Текст книги "Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере"

Гендер и сексуальность

8. Сексуальность и характер

Фрейдовская теория сексуальности, впервые опубликованная в начале нынешнего века, бросила вызов поколению, по-прежнему непоколебимо верившему в сексуальные табу Викторианской эпохи. Фрейд показал, что стигматизация секса, результатом которой становится развитие чувства вины, способствует возникновению неврозов. Кроме того, он продемонстрировал, что отклонения от так называемого нормального сексуального поведения суть не случайные колебания, а элемент нормального полового развития от младенчества к юности и что сексуальные аберрации у взрослых представляют собой следы более ранних сексуальных девиаций, что их следует рассматривать как невротические симптомы, а не осуждать как моральные недостатки.

Ввиду того, что Фрейд и его школа сделали сексуальность фокальной точкой своей психологической теории, тем более удивительно, что вплоть до самого отчета Кинси, опубликованного в 1948 году, никаких масштабных исследований сексуального поведения психоаналитиками не предпринималось. Можно было бы представить, что все специалисты встретят эту публикацию с большим энтузиазмом как отчет о фактах, подтверждающих общее направление движения психоаналитической точки зрения, пусть даже в нем говорится лишь о манифестном поведении и не обсуждается проблема бессознательных мотиваций и характера. Однако, вопреки такому ожиданию, отчет Кинси вызвал недружелюбную критику некоторого числа психоаналитиков (надеюсь, что только меньшинства). Одно из замечаний, например, даже подразумевает, что Кинси никак не мог раздобыть столь обильные данные за такое короткое время, ведь другим психоаналитикам приходится, напротив, прилагать огромные усилия, чтобы собрать сравнительные данные об одном человеке даже после многочисленных бесед. Такой аргумент, конечно, всегда можно использовать в ситуации, когда одному исследователю что-то удалось лучше, чем предшественникам, но очевидно, что его нельзя считать серьезной критикой.

Рассматривая значимость отчета Кинси с психоаналитической точки зрения, мы должны прежде всего обсудить, каковы теоретические различия среди психоаналитических школ по вопросу роли пола в человеческом поведении. Фрейд и его последователи считали, что источник энергии человеческого поведения во многом является сексуальным. Существовало предположение, что нормальное развитие либидо может быть замедлено или искажено влиянием факторов окружающей среды, особенно в раннем детстве, и что своеобразие поведения и характера взрослого человека коренится в особенностях его сексуальных желаний и целей. Характеристики сексуальной жизни человека считались показательными для всей его совокупной личности.

В качестве примера можно взять те же садистские устремления. Фрейд предположил, что в определенный период развития ребенка садистские позывы становятся частью его сексуальных устремлений. Если эта ранняя фаза сексуального развития человека продолжит преобладать в сексуальной жизни, то во взрослом возрасте разовьется садизм – либо как сексуальное извращение, либо как структура характера, в которой главенствующую роль будет играть желание подавлять, унижать своих собратьев и доминировать над ними.

Еще одной иллюстрацией является «оральное желание». Фрейд полагал, что до того, как сексуальное влечение фокусируется на гениталиях, оно находит выражение более рассеянными способами через другие участки тела. С такой точки зрения младенец характеризуется преобладанием либидиозного удовольствия, связанного со ртом и функциями приема пищи и питья. Если на данной фазе сексуальной организации произойдет фиксация, поведение уже взрослого человека будет все еще определяться этим скрытым оральным желанием. Такой человек будет склонен «кормиться» и искать поддержки у окружающих, зависеть от них, желать их заботы и оставаться по большей части пассивным.

Предположение Фрейда заключается в том, что установка человека по отношению к другим людям является сублимацией (или «формированием реакции» против) тех сексуальных стремлений, которые доминируют в его личности; что эмоциональная адаптация индивидуума и то, как он налаживает межличностные отношения, определяется именно конкретной сексуальной адаптацией.

