке подол не задирал до пупа? Научим тебя всяким ухваткам, от которых девчонки с твоей улицы в восторг придут и давать будут тебе первому. Что мнешься? Не думай, денежек с тебя трясти не будем, сами серебрушек приплатим, святое слово!

Она замолчала, глядя лукаво, а остальные, по смазливым рожицам видно, приготовились разразиться хохотом. Нет уж, Тарик не собирался доставлять им такого удовольствия. Выдержав долгую паузу, он политесно приподнял школярскую шляпу с надлежащей кокардой и вежливо сказал:

–Благодарю за любезное приглашение, девичелла[57]57
  Девичелла – политесное обращение к молодой незамужней Цеховой.


[Закрыть], но аккурат сейчас у меня неотложных дел накопилось выше трубы…

Выждал достаточное время, чтобы на смазливых рожицах проступило обиженное разочарование, повернулся и зашагал прочь. Успел еще услышать, как кто-то из них разочарованно протянул:

– У-у-у, даже ухи не покраснели…

А другая откликнулась:

– Да уж, не котеночек попался! Видно, соседской девчонке давно заправляет нахала…

Последнее высказывание, что греха таить, душу Тарика порадовало. Он зашагал дальше, негромко насвистывая (в Городе это Школярам запрещалось, но здесь педелей отродясь не бывало).

Где-то в глубине души занозой все же сидело легонькое сожаление. Он прекрасно знал, что танцорки не то чтобы хотели его сконфузить – они и впрямь обожали залучать к себе в гости и учить всяким ухваткам таких, как он, на что прислуга смотрела сквозь пальцы. То, что Перенила из Кудрявой Межи назвала «учить неопытного», у танцорок именовалось «школить котяточек». Иные Школяры, запунцовев, побыстрее прошмыгивали мимо под хохот и насмешки танцорок, а иные приглашение принимали – и потом долго хвастали во всех подробностях. Что далеко ходить, Байли-Циркач из его собственной ватажки в гости раз пошел, и разговоров хватило на три дня…

Одно время Тарика не на шутку подмывало принять приглашение, но он быстро от этой мысли отказался. С ухарей вроде Байли как с гуся вода, а Тарик не смог себя пересилить. Очень соблазнительно было враз возмужать, да вот беда, мешали серьезные внутренние преграды. Брезгливо показалось загонять торчок туда, куда что ни вечер засаживали всякий раз другие мужчины, а то и, как болтают, двое-трое зараз. И срамных хворей он не на шутку боялся. Хотя в столь роскошном заведении наверняка есть постоянный аптекарь, а то и лекарь, всякие невезения случаются. Согласно поговорке, слышанной от грузалей в порту (первых городских сквернословов, куда там даже возчикам и бродягам), «Ежели уж попрет невезуха, собственной женушке „болячку“ на конец словишь». Тарик никогда не был особенно невезучим, но это тот случай, когда следует остеречься. Бывают срамные хвори в дюжину раз хуже «болячки», которую, как говорил старший брат, военный народ запросто называет «соплей»…

Оставалось дойти до конца Аксамитной – а там и родимая улица.

– Здорово, Морячок! Зазнался, мимо шлындаешь?

Остановившись, он сказал вполне миролюбиво (не было причин задираться, да его никто и не задирал):

– Да задумался что-то, Буба…

– Про то, как новой девчонке вдуть? – осклабился Буба-Пирожок.

– Какой такой новой девчонке?

– А что с дядькой на вашу улицу заехала, под шестнадцатым нумером.

– Первый раз слышу, – сказал Тарик, ничуть не кривя душой.

Он слышал краем уха, что аж в трех домах сразу (что редко случается) объявились новые жильцы, причем и у него в соседях, но ничегошеньки еще о них не знал – надо подождать, и не далее чем завтра кумушка Стемпари, словно бы умеющая видеть и слышать сквозь стены, вызнает немало и быстренько разнесет по улице ко всеобщему удовлетворению, за что и пользуется уважением всей улицы Серебряного Волка – именно что кумушка, а не пустозвонка[58]58
  Кумушка, в отличие от пустозвонки, – главная сплетница улицы, ничего от себя не добавляющая и не привирающая, разносящая только точные сведения (соответственно, и уважением пользуется, не то что пустозвонка, к которой отношение насмешливое).


[Закрыть]. Утром, загодя отправляясь на испытание, Тарик видел, как на улицу въехала пароконная габара, груженная ящиками и тюками, поверх которых ножками вверх лежал примотанный веревками стол – явно везли домашние пожитки, – но кто это был из трех новообитателей, он не знал. Одно можно говорить с уверенностью: люди вполне политесные, солидные, определенно Цеховые – другим бы и не дозволили купить дома на их улице, где жили поголовно Светлые, и даже двое мелкого звания Чиновных, и Титор Долговяз, и даже дворянин худог Гаспер (не выпячивавший, но и не скрывавший своего полноправного дворянства).

– Мышей не ловишь, Морячок, – с несомненным самодовольством ухмыльнулся Буба.

– Я с утра в квартальном Школариуме был, на испытаниях…

– То-то я и смотрю, еще одна птушка прибавилась. Эх вы, Школяры, все еще детство в попе играет, по испытаниям бегаете…