Текст книги "Могикане Парижа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mogikane-parizha-65055.jpg)
Автор книги: Александр Дюма
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 17 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
XI. Бурная ночь
Около одиннадцати часов следующего утра Камилл подошел к двери Кармелиты и в раздумье остановился. Он размышлял о трудности, вернее, даже невозможности исполнить дело, которое задумал.
Он хорошо знал Кармелиту, знал, что ее целомудрие непоколебимо. Следовательно, чтобы победить ее, нужно было употребить прием, выходящий из ряда обыкновенных ухаживаний.
Вся сила Камилла заключалась в его поразительной ловкости. Он давно изучал характер Кармелиты, как генерал изучает неприятельский лагерь.
Как же нужно было приступить к делу? Следовало ли, по примеру Малерба, вести правильную осаду, т. е. окружить Кармелиту неотступным ухаживанием или нужно было овладеть ею силой, делая беспрестанные при ступы и нападения?
Нет, вся военная наука не привела бы ни к чему!
Победить можно было только неожиданностью, хитростью. Камилл остановился на последнем и решил терпеливо ждать удобного случая.
Он вошел.
Кармелита плохо спала ночь и много плакала. Она приняла Камилла холодно. Подобная встреча входила в расчет Камилла.
С этого дня он начал обуздывать свой веселый и легкий характер и выказал при этом такую силу воли, на которую его даже нельзя было считать способным. Благодаря постоянному наблюдению за собой он стал казаться даже человеком серьезным и положительным.
Цель, которую он при этом преследовал, весьма понятна. Ему хотелось изгладить из сердца Кармелиты последние воспоминания об отсутствующем друге. А для этого было необходимо сначала по возможности заменить его, походить на него даже характером.
Кармелита наивно предполагала, что причиной подобного превращения были частично сожаление об отъезде Коломбо, частично любовь к ней. Ее самолюбие было польщено тем, что молодой человек единственно из надежды понравиться ей перерабатывал свой характер и изменял свои привычки.
Но все это было лишь маской, которую он надел для того, чтобы увлечь девушку. Он любил ее.
Слова эти не имели для него того же значения, какое признавал за ними Коломбо.
Бретонец любил всеми силами души, а Камилл всеми силами своей фантазии, которая на этот раз разыгралась сильнее, чем когда-либо.
До сих пор он встречался только с женщинами, победы над которыми давались легко, и упорство Кармелиты только раздражало его. Чтобы победить ее, он пускал в ход все уловки своего ума и был уверен, что старается победить ее, внемля исключительно голосу сердца.
Если бы Кармелита вместо того, чтобы восхищаться изменением характера, которое приписывала своему влиянию, заставила Камилла остаться при его естественных достоинствах и недостатках, то, может быть, и сделала бы из него, в силу любви его к ней, человека честного и доброго. Между тем, позволяя ему обманывать себя, она поощряла его во лжи и лицемерии.
В результате оказывалось, что Камилл с каждым днем ближе и ближе подходил к своей цели. Его слова: «Коломбо уехал оттого, что я вас люблю» избавили его от всякого признания, а Кармелиту от необходимости ответить.
Коломбо предоставил Камиллу свободу действовать, следовательно, он этим самым как бы отказывался от Кармелиты.
Оставалось только узнать, могла ли Кармелита полюбить Камилла?
Молодой человек обладал блеском колибри и гибкостью змеи. Он ни разу не сказал девушке: «Хотите быть моей?», но он постоянно повторял: «Когда вы будете моей женой…» Часто и красноречиво рисовал он девушке заманчивые картины жизни вдвоем.
Однажды она ответила ему, улыбаясь:
– Это все мечты, Камилл!
Молодой человек прижал ее к своему сердцу и воскликнул:
– Нет, Кармелита, это действительность!
С этого дня Камилл понял, что девушка в его власти, но продолжал быть почтительным, скромным и серьезным. С Кармелитой нужно было поступать осторожно: малейшая оплошность могла положить конец всем надеждам Камилла. И он терпеливо ждал благоприятного случая.
Один раз вечером они спустились в тот самый сад, где три месяца перед тем Коломбо провел с Кармелитой часть ночи.
Вечер был удушливый.
Молнии, предсказывавшие страшную грозу, пересекали небо с запада на восток.
Завянувшие цветы и съежившиеся листья напрасно молили небо о дожде.
Молодые люди испытывали также влияние этой электрической атмосферы. Казалось, жизнь покинула их, и они, как цветы, звери и как вся природа вообще, жаждали освежающего дождя.
Камилл, привыкший к тропической жаре своей страны, не потерял сознания и, заметив летаргическое оцепенение и мечтательную сонливость девушки, понял, что так давно ожидаемый момент наконец настал.
Как песнь кормилицы убаюкивает обыкновенно ребенка, так и влюбленные речи Камилла усыпляли Кармелиту магнетическим сном, самым глубоким, самым опасным сном, противиться которому невозможно.
Так коршун, постепенно уменьшая круги своего поле та, парализует жаворонка, которого наметил.
Так змея околдовывает птицу, заставляя ее спускаться с ветки на ветку прямо в ее открытую пасть.
Не так смотрел Коломбо на Кармелиту в ту чудную весеннюю ночь, которую они провели вместе в том же саду и под теми же кустами сирени. Между обеими ночами и обоими молодыми людьми была такая же разница, как между весной и летом.
Тогда, действительно, свежая, молодая, стыдливая весна едва осмеливалась распустить свои почки. Теперь могучее и жгучее лето всюду разбрасывало свои цветы.
Тогда была пора детства с его нерешительностью, замешательством и страхами. Теперь наступила юность со своим блеском, смущением и заносчивостью. Во время весеннего дня, который предшествовал той ночи, когда Кармелита гуляла с Коломбо, так же гремел гром, жизнь так же как будто приостановилась, но разразился дождь и растительный мир был спасен от смерти.
В эту же летнюю знойную ночь цветы напрасно молили о дожде, листья осыпались, цветы увядали, растения погибали.
Девушке также пришлось склонить голову под гнетом этой насыщенной электричеством атмосферы и, за неимением живительной росы, упиваться невыразимыми сладостями любви.
В эту ночь бедная Кармелита один за другим обрывала лепестки своего венка невинности, и ее ангел-хранитель, сгорая от стыда, улетел на небо.
Когда она вернулась в свою комнату, взгляд ее упал на прелестный розан: он весь съежился от грозы. Кармелита подошла к нему; щеки ее пылали и были мокры от слез. Она сорвала все бывшие на кусте цветы и бутоны, положила их в белую кисею и спрятала в один из ящиков комода.
XII. Человек предполагает
Убедившись, что Кармелита в его руках, Камилл стал таким же, как был до того. Раз цель достигнута, к чему продолжать?
Все-таки он продолжал смягчать слишком резкие черты своего характера и, вообще, старался нравиться девушке.
Посреди радостей любви Кармелита совершенно забыла о прежних проказах и о легкомыслии молодого американца. Казалось, часы, проводимые ею с Камиллом, никогда не прекратятся и, благодаря ее вере в Камилла и ее самообладанию, она никогда не думала о будущем.
Она считала себя неограниченной повелительницей молодого человека; он исполнял малейшие ее желания и слушался ее беспрекословно.
Заметив однажды двусмысленный взгляд одного из со седей, Кармелита сейчас же сообщила об этом Камиллу, и он предложил ей немедленно переехать. Кармелита согласилась.
Тогда они начали соображать, в какой квартал им переезжать.
Камилл хотел поселиться в самом богатом квартале, на шоссе д’Антен, где бы у них была масса соседей, которых они сейчас избегали. Тут снова проявилась одна из черт характера Камилла: для удовлетворения своей гордости он не прочь был поселиться в самом богатом квартале, чтобы показать всему Парижу, какой красавицей он обладал.
Кармелита, однако, не объясняя себе намерений Камилла, понимала, что истинное счастье всегда ищет уединения, и потому просила Камилла не нанимать квартиры в шумном месте, а поселиться где-нибудь в окрестностях Парижа.
Камилл, на которого Кармелита имела огромное и благотворное влияние, согласился, и они отправились выбирать укромный уголок, где бы не было соседей.
Увы! Кто из нас, бедных мечтателей, не создавал чудного плана: построить свое гнездышко где-нибудь в тени и в уединении, куда бы не проникал человеческий голос и не нарушал покоя?
А Камилл и Кармелита привели эту мечту в исполнение. В одно воскресенье они отправились по разным дорогам и сошлись у границы Медона, откуда продолжали путь рука об руку.
День был прелестный: небо ясное, луга переливались тысячами цветов, с деревьев, стоявших по бокам дороги, осыпались первые пожелтевшие листья, так что молодые люди как бы проходили под триумфальной аркой. При рода щедро награждает подобными праздниками влюбленных: скромная и услужливая сообщница, она дает им полную и неограниченную власть.
Так шли они по полям в Медон, вызывая на пути своем всеобщий восторг. Старые, глядя на них, с сожалением вспоминали о счастливом прошлом; молодые с радостью думали об ожидающем их будущем.
Действительно, это была пара, достойная внимания: оба молодые, влюбленные и красивые; Камилл с гордостью во взгляде, взор Кармелиты, наоборот, был меланхоличен.
Наконец, они пришли в Медон, но он показался им слишком населенным.
Какова была радость Кармелиты, когда в новом их домике она увидела свой розовый куст.
Не зная тайной причины, привязывавшей так Кармелиту к розану, Камилл желал доставить ей удовольствие и велел одному из комиссионеров отправиться по кратчайшей дороге, тогда как он и Кармелита шли по самому длинному пути; так что розовый куст был на месте раньше их прихода.
Поцеловав дорогой ей розан, Кармелита перенесла его в свою комнату и продолжала осматривать остальное помещение.
Это был прелестный домик, выстроенный наподобие полевых построек времен Марии-Антуанетты. Он был вы строен из земли, кирпичей и необструганных бревен, вокруг него вился виноград, плющ и жасмин; все эти было создано случаем, фантазией.
Внизу помещались передняя, зал, столовая и кухня. Внутренняя лестница вела на террасу, которая, обтянутая полотном, могла служить летней столовой. Снаружи лестница, перила которой были обвиты гигантскими листьями кирказона, вела в две спальни и две уборные. Две комнаты для прислуги дополняли это гнездышко, почти совершенно скрытое в листьях, во мху и цветах.
Посреди сада возвышалось легкое и изящное строение.
– Ах, какой красивый флигель, – сказала Кармели та. – Что мы сделаем из него?
– Здесь поселится Коломбо, – спокойно ответил Камилл.
Девушка отвернулась: она чувствовала, что покраснела.
Понятно, Камилл не раз повторял имя своего друга, но, казалось, это имя навсегда осталось в самой глубине сердца Кармелиты, и она ни за что не решилась бы произнести его. Еще никогда тень обманутого друга не выступала так ярко во всем блеске своей честности.
И Камилл, так жестоко обманув своего друга, собирался еще сделать его свидетелем их счастья!
Не зная всей глубины любви к ней и потому не пони мая, какую громадную жертву Коломбо принес другу, Кармелита все-таки сознавала, что было бы жестоко сделать его очевидцем ее любви к другу.
– Коломбо? – повторяла она нетвердым голосом, – не сказали ли вы мне, Камилл, что он уехал оттого, что вы любите меня?
– Конечно, – отвечал Камилл.
– Раз он уехал, – продолжала девушка, – потому именно, что вы любите меня, значит, и он любит меня.
– Ну, да, – подтвердил Камилл, – разумеется, он любит тебя, милый друг. Но ты знаешь, разлука сглаживает многое. Если он был немного сумрачен, глядя на возникавшую нашу любовь, неужели его дружба к нам не сделает дорогим для него наше настоящее счастье?
Кармелита вздохнула. Разлука изглаживает многие впечатления… Так, значит, думала она, если и Камилл отлучится, многое будет забыто!
Она в задумчивости поднялась в свою комнату.
Эта комната, как две капли воды, походила на комнату Кармелиты на улице Сен-Жак. Камилл меблировал ее точь-в-точь так же: те же белые занавеси, то же розовое одеяло.
Любовники провели тут весь сентябрь; они вставали с тем, чтобы заботиться друг о друге, и ложились с надеждой увидать друг друга во сне. Ни одна минута не проходила у них даром: она казалась созданной исключительно для них.
Они решительно забыли о существовании Парижа, улицы Св. Якова, вообще всего мира и, можно бы сказать, почти забыли Коломбо, если бы мы не могли спросить у Кармелиты отчета о тех вздохах, которые вырывались у нее, когда она закрывала глаза и проводила рукой по лбу.
И в отношении самых необходимых вещей, и в отношении людей они были в равной степени беспечны: им недоставало многих нот, некоторые принадлежности туалета требовали обновления, одним словом, были тысячи предлогов для поездки в Париж, но им было так хорошо в домике в Медоне, что они не решались покинуть его.
Снова показаться на улице Св. Якова, снова войти в дом, откуда, казалось, было взято все, и где, между тем, было забыто столько необходимых вещей, снова дать пищу насмешкам соседей – все это было слишком тяжело для Кармелиты.
Недели две переносили они еще нехватку тех вещей, отсутствие которых сначала и не замечали, но которые, неизвестно почему, с каждым днем становились все необходимее.
Раз вечером они сделали список всего необходимого и решили, что на следующий день Камилл отправится в Париж и купит там или принесет из старой квартиры все, чего недоставало в Медоне.
Камилл возвращался раз десять, наконец уехал. Кармелита следила за ним глазами, пока он был виден. Камилл, со своей стороны, посылал ей бессчетные поцелуи и махал платком. Наконец он исчез за поворотом.
Камилл должен был сесть в первый попавшийся омнибус и часам к двум пополудни вернуться домой.
Мы не станем восхищаться любовью Камилла, мы уже достаточно откровенно не раз высказывались о характере креола, чтобы не иметь подозрений, но провидение уже слишком зло посмеялось над Камиллом.
Едва отошел он шагов на двести от Ба-Медона, как увидел вдали двух черных ослов, на которых сидели верхом две девушки в белых платьях.
XIII. Если обедать, то, конечно, в Париже
Заметив их, Камилл удвоил шаги и уже нагонял их, когда одна из них, случайно обернувшись, остановила своего осла и сделала знак своей подруге сделать то же самое. Камилл заметил это, еще ускорил шаги и через несколько секунд поравнялся с ними. Тогда одна из них встала на стремена, бросила поводья на шею ослу и, рискуя упасть, бросилась в объятия Камилла и крепко поцеловала его.
– О Шант-Лиля, княгиня де Ванвр! – воскликнул Камилл.
– Наконец-то это ты, неблагодарный! – сказала девушка. – Сколько времени я разыскиваю тебя!
– Ты разыскивала меня, княгиня? – спросил Камилл.
– По горам и по долам! И сюда я приехала с тем же намерением.
– Как и я, – сказал Камилл, – я пришел сюда исключительно для того, чтобы отыскать тебя.
– Хорошо, – сказала Шант-Лиля, целуя его еще раз, – Мы встретились, и нам нечего больше разыскивать друг друга… Поцелуемся и не будем больше говорить об этом.
– Не будем больше толковать и поцелуемся, – сказал Камилл, исполняя приказание.
– Кстати… – сказала Шант-Лиля.
– Что?.. Разве мы еще мало нацеловались? – прервал ее Камилл.
– Нет, совсем не то… Позволь мне познакомить тебя с моим ближайшим другом, мадемуазель Пакереттой, графиней де Батуар. Я думаю, совершенно излишне объяснять тебе, что имя ее Пакеретта, а графиня де Батуар…
– Ее титул… Разумеется! Но как ее фамилия?
– Попросту ее зовут Коломбье, – ответила красавица прачка.
– Прибавь, что так называют ее губки, так как любовный шепот не выходит никогда из уст более розовых и свежих.
Щеки Пакеретты мгновенно покраснели, и она собиралась уже опустить глаза, когда княгиня заставила ее устремить их на Камилла, представляя его своей первой фрейлине.
– Господин Камилл де Розан, американский дворянин, – сказала Шант-Лиля. – У него миллионы на Антильских островах и, как ты, наверно, уже успела заметить, полные карманы шутих.
Княгиня де Ванвр называла шутихами остроты, которыми Камилл имел обыкновение пересыпать свой разговор.
– Сознайтесь по совести, куда вы ехали? – спросил Камилл.
– Ведь я тебе сказала! – недовольно воскликнула княгиня. – Мы разыскиваем тебя. Не правда ли, Пакеретта?
– Разумеется, мы ни за чем другим и не ехали, – ответила графиня.
– Как же случилось, – спросил Камилл, – что сегодня вторник, и вы не в вашем водяном замке, пре лестные наяды? Уж не высушило ли по неосторожности солнце ваш замок?
– У нас пересохло во рту, милостивый государь, – ответила Шант-Лиля, щелкая языком. – Если вы действительно такой любезный кавалер, как говорят, вы сей час же отыщете нам уголок, где бы мы могли съесть молока и выпить хлеба…
– Княгиня! – воскликнул Камилл.
– Хорошо! Я сказала обратное тому, что следовало сказать, но я до того устала, что потеряла способность рассуждать.
– Бегу на розыски! – воскликнул Камилл, отправляясь в путь.
Но Шант-Лиля удержала его за край одежды.
– Нет, с княгиней де Ванвр так не поступают, господин Рюжьери! – крикнула она.
– В чем дело, царица моего сердца?
– Она боится, что вы не вернетесь, – ответила Пакеретта, – а нам ведь очень хочется пить.
– Ты сказала правду, Пакеретта, – заметила Шант-Лиля, продолжая держать Камилла за платье.
– Я, княгиня? – воскликнул молодой человек. – Я брошу тебя, я убегу, когда ты посылаешь меня за едой? С кем жила ты с тех пор, как мы расстались, моя милая? Как! Шесть недель разлуки изменили тебя до того, что ты не веришь более в честность де Розана, американского дворянина? Я не узнаю тебя, царица души моей, мне подменили мою Шант-Лиля!
И Камилл поднял в отчаянии руки к небу.
– Ну хорошо, ступай вперед! – сказала она, выпуская из рук фалды сюртука. – Впрочем, нет, – прибавила она, спохватившись. – Было бы жестоко заставить тебя прогуляться два раза по такой жаре, отправимся на розыски вместе. Только постарайся найти моего осла: не знаю, куда он девался, пока мы тут разговаривали. Я дала слово хозяину беречь его.
Осел, действительно, исчез. Напрасно смотрели они на луга, бывшие по обеим сторонам дороги: нигде не было его видно. После продолжительных розысков его наконец, нашли: он улегся в овраге и спал там в тени. Его разбуди ли, и он с покорностью, на которую не все люди способны, подставил княгине свою спину, графиня де Батуар уступила своего осла Камиллу, а сама села вместе с Шант-Лиля. Тогда веселый караван двинулся в путь на розыски фермы, трактира или мельницы.
Поля огласились их смехом. Птицы, принимая их за своих братьев, не пугались их; это странствующее трио напоминало три первые воскресенья мая, это были три воплощения весны.
Камилл уже раньше спрашивал, как случилось, что во вторник обе девушки встретились на дороге из Парижа в Медон вместо того, чтобы складывать в прачечной рубашки. Шант-Лиля уступила слово Пакеретте, которая и сообщила, что в этот вторник был праздник у их хозяйки, и они отправились в путь с единственной целью – разыскать американца.
– Но отчего, – не понял Камилл, – я встретил вас именно на этой дороге, а не на другой?
– Во-первых, – ответила княгиня, – я искала тебя по всем дорогам, но мне сказали, что ты живешь в Ба-Медоне.
– Кто же сказал тебе это? – спросил Камилл.
– Все соседи!
– Ну, княгиня, – сказал Камилл, вполне овладев со бою, – соседи обманули тебя, посмеялись над тобой, моя милая.
– Не может быть!
– Так же может быть, как то, что я вижу вдали мельницу, о которой мы мечтали.
Действительно, на горизонте виднелась мельница.
– Если соседи обманули меня, что могло легко случиться, отчего же я встретила тебя именно на дороге в Медон? – спросила Шант-Лиля с легковерием, свойственным гризеткам.
Камилл пожал плечами, как бы желая сказать: «Ты не догадываешься?»
Шант-Лиля поняла это движение.
– Нет, не догадываюсь, – сказала она.
– Между тем, нет ничего проще, – ответил Камилл. – Мой нотариус живет в Медоне, и я ходил к нему за деньгами. Слышишь?
И, ударив по карманам жилета, он зазвенел золотыми, взятыми для покупок.
– Это правда, – сказала княгиня, убежденная звоном монет, – я тебе верю. Ты должен показать мне своего нотариуса… Мне хотелось бы увидать одного из них: они, говорят, очень интересны.
– Еще интереснее, чем это говорят.
Они подъезжали к мельнице, и мысли девушки приняли другое направление.
В прежнее время мельницы служили прелестной целью прогулок; там можно было достать молока, хлеба. Подобные прогулки доставляли истинное и невинное наслаждение, недоступное для высших классов общества.
Трое молодых людей, привязав своих ослов, вошли на мельницу, где им подали горячий хлеб и холодное молоко. Камилл усердно принялся за еду, тогда как княгиня, едва попробовав хлеба, воскликнула:
– О, как мы глупы, что сидим тут и едим хлеб!
– Княгиня, – прервал ее Камилл, – говори, пожалуй ста, в единственном числе.
– О! как ты глупо делаешь, что ешь хлеб!
– Браво! – воскликнул Камилл. – Это уже не шути ха, а целая ракета! Ну, скажи, почему я глуп?
– Да потому что теперь 3 часа пополудни, и мы ис портим аппетит к великолепному обеду, которым, на деюсь, нас угостит господин Камилл де Розан, американский дворянин.
– Все, чего ты только пожелаешь, княгиня; но не здесь, мои пастушки.
– А где же?
– Разумеется, в Париже! Деревня возбуждает аппетит, но она не может удовлетворить его. Мы пообедаем в Париже, у Вефура, что будет очень интересно, даже интереснее нотариусов, так как у Вефура вы едите, а у нотариуса вас едят!
– О, Пакеретта! Надеюсь, ты не будешь в претен зии. К Вефуру!
– В путь, мои дети, – сказал Камилл. – Предупреж даю вас, что мне нужно сделать еще несколько покупок до обеда.
– Для дам? – спросила Шант-Лиля, ущипнув руку Камилла до крови.
– Для дам? Да разве я знаком с дамами?
– А за кого же вы меня считаете, сударь? – сказала Шант-Лиля, выпрямляясь с комической важностью.
– Тебя, княгиня, – ответил молодой человек, целуя ее, – тебя я считаю самой красивой, самой свежей и самой умной прачкой, которая когда-либо существовала.
Пустой извозчик проезжал мимо мельницы; его остановили, сели на него и приказали ехать в Париж к Вефуру, а ослов отправили с мальчиком к их хозяину.
О покупках не было и речи, по крайней мере, в этот день.
За десертом, когда земляника была уже съедена, кофе выпит, а ликер уже начат, Пакеретта Коломбье, роль которой между молодыми людьми становилась очень затруднительной, вдруг вспомнила, что ее дядя, старый солдат, ждал ее для перевязки ран. Она ушла и оставила их наедине.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?