Фрейд попытался объяснить динамическую природу черт характера, объединив свою характерологию с теорией либидо. В традициях материалистического мышления, которое преобладало в естественных науках конца девятнадцатого века, полагавшего, что энергия является субстанциальной, а не релятивистской концепцией, Фрейд верил, что сексуальное влечение – это источник энергии формирования характера. С помощью ряда сложных и блестящих предположений он объяснил различные черты характера как «сублимации» (или «реактивные образования» против) различных форм сексуального влечения. Он истолковал динамическую природу черт характера как выражение их либидозного источника.

Развитие психоаналитической теории привело, параллельно с развитием естественных наук, подчеркивавших динамические взаимосвязи, к появлению новой концепции, которая основывалась на отношении человека к другим, к природе и к самому себе, к отказу от старой концепции изолированного индивидуума, «человека психологического». Эта концепция была весьма толково сформулирована Г. С. Салливаном[66]66
  Г. С. Салливан – американский психоаналитик, основоположник интерперсонального (межличностного) психоанализа. – Примеч. ред.


[Закрыть] в определении психоанализа как «исследования межличностных отношений» (см. Sullivan 1940 и 1945). Межличностные отношения, которые Фрейд полагал результатом различных форм полового влечения, здесь считаются фактором, определяющим сексуальные устремления. Согласно такой позиции, не характер определяется сексуальным поведением, а сексуальное поведение определяется характером.

Понять эту «релятивистскую» концепцию помогут несколько иллюстраций. Если доминирующей чертой характера человека является склонность к манипуляции другими людьми как «вещами», которые можно использовать в собственных целях (см. мое описание «рыночной ориентации», Fromm 1947а), его сексуальная установка будет соответствовать этой черте характера. Такой человек воспринимает других как средство удовлетворения своих сексуальных потребностей и в лучшем случае действует по принципу «честной игры», обмена, при котором ни один из партнеров не отдает больше, чем получает. При такой ориентации характера сексуальные отношения переживаются как справедливый обмен, а не как близкая связь и любовь.

Авторитарный характер, чье отношение к другим определяется стремлением к власти и доминированию, проявляет те же самые характеристики и в своей сексуальной установке – начиная от полного пренебрежения к сексуальному партнеру и заканчивая удовольствием от причинения физической или эмоциональной боли. У человека податливого, с другой стороны, чертой характера, определяющей его сексуальное поведение, является мазохистская тенденция страдать и подчиняться, что часто приводит к импотенции и фригидности.

Описанные мною сейчас ориентации характера показывают, как сексуальные отклонения выводятся из структуры характера человека. Покупка «любви», садистские и мазохистские перверсии определяются доминирующими чертами в характере точно так же, как счастливые сексуальные отношения основываются на способности любить. У продуктивного человека, способного рассматривать связь с другим не с точки зрения «покупки» или завоевания и поражения, а с точки зрения равенства и взаимного уважения, сексуальное желание является выражением и реализацией любви.

Тот факт, что сексуальное поведение определяется характером, не противоречит тому, что само половое влечение коренится в химии нашего тела. Это влечение лежит в основе всех форм сексуального поведения, и лишь конкретный способ его удовлетворения, а не само оно, определяется структурой характера, взаимосвязью конкретного человека с миром.

Сексуальное поведение человека является одним из наиболее надежных ключей к пониманию характера. В отличие почти от любой другой деятельности, сексуальная активность по самой своей природе является интимной, следовательно, менее опирается на схемы и в большей степени отражает своеобразие индивидуума. Кроме того, интенсивность сексуального желания делает сексуальное поведение человека менее подвластным его собственному контролю.

Таким образом, пусть фрейдовское описание связи между сексуальным поведением и характером остается значимым по сей день, мы предлагаем ей иное объяснение. Как часто случается в истории научной мысли, путь к углублению теоретического понимания следует искать не в отрицании старой теории, а в новой ее интерпретации. По нашему мнению, сексуальное поведение является не источником, а продуктом структуры характера человека. Таким образом, отчет Кинси с его обилием данных о сексуальном поведении представляет собой бесценный источник информации для всякого, кто изучает социальную психологию и, в частности, психологию характеров.

Долгие века сексуальность носила стигму морально отрицательного или в лучшем случае нейтрального явления – если была санкционирована таинством брака. Любая сексуальная активность, не имеющая целью продолжение рода, а в особенности все сексуальные отклонения, считалась безнравственной. Общепринятое убеждение, лежащее в основе такой установки, гласило, что человеческая плоть есть источник соблазна и что добродетели можно достичь лишь подавлением инстинктивных потребностей.

В начале нашего века против этих моральных концепций поднялся бунт, подогреваемый трудами таких ученых, как Фрейд и Хэвлок Эллис[67]67
  Хэвлок (тж. «Хейвлок») Эллис – английский врач, пионер сексологии. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Фрейд указал на то, что подавление сексуальности часто приводит к развитию невроза. Он обвинил современную ему культуру в том, что она жертвует психическим здоровьем в угоду требованиям пуританской морали. Но, судя по всему, сексуальные табу оказывают и другое, не менее значимое влияние: они стимулируют развитие в каждом человеке мощного чувства вины. Поскольку каждое нормальное человеческое существо с самого детства испытывает сексуальные устремления, то они неизбежно станут неисчерпаемым источником чувства вины, если культура заклеймит их как дурные. Чувство вины делает человека склонным повиноваться авторитетам, которые хотят подчинить его и использовать в своих целях. Зрелость и счастье неспособны существовать бок о бок со всеобъемлющим чувством вины.

Стигматизация секса имела и другое неприятное следствие: она сузила этику до крохотной области сексуального поведения, тем самым заслонив действительно значимые этические проблемы человеческого поведения. Понятие нравственности стало почти тождественным сексуальной нравственности и добродетели, соблюдению половых табу, постулируемых культурой. В результате заброшенным оказался важнейший вопрос этики – вопрос связи человека со своими собратьями. Недостаток любви, равнодушие, зависть и жажда власти считались менее значимыми этическими проблемами, чем соблюдение сексуальных условностей. Сущность этики затуманилась концепцией человеческой «плоти» как источника зла. А между тем, если изучить историю человечества, нетрудно заметить, что человеческие черты, которые представляют угрозу миру и счастью общества и отдельного человека, – это не сексуальные желания или другие страсти, проистекающие из нашего физиологического строения, а иррациональные «ментальные» страсти, такие как ненависть, зависть и честолюбие. На самом деле все инстинктивные физические влечения, включая сексуальные, безвредны даже в своих отклонениях и извращениях и не несут благополучию человечества никакой угрозы по сравнению с вредом, который наносят вышеупомянутые иррациональные страсти.

Но, пусть бунт против подавления сексуальности был здоровым и прогрессивным явлением, он способствовал возникновению противоположной крайности и довел до столь же несостоятельной позиции – до заявления, что к сексуальному поведению неприменима никакая этическая оценка.

Однако раз предметом этики являются именно наше поведение и чувства по отношению к собратьям, то как может сексуальное поведение – одно из наиболее важных выражений связи человека с окружающими – быть исключено из сферы этического суждения? Если мы полагаем, что любовь, уважение и ответственность за других являются фундаментальными этическими ценностями, сексуальное поведение следует воспринимать с точки зрения этих ценностей. В той степени, в которой та или иная форма сексуального удовлетворения коренится в характере человека, о ней можно судить как о любом другом характерологически значимом факторе поведения.

Примером связи между сексуальным поведением и подлинными этическими проблемами является наиболее древнее и повсеместное сексуальное табу – табу на инцест, обнаруживаемое в различных формах во всех первобытных культурах, а также в нашей собственной. Но даже сегодня запрет инцеста сохранил свою табуированную окраску и по-прежнему не связывается с вопросом характера и рациональной этики. Если бы, как полагает большинство людей, инцест действительно был редким извращением, не особенно значимым в нашей собственной культуре, то обсуждать эту проблему не было бы необходимости. Хотя верно, что простая и грубая форма инцеста, а именно возникновение сексуальных желаний между родственниками, сравнительно редка, тем не менее, если мы поймем, как инцестуозные желания коренятся в нашем характере, он и вправду предстанет нам как очень острая проблема.

Инцестуозную любовь можно понимать здесь как символ. Она символизирует неспособность любить «чужого», то есть человека, с которым мы не «знакомы» и не связаны узами крови и ранней близости. Ее дополнением является ксенофобия, ненависть и недоверие к «чужому». Инцест является символом тепла и безопасности материнского чрева и зависимости от пуповины, в противоположность независимой зрелости. Только через способность любить «чужого», распознавать себя в человеческой сущности другого человека и сопереживать ему, можно по-настоящему ощутить себя человеческим существом; только ощущая себя как человеческую индивидуальность, можно полюбить «чужого». Мы побороли инцест в узком смысле слова, как половые отношения между членами одной семьи, но по-прежнему практикуем инцест не в сексуальном, а в характерологическом смысле, поскольку не способны любить «чужого», человека другого социального происхождения. Расовые и националистические предубеждения являются симптомами инцестуальности в нашей современной культуре. С инцестом будет покончено лишь тогда, когда мы – каждый из нас – сможем не просто думать о чужом как о своем собрате, но ощущать и принимать его как такового.

Проблемы инцеста будет, пожалуй, достаточно для иллюстрации того, что я хочу сказать в общем о проблеме отношений между этикой и сексуальными желаниями. Здесь, как и в случае многих других сексуальных проблем, этически значимой является не сексуальность сама по себе, а лежащее в ее основе фундаментальное отношение к другим людям. Мы должны провести переоценку моральной составляющей секса. Моральное осуждение сексуальности и реакция на него – позиция полного этического релятивизма в вопросах секса – в качестве руководящих принципов оказались непригодными. Осознав психологическое значение сексуального поведения для совокупной человеческой личности, мы сможем понять, что оно все же подлежит этическому ценностному суждению.

Проблема секса и счастья тесно связана с этической проблемой, которую мы только что обсудили. Реакцией на предположение о том, что подавление сексуальности является не только основой добродетели, но и обязательным условием счастья, стало мнение, что сексуальное удовлетворение есть главенствующее условие счастья, если вообще не его синоним. Фрейд и его ученики подчеркивали, что сексуальное удовлетворение является одним из условий психического здоровья и счастья. Сегодня широко проповедуется и считается, что семейное счастье основано в первую очередь на сексуальном удовлетворении и что несчастливый брак можно исцелить с помощью более совершенных сексуальных методик. Однако факты как будто не поддерживают это предположение. Верно, что многие неврозы идут рука об руку с сексуальными расстройствами и многие несчастные люди также страдают от сексуальных расстройств; но неверно, что сексуальное удовлетворение является залогом психического здоровья и счастья или им тождественно. Психоаналитики часто сталкиваются с пациентами, у которых нарушена способность к любви и, следовательно, близости, но которые, тем не менее, весьма исправно функционируют в сексуальном плане и для которых сексуальное удовлетворение даже становится заменой любви, поскольку сексуальная потенция – это единственная способность, в которой они уверены. Неумение быть продуктивными во всех других сферах жизни и вытекающее из этого несчастье уравновешиваются и вуалируются для них сексуальной активностью. Значение сексуальных желаний и их удовлетворения можно определить лишь применительно к структуре характера. Сексуальные желания могут быть выражением страха, тщеславия или желания доминировать, а могут быть и выражением любви. Вопрос о том, способствует ли сексуальное удовлетворение счастью, полностью зависит от его роли в совокупной структуре характера.

Обсуждая отношения между сексуальным удовлетворением и счастьем даже в общих чертах в масштабе этого очерка, необходимо обратить внимание на фундаментальное противоречие в самой концепции счастья. Согласно одной из позиций, счастье следует определять полностью субъективно. При такой точке зрения счастье тождественно удовлетворению любого желания, какое только может возникнуть у человека. Счастье рассматривается как вопрос вкуса и предпочтения, независимо от качества конкретного желания. В отличие от этой релятивистской позиции, которая сегодня господствует в общественном сознании, позиция, представленная в традиции гуманистической философии, от Платона и Аристотеля до Спинозы и Дьюи[68]68
  Дж. Дьюи – американский философ-прагматист, возводил всякое познание к опыту. – Примеч. ред.


[Закрыть], подчеркивает, что счастье, не будучи тождественным подчинению норме, установленной внешним авторитетом, тем не менее не «относительно», а подчиняется нормам, заложенным в человеческой природе. Счастье – это показатель того, что человек нашел ответ на вопрос человеческого существования, продуктивная реализация своего потенциала и, таким образом, одновременно единство с миром и сохранение целостности своего Я. Продуктивно расходуя свою энергию, человек увеличивает свои силы, он горит, не сгорая.

«Счастье – критерий превосходных достижений в искусстве жить, добродетели в том смысле, какой она имеет в гуманистической этике» (Fromm 1947a, стр. 189[69]69
  Перевод А. Александровой; см. библиографию. – Примеч. ред.


[Закрыть]).

Предположение, будто источником счастья является одно только сексуальное удовлетворение, а не наша способность любить, скрывает и затуманивает истинный предмет дискуссии не меньше, чем это делали викторианские предубеждения против сексуального удовлетворения. В обоих случаях сексуальность изолирована от совокупной личности и считается хорошей или дурной сама по себе, хотя оценку ей можно дать лишь в контексте совокупной структуры характера. Простое отрицание викторианского морального кодекса остается бессмысленным.

«Блаженство не есть награда за добродетель, но сама добродетель, и мы не потому наслаждаемся им, что сдерживаем наши похоти, а напротив, мы можем сдерживать наши похоти потому, что наслаждаемся им» (Спиноза, «Этика»[70]70
  Перевод Н. Иванцова; см. библиографию. – Примеч. ред.


[Закрыть]).

Если мы верим в значимость сексуального поведения для понимания характера, то нам следует считать отчет Кинси весьма важным для изучения «социального характера». Под социальным характером я понимаю ядро характера, общее для большинства членов определенной культуры, в противопоставление индивидуальному характеру, которым люди, принадлежащие к одной и той же культуре, отличаются друг от друга. Общество находится не вовне индивидов, из которых оно состоит, оно – совокупность этого множества индивидов. Эмоциональные силы, действующие в большинстве членов общества, оказывают мощное влияние на социальный процесс – стабилизируют его, изменяют или прерывают.

Изучение социального характера составляет основу проблемы «личности и культуры», ставшей одним из предметов особого интереса в современной социальной науке. К сожалению, прогресс в этой области пока идет медленно. Слишком большой упор делается исключительно на сбор данных о том, что люди думают (или считают, что должны думать), вместо изучения эмоциональных сил, лежащих в основе их мышления. Хотя для определенных целей опросы общественного мнения важны, нам нужно знать больше; они – неподходящий инструмент для понимания сил, действующих под поверхностью высказываемого мнения. Только зная эти силы, мы сможем предсказать, как члены общества будут реагировать в критических ситуациях на те идеи, в верности которым они клянутся, и на новые идеологии, которые они сейчас отвергают. С точки зрения социальной динамики каждое мнение стоит ровно столько же, сколько эмоциональная матрица, в которой оно укоренено.

Но мы не только не обладаем полной картиной социального характера во всей его совокупности, у нас нет даже исследований по наиболее насущным конкретным темам. Что, например, нам известно о счастье людей в нашей культуре? Верно, что в опросах общественного мнения многие ответили бы, что счастливы, поскольку такое чувство пристало уважающему себя гражданину. Но об уровне искреннего счастья или несчастья в нашей культуре остается лишь догадываться, а ведь именно это знание помогло бы ответить на вопрос, достигают ли наши институты цели, для которой они предназначены, то есть для обеспечения наибольшего счастья наибольшему числу людей. Или что мы знаем о том, в какой степени этические соображения, а не простой страх неодобрения или наказания, влияют на поведение современного человека? На то, чтобы увеличить вес этических мотивов, тратятся огромные объемы энергии и финансов. Однако об успехе этих усилий нам едва ли известно что-либо, кроме жалких догадок.

Или возьмем другой пример: что мы знаем о масштабах и власти разрушительных сил, которые кроются в среднестатистическом представителе нашей культуры? Хотя нельзя отрицать, что наши надежды на мирное и демократическое будущее во многом зависят от предположения, будто среднестатистического человