Текст книги "Херсон Византийский"
![](/books_files/covers/thumbs_240/herson-vizantiyskiy-230710.jpg)
Автор книги: Александр Чернобровкин
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
10
Своеобразный гнилостный запах Сиваша я почувствовал за несколько миль. Не то, чтобы он был неприятен, но какой-то выпадающий из привычных запахов. Соляные промыслы представляли собой несколько маленьких поселений, летних лагерей, разбросанных по берегам соленых озер. Защитных укреплений не было, потому что охрану обеспечивали аланы. Видимо, отсюда у аланов и средства на дорогие доспехи. Соль добывали по-разному. Кто-то отгораживал низким валом большие площади мелководья и ждал, когда вода испарится и останется соленая грязь, рапа. Ее промывали и выпаривали до начала кристаллизации в котлах, медных или бронзовых, средних размеров. Котлы побольше были обычно с приклепанной верхней часть. Железных котлов там не видел. Потом густой рассол досушивали на больших деревянных настилах с невысокими бортиками. Кто-то, у кого было больше дров или не было доступа к мелководью, сразу выпаривал воду из озер, а потом досушивал. У первых производительность была намного выше, но соль серая, «грязная», у вторых – ниже, но соль белее, чище.
Наш обоз остановился в стороне от этих поселений, рядом с леском на берегу небольшого пресного озера. На следующий день начался торг, точнее, бартер. Солевары меняли свою продукцию на то, чего им не хватало. Муки им точно не хватало, она буквально улетела. Вместе с большей частью продуктов, которые я получил в обмен на трофеи. Как ни странно, понадобилась солеварам и парусина. Наверное, на мешки или палатки. Не смутило даже, что некоторые рулоны были в пятнах крови Скилура. Пытался продать им дорогую материю, но безуспешно. В результате всех обменов у меня оказалось килограмм триста соли, серой и белой.
Если отвезти ее в Херсон и продать, на рыбацкий баркас хватит. Но хватит ли мне баркаса?! Захотелось чего-нибудь посерьезнее. Моня тоже прикупил соли, и немало. Значит, она в цене у антов. Прокатиться к ним, что ли, посмотреть, как жили мои предки?
На следующий вечер пришел обоз из Боспора. Большой, шестнадцать кибиток, и охрана не только пешая, но и конная: трое всадников впереди и две пары по бокам. Купцов в нём было несколько, но старшим – гот по имени Фритигерн. Он был в дорогих, надраенных до блеска доспехах, на крупном вороном коне, самоуверенный, громкоголосый. Моня и ему накапал на меня, но гот поверил готу, рассказу Гунимунда, и разрешил присоединиться к обозу. На следующий день они затарились солью, а через день мы все одним обозом тронулись с путь.
Что меня поразило – это лес, через который мы ехали почти два дня. В двадцать первом веке деревья в этих краях можно было буквально по пальцам пересчитать, причем большая их часть была посажена человеком. Потом пошла лесостепь с радостным пением жаворонков и тревожным свистом сусликов. Гарри пытался охотиться за грызунами, но все время оставался ни с чем. Если бы не скифы, так бы и не отведал мяса сусликов. Скилур и Палак метко били их из луков. Оказывается, у скифов мальчишки учатся на сусликах стрелять из лука. Они снимали шкурку с убитого грызуна, а тушку в первой половине дня отдавали собаке, а во второй – оставляли себе на ужин. Приятное мясо, не знаю, почему им брезгуют в двадцать первом веке. Суслик ведь только зерном питается, в отличие, допустим, от свиньи. Я пробовал его раньше. Мне мать рассказывала, как в голодные военные и послевоенные годы они спасались сусликами. Она выросла неподалеку от этих мест, в Мелитопольском районе, на берегу реки Молочной. Когда я мальчишкой был там летом в гостях, ставил на сусликов капканы. Тогда и попробовал из любопытства мясо суслика. Мы их ловили, чтобы заработать. Двоюродный брат сказал, что за шкурку платят восемь копеек. В то время столько стоило дешевое мороженое. Мы заготовили полсотни шкурок, но так и не нашли ту организацию, которая за них заплатит. Мой первый бизнес оказался провальным. Как и положено в стране блинов. А сейчас скифы заготавливали шкурки сусликов, чтобы сшить из них одежду. Говорят, хорошая получается. Скифы носят такую испокон веков. Благодаря Скилуру и Палаку, Гарри отъелся, покрупнел, шерсть стала блестеть.
Сразу после обеденного привала мы ехали по широкой балке, левый склон которой был крут и порос густыми зарослями вишняка. На вершине этого склона вдруг появились два кочевника, не похожие ни на аланов, ни на скифов. Они остановились примерно напротив середины обоза. Оба достали луки.
– Хунны, – опознал кочевников Скилур. Скифы глухо, как украинцы, произносили буквы «г», отчего она становилась похожа на «х».
Наши конники, охранявшие обоз с левой стороны, заметили гуннов, но взобраться на склон могли, только проехав дальше. Куда сразу и поскакали. Кочевники что-то прокричали им вслед, судя по тону, очень презрительное, и поскакали навстречу хода обоза, стреляя из длинных луков. Стрелы летели со свистом, неприятным, пробирающим. Заревел один раненый вол, другой, третий…
Зачем они это делают?! Зачем им мертвые волы?! Так могут только подростки развлекаться, когда уверятся в своей безнаказанности. Минимальная дистанция до нападающих была метров сто пятьдесят, стрелы обозных лучников долетали на излете, кочевники легко уклонялись.
Арбалет лежал на арбе с натянутой тетивой, оставалось только вставить болт. Кочевники скакали в мою сторону, поэтому боковое смещение было незначительным. От меня до них было метров двести, и дистанция быстро сокращалась. Я сделал небольшое упреждение и выстрелил. Передний всадник не заметил болт, видимо, не ждал выстрел с моей стороны, с такой большой дистанции. Я попал ему в район живота. Гунн опустил лук, но продолжал скакать. Когда я перезарядил арбалет, первый кочевник уже скакал медленнее, склонившись к шее коня, а второй подъехал к нему, наверное, спрашивая, что случилось. Этому я попал в левый бок, он упал почти сразу.
Скилур и Палак побежали к ним, не дожидаясь моего приказа. Гарик побежал за ними, рассчитывая на суслика. Я хотел их остановить, но потом заметил, что туда по верху склона скачут конные охранники, значит, опасности нет. Хотя возможны разборки из-за трофеев. Конные доскакали первыми, поймали лошадей, но сразу отдали их подбежавшим скифам. Те обшмонали убитых и прискакали с трофеями ко мне. Лошади были гнедые, невысокие, с сухими головами. К ним прилагалось два набора лисьих шапок, кожаных курток, штанов и пар коротких сапог. Всё малого размера.
– Гунны молодые были? – спросил я.
– Моложе нас, – гордо ответил Скилур.
Я не видел их труппы, что облегчало разборку с совестью. Там более, что волы тоже хотели жить.
Вооружение гуннов состояло из двух кинжалов, двух горитов с длинными, составными луками, и двух колчанов со стрелами. К некоторым стрелам были прикреплены костяные шарики с дырочками. Благодаря им, наверное, и свистели стрелы в полете. Луки длиннее метра. Собраны и подогнаны так ладно, что не сразу заметишь, что сделаны не из одного куска дерева. Изнутри выложены костяными или роговыми пластинами, снаружи обклеены сухожилиями. Была в них грозная красота. Натянуть тетиву до уха у меня не получилось.
Скифы наблюдали за мной с ухмылкой.
– Сможете стрелять из них? – спросил я.
– Конечно, – с ноткой превосходства заявили оба.
– Луки ваши, – сказал я.
Оба заорали радостно, причем обычно спокойный Палак – громче. Оказывается, гуннский лук – очень дорогая вещь, не по карману скифскому юноше. Чтобы купить такой, работая охранником, надо копить пару лет. С гуннскими луками, да на конях, да в железных шлемах, которые я дал им поносить, а Скилуру еще и кольчугу, они сами себе казались крутыми вояками.
– Можете погарцевать, пока не тронемся, – разрешил я.
Скифы, свистя и улюлюкая, поскакали по балке в ту сторону, откуда мы приехали.
Из-за гуннских стрел выбыли из строя пять волов, причем три – Монины. Он сперва бегал, брызгая слюной, вдоль своих кибиток, отдавал приказы, которые тут же отменял и придумывал новые, такие же бесполезные. Двоих волов оставалось только добить, чтобы не мучились. Из третьего стрелу вырезали, но в ближайшие дни тащить кибитку вряд ли сможет. Так что придется перегружать на другие кибитки товар с той, которая осталась без волов, и бросать ее и половину груза с той, которую потянет один вол. Моня выкричался, успокоился и пошел договариваться с Фритигерном. Вернулся, судя по кислой морде, ни с чем. Там самим надо было возместить потерю пары волов. Иудей направился ко мне.
– Какой ты меткий стрелок! Надо же, попал с такой большой дистанции!.. – льстиво улыбаясь, залился Моня.
Он не знал, что я жил в Одессе и знал азбуку еврейской жизни. Если тебя хвалят, значит, держат за лоха, которого надо развести.
– Сто солидов за лошадь, – оборвал его словесный понос.
– Да ты с ума сошел! – вскричал Моня. – Хороший конь стоит в два раза дешевле, а это не лошади, а жалкие клячи!
– Не нравятся, походи по базару, найди лучше, – посоветовал я.
– И найду! – брызгая слюной, пообещал он и снова пошел к Фритигерну.
Минут через десять вернулся. Другое правило еврейской жизни гласило: если покупатель вернулся, значит, он лох, которого надо развести. Хороший покупатель делает так, чтобы продавец бежал за ним, на ходу снижая цену.
– Сто пятьдесят за каждую, – первым сказал я. – Оплата сразу.
Он понял, с кем имеет дело. Красивые жесты и брызги слюны куда-то исчезли, остался холодный делец.
– У меня нет таких денег, – признался Моня.
– Возьму товарами.
– Хорошо. Сто отдам деньгами, остальное солью из расчета по шестьдесят солидов за лошадь.
Заплатив солью, он решил бы и вопрос лишнего груза. Две лошади не потянут столько, сколько двое волов. О чем я ему и рассказал. И вслух подсчитал, сколько он потеряет, не купив у меня лошадей. Моня слушал мои подсчеты внимательно и, хотя явно не успевал проверять их, ни разу не возразил.
– Если отдашь солью, то по сто сорок за лошадь, – потребовал я.
По моим прикидкам выгода его начиналась при цене менее сотни за лошадь. Видимо, я не учел какой-то фактор, потому что сошлись на ста десяти за каждую. Без седел и уздечек. Сотня наличными, сто двадцать солью.
Скифы отдавали лошадей, скрепя сердцем. Я даже подумал, что заплачут. Затем потаскали мешки с солью и успокоились.
– Будут у вас кони. Получше этих, – сказал я.
Имел в виду, что жизнь длинная, еще заработают, но по их лицам понял, что они приняли мои слова за обещание подарить каждому по отменному коню. Пусть ждут. Надеждой юношей кидают.
Негодных волов зарезали, содрали с них шкуры, в которые сложили засоленное мясо, лучшие куски. Нам достались худшие. Но халяве в зубы не смотрят. А Гарри так наелся, что не мог бежать, лениво плелся за арбой, которую волы тянули без былой резвости, ведь груза стало намного больше.
К вечеру добрались до паромной переправе через неширокую, но глубокую и быструю реку. Генеральный курс у нас был примерно на север, значит, это один из левых притоков Днепра. Через реку был натянут толстый канат, вдоль которого и перемещался деревянный паром, рассчитанный на одну кибитку. Обслуживали паром смуглые людишки, похожие на греков, но не греки. Жили они в мазанках на противоположном, высоком берегу. До захода солнца успеют сделать всего две-три ходки, значит, проторчим здесь, как минимум, до завтрашнего полудня.
Старший паромщик поговорил о чем-то с Фритигерном, но, как я понял по жестам, не договорились. С Моней тоже. Тогда он подошел ко мне. Худой, жилистый, в грязной, латанной рубахе и штанах, босой. Ногти на пальцах ног толстые и темные, будто сколки лошадиного копыта.
– Будешь переправляться сейчас? – спросил он на греческом с мягким акцентом, который я раньше не слышал. Может быть, это те самые бродники, которые будут портить кровь русским князьям?
Паромщикам, видимо, хотелось вернуться домой, но не гнать паром пустым. Фритигерну же и Моне не хотелось на ночь разрывать обоз. А мне лучше на том заночевать. В деревне, наверное, можно прикупить что-нибудь к воловьему мясу.
– Буду, – согласился я. – Сколько за перевоз?
Он протянул деревянный стаканчик.
– Что? – не понял я.
– Соль, – ответил паромщик.
Я набрал ему стаканчик серой соли:
– Так?
– Да, – подтвердил он. – Заезжай на паром.
Я поручил это мероприятие скифам, а сам разулся, снял шлем, кольчугу, шелковую рубаху, на которую сменил стеганку из-за жары, и штаны, сложил обувь, одежду и оружие на арбу. У меня на животе послеоперационный шрам от грудины до пупа, перечеркнутый восемью горизонтальными стежками, а на правом плече вытатуирована «роза ветров». И то, и другое производит глубокое впечатление на людей шестого века. И если татуировки здесь иногда встречаются, хоть и не такие красивые, допустим, гуннские воины наносят на лицо, чтобы казаться еще безобразнее, то выживших после такого ранения в живот никто не видел. Особенно сильное впечатление шрам произвел на Гунимунда, даже подошел поближе, чтобы рассмотреть. Под молчаливыми взглядами я поплыл через реку классическим кролем, которому научили в мореходке. Думаю, так красиво и быстро плавать здесь тоже пока не умеют. Вода была прохладная, бодрящая. Она как бы вымывала из тела усталость.
Дома паромщиков не были ограждены, что в эту эпоху всеобщего страза всех перед всеми я видел впервые. Вшивеньких заборов и тех не было. Переправа нужна всем – это и есть наилучшая защита. Сразу нашлись покупатели на одежду гуннов, их кинжалы, седла и уздечки. Взамен я получил хлеб, молоко, яйца и товарное количество вяленой рыбы, груз легкий и наверняка у антов стоит дороже.
Остальные переправились на следующий день. Моня – первым. Пока переправлялся Фритигерн, иудей умудрился обменять двоих коней и раненого вола на четырех рабочих волов и вяленую рыбу в немалом количестве. Фритигерн тоже купил у них пару волов. Видимо, продажа волов – дополнительный приработок паромщиков. Тот самый фактор, который учел Моня, торгуясь со мной. Паромщики тоже в накладе не останутся – обменяют у кочевников каждого коня на три-четыре бычка, которых охолостят, превратив в волов, и продадут другому обозу.
11
Городище антов располагалось в месте слияния двух рек. С двух сторон его защищала вода, а с третьей – высокий вал с частоколом из бревен. Такое укрепление годится против всадников, но не против пехоты. Значит, боялись только кочевников. Базар начинался почти сразу за воротами. Дальше в центре стояли юрты, возле них разнообразные мастерские, в основном кузни, а вдоль берегов – жилые полуземлянки, крытые соломой. Одна юрта была выше и больше остальных, в ней жил вождь, который в день нашего приезда отсутствовал. Возле каждой полуземлянки был вырыт погреб, а на самом берегу стояла «черная» банька. Население смешанное, с преобладанием алан и славян. Первые жили в юртах, вторые – в полуземлянках. Только этим и различались, потому что внешне были очень похожи и говорили все на смеси аланского и славянского с добавлением латинских и греческих слов. В мастерских в основном работали рабы. Поскольку рабство здесь патриархальное, то они были как бы бесправными членами семьи, рода. На въезде в городище с каждой кибитки взяли налог, мешок соли. Что ты там еще везешь – никого не интересовало. У византийцев налог на любой ввозимый в империю или вывозимый товар составлял его десятую часть. Торговая площадь представляла из себя полосу от берега одной реки до берега другой, разделенную посередине дорогой от ворот к юртам и дальше. Обе стороны полосы предназначались для кибиток, арб и телег с товаром, которых до нашего прибытия было маловато, а на берегах торговали с лодок. Некоторые лодки были метров пять-шесть длинной. Лавок в чистом виде здесь не было, но в каждой мастерской можно было купить то, что она производит. Первым делом я купил безмен и гири, чтобы продавать товар в розницу и взвешивать оплату при крупных покупках. При оптовых закупках преобладал бартер, но иногда расплачивались серебром, реже золотом, которое считали на вес, будь это монеты или слитки.
Скифов по очереди я отправлял пасти волов за пределами городища, а второй помогал мне торговать. Чаще оставался Скилур. В отличие от меня и Палака, он умел зазывать покупателей, орал чуть ли не громче всех на рынке. Фритигерн сказал мне, по какой цене надо продавать и дал понять, что снижение их будет рассматриваться, как нежелание следовать назад в его обозе. Я сказал, что намек понял, постараюсь не подвести. Цены эти были раз в пять выше закупочных. Если и обратный груз принесет столько же… Теперь понятно было, зачем они перлись сюда, рисковали жизнью.
Первый день у меня оказался удачным. Сначала подошел купец-славянин с лодки и предложил обменять большую часть «серой» соли и всю вяленую рыбу на две бочки медовухи, три туеска меда, воск и меха, беличьи и куньи. Я подсчитал, поторговался для приличия и ударил по рукам. Заодно узнал от него, что эта река впадает в Днепр ниже порогов. Сейчас в двух местах надо перетаскивать лодки по мелководью, но в половодье сюда иногда добираются ромейские суда. Он рассказал, каким по счету от лимана является этот приток, хотя сам вниз по Днепру никогда не плавал, его городище находится выше порогов. Потом подошла богатая пожилая аланка, обвешанная блестящими побрякушками, как новогодняя елка. Ее сопровождали молодая служанка и два вооруженных телохранителя. Аланка, не торгуясь, купила рулон самой яркой дорогой ткани. Заплатила грубыми, без орнамента, серебряными браслетами на вес. Дальше подходил народ победнее, покупал «серую» соль, полностью игнорируя более чистую и дорогую, большую часть которой я получил от Мони. Хоть в чем-то, но провел меня иудей. Второй и третий день прошли намного хуже. Дешевая соль у меня вскоре кончилась. Дорогими тканями пока никто не интересовался. У конкурентов дела шли не лучше, но они не унывали, ждали новых лодок с севера.
Я оставил Скилура охранять товар, а сам отправился с арбалетом, рычагом и колчаном с болтами в район мастерских. С воровством здесь строго, пойманного разрывают лошадьми, так что скиф оставался скорее на случай залетного покупателя. Скилур уже научился торговать. Жаль, считать не умел, но что на что обменивать – знал. Здесь очень много металлов, черных и цветных. Где-то неподалеку добывают. И работа здесь стоила намного дешевле, чем в Херсоне, но мастера, особенно по тонкой работе, там лучше. Сейчас мне нужна не особо тонкая. Я решил заиметь несколько блёсен и новый арбалет. На руках его почти не ношу, потому что на охоту с ним не хожу, так что можно сделать потяжелее и помощнее. Меднику я объяснил, что мне нужны три рыбки разного размера, показав, какого именно, и с вертлюгами спереди и сзади; кусок проволоки на кольца; и катушка с ручкой, чтобы вращать ее на оси, которая под прямым углом крепилась к стойке, стоявшей в свою очередь на планке для крепления к удилищу. Ему, видимо, делали много странных заказов, поэтому не удивился. Изготовителю стрел я показал болт и дал заказ сделать три десятка точно таких. Наконечники приделать бронебойные, которые ему принесет кузнец. Я убедился, что кольчугу они пробивают не хуже, чем броню, так что заказывать еще и острые, «противокольчужные», нет смысла. Кожевнику заказал колчан по образу и подобию моего. Столяру – ложе арбалета. Лучнику – три тетивы нужной длинны. Первому кузнецу – стальной лук, но длиннее того, что у меня. Второму – рычаг. Третьему – три десятка бронебойных наконечников, которые отнести изготовителю стрел, и три крючка-тройника, которые отнести меднику. Со всеми договорился расплатиться солью, причем белой, которую соглашались брать по рыночной цене, хотя покупать ее за деньги не хотели. Или денег не имели.
На пятый день к вечеру из похода вернулся вождь этого городища. Он ехал на красивом вороном коне. Сзади вели второго, гнедого и более крупного, в броне из небольших железных пластин, нашитых на кожаную основу встык. На вожде был островерхий шлем с золотым орнаментом, чешуйчатый доспех поверх кольчуги. Ножны меча были с золотыми вставками. Его сопровождала дружина, тяжеловооруженная, с длинными копьями, на крупных, ухоженных лошадях, с заводными на привязи. Это их соплеменники, которые пошли дальше на запад, станут родоначальниками рыцарей. За дружиной ехали всадники победнее, которые охраняли длинный обоз из кибиток, нагруженных доверху добычей, толпу пленных, гуннов и вроде бы славян, причем преобладали женщины и дети, табун лошадей, большое стадо коров и быков и еще большую отару овец. Вся эта процессия, поднимая пыль, скрипела колесами, кричала, ржала, мычала, блеяла, пока не рассосалась по городищу, которое потом вздрогнуло от гульбы.
Скилур тоже каким-то образом оказались в числе приглашенных. Звал и меня, но я остался присматривать за арбой. Мало ли, что пьяным придет в голову?! Они ведь победители, удаль прет из всех отверстий. До половины ночи отовсюду раздавались пьяные крики, песни, звон оружия, стоны и плач. Несколько раз пьяные группками и поодиночке прохаживались по базару, но никого не обижали, наоборот, угощали чем-то хмельным, я так и не понял, чем.
Весь следующий день они делили добычу. Ночью опять пили. А утром, проспавшись, потянулись на базар обменивать то, что получили, на то, что хотели бы иметь. Первым ко мне подошел молодой воин с разбитой губой. Он еще не протрезвел.
– Медовуха? – показал он на две бочки на моей арбе.
– Да, – ответил я, хотя не собирался продавать их здесь. Но меня учили: если предлагают хорошую цену, продавай. И я назвал «хорошую» цену, ожидая, что ант сбросит ее до приемлемой.
Он не стал торговаться. Они вообще, за редким исключением, не торгуются. Устраивает цена – берет, нет – идет дальше. Этого цена не смутила. Золота у него не было вообще, серебра мало, поэтому предложил мне в обмен рабов по цене раз в десять ниже херсонских.
– Не доведу их до Херсона, охраны мало, – отклонил я.
С лошадьми, коровами и овцами я тоже не хотел связываться.
Тогда он немного подумал и предложил:
– А кибитку с двумя волами возьмешь?
От этого предложения я не смог отказаться. Мы ударили по рукам, и он сразу убежал, пообещав скоро вернуться. Только он исчез, появился другой любитель медовухи. У этого было серебро. Но я побоялся нарушать договор. Уже знал, что шестом веке к устным договорам относились намного ответственнее, а роль арбитражного суда выполнял меч. Решение выносилось без сложных разбирательств и делало ответчика короче на голову. Я предложил новому покупателю дорогую ткань, и он остался доволен двумя рулонами и оставил мне свое золото и серебро.
Кибитку с двумя волами первый покупатель привел в компании другого анта, видимо, ее владельца, с которым они как-то договорились. Погрузили обе бочки в кибитку, отвезли их, а потом ее привел мальчишка. Взрослым было некогда, пробовали медовуху. Видимо, анты тоже поучаствовали в создание русского этноса. Или это славяне повлияли и на них. Скилур выпряг волов и повел на пастбище. Он сказал, что животные молодые, долго будут служить. Оставалось поверить ему на слово, потому что в волах я не разбирался абсолютно.
Покупателей становилось всё больше. Я обменял еще три рулона дорогой ткани на меха и почти всю оставшуюся соль на мечи и топоры по цене железного лома и на три рулона льняной ткани. Покупатели ходили в сопровождении своего капитала – группы захваченных рабов, которых предлагали на обмен. Эти рабы несли и другой товар на продажу, изредка меха, но чаще плохое оружие или ношеные вещи. Очередной ант, пожилой мужчина, явно отменный рубака, шел в сопровождении молодой жены. Они схватились за рулон яркой дорогой материи, лежавшей на арбе, и потребовала:
– Хочу эту!
Ант предложил мне выбирать оплату из его рабов, шкур бобра и ношеной одежды. Ничего меня не заинтересовало. Рабы мне не нужны, ношеная одежды – тем более, а мех бобра, конечно, красивый, теплый, влагостойкий, но тяжелый, женщины его не любят. Я собирался отказаться, но наткнулся среди рабов на красивое родное русское личико, курносое и голубоглазое. Даже беда не портила его. Ей было лет пятнадцать, не больше, но в прореху рубахи проглядывала вполне сформировавшаяся сиська. Девушка держала за руку у локтя мужчину вдвое старше и похожего на нее. Наверное, отец. Почувствовав мой взгляд, мужской, энергетичный, она сразу подобралась, пригладила волосы и искоса посмотрела на меня, улыбнувшись кончиками губ. Прямо девица на дискотеке! Что значит инстинкт…
Ант перехватил мой взгляд и, хитро улыбаясь, сказал:
– Бери ее, красивая девка, – и он показал жестами, для чего она мне пригодится, причем двигал правым указательным пальцем внутрь сжатого кулака не сверху через кольцо большого и указательного левой руки, как делают русские, а снизу, скользя им по ладони.
– Этого мало, – сказал я.
Девушка сразу сникла, будто сказал, что некрасивая.
– Еще того мужика, что с ней, и все меха бобровые, – потребовал я.
Ант собирался возмущенно отказаться, но жена так на него глянула, что он сразу захлопнул рот. Она потянула с арбы рулон материи, а я показал жестом пленнику с мехами положить их на место рулона, а отцу и дочке подойти ко мне.
Девушка опять улыбнулась: все-таки красивая! А ее отец, когда понял, что больше не принадлежит анту, сказал ему заветное русское слово и еще одно, наверное, какое-то прилагательное. Я повторил его и спросил, что оно значит? Отец не понял меня. Ответила его дочка, показав, ухмыльнувшись, на Гарика. Ага, значит, собачий! И тут до меня дошло, что ант слышал оскорбление, но не прореагировал на него. Пленные прореагировали, а он нет. Никак. И это в присутствии женщины! То есть ант и его жена не понимали сакральный смысл русского мата, не славянское и не аланское это слово. А тот, кто матерился, не понимал по-старославянски.
Я спросил у девушки на старославянском, который она немного понимала:
– Из какого вы народа?
– Рось, – ответила она.
– А где жили? – спросил я.
– В лесу на берегу реки, – ответила девушка.
Более точный адрес трудно придумать.
– В каком направлении отсюда? – поинтересовался я.
Она пожала плечами, потом перевела вопрос отцу. Тот посмотрел на солнце и показал на север.
– Долго шли? – спросил я.
Она показала пять пальцев и сказала, что больше. Видимо, считать умеет только до пяти – столько пальцем на одной руке. До того, что рук у нее две, еще не доучилась.
Значит, Полтавская область, или Сумская, или даже Курская. Однако! Они враги пришельцев аланов и славян и, судя по одежде и месту постоянного жительства, беднота, следовательно, коренное население. Да и самоназвание похожее. При этом старославянский им не родной язык, но матерятся чисто по-русски. Ладно, пусть этот вопрос останется историкам, чтобы было из чего выкроить докторскую диссертацию.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Ална, – ответила девушка и, показав на отца, назвала его имя: – Семерий.
Я назвал свои полное и короткое имена и сказал:
– Тебя буду называть Алёна, а его Семён.
Я дал им кувшин купленного утром молока и по лепешке. Отец, откусив солидный шмат лепешки, отпил из кувшина первым, передал его дочери. Она откусила лепешки поменьше, но тоже порядочный кусман, запила, вернула кувшин отцу. Так, передавая кувшин, добили молоко и съели лепешки.
Вернулся Скилур с вязанкой валежника для костра и двумя подстреленными из лука кряквами. Палаку на пастбище скучно, вот он и стреляет их. Сам печет на костре и нам передает. Дичи тут валом. В двадцать первом веке я такое количество видел только в Заполярье, на море Лаптевых, в двух днях хода от порта. Там были стаи по несколько сот уток. Они так отъедались за короткое лето, что не могли взлететь выше трех-четырех метров над водой. Мы стреляли их с моторной лодки, на ходу, целясь не в отдельную птицу, а в их скопление. Два дуплета из трех ружей – и моторка полная. Правда, мясо тех уток сильно воняло рыбой, а эти были очень вкусные.
– Возьми с собой Семена, наберете еще валежника для бани, – приказал я.
– А если он сбежит в лесу? – скиф не любил лес, плохо в нем ориентировался.
– Пусть бежит. Он не раб. Они из моего народа, я выкупил их из плена, – объяснил я.
– Скифы тоже выкупают своих, – торжественно произнес Скилур.
Я показал Семену, чтобы шел со скифом. Я был уверен, что без дочери он не убежит. Не похож на подонка. Алене дал задание общипать и сварить уток. Когда она обработала их, заложила в котелок и повесила на огонь, дал ей рулон льняной ткани, чтобы сшила себе и отцу по новой рубахе. Хватит сиськами светить, вгонять Скилура в желание.
Скиф и рос вернулись примерно через час с двумя охапками валежника, связанными веревками. Он нужен был, чтобы протопить по-черному баню. Система была простая: платишь хозяину щепотку соли – и баня на весь день твоя, только сам топи ее и носи воду. Чем после обеда и занялись Скилур и Семен.
Мы с Аленой мылись первыми. В баню больше двух человек все равно не влезет. Она абсолютно не стыдилась своего тела. Сказывалось незнание христианских забобонов. И с мылом раньше не встречалась. Я сказал, чтобы легла на лавку, намылил ее. Кожа шелковистая, упругая. Сосочки сразу набухли. Когда я провел влажной рукой по клитору, негромко пискнула. Я ввел палец по влагалище. Целка. Смыв с нее мыло теплой водой, опять разложил на лавке, но теперь уже с другой целью. Я умею завести женщину, умею сделать так, что даже боль будет сладка. Как сказала одна из моих любовниц, двадцатитрехлетняя, которая только подо мной нашла дорогу в рай, пятидесятилетние мужчины – самые опасные: они уже всё знают и умеют и еще могут. Алене тоже понравилось. Потом мы с ней окунулись в реке, попарились еще раз и уступили место Семену и Скилуру. Мыло я им не оставил, перебьются. Когда расходились с ними, отец всячески отводил взгляд от дочери. Догадался по ее лицу, что произошло в бане, и теперь отрывал ее от сердца. Она же, одетая в новую льняную рубаху, льнула ко мне, что-то щебеча на родном языке. Баба готова влюбиться в первого, кто обратит на нее внимание. Проблемы начинаются, если с ним неприятно или если он не один запал на нее. Алене понравилось, а выбора у нее не было.
Утром я, вспомнив традицию скандинавов, седлал ей «утренний подарок» – бронзовые сережки, валявшиеся без дела на дне моей сумки. Алена очень обрадовалась, но показала, что ей еще что-то надо, тоже из бронзы. Оказалось, височные кольца, которые здесь носят многие женщины, но не девушки. То есть, знак повышения статуса до жены. И железные ножницы, потому что кроить ножом, как вчера, ей трудно. Кольца она выбирала долго, остановилась на спиральных. Крепились они к бронзовому обручу, которым удерживалось на голове что-то типа косынки. Пришлось купить и обруч и косынку. И то, и другое Алена выбирала чуть меньше, чем кольца. Зато с ножницами определилась быстро. Потом я зашел за своими заказами, расплатился и забрал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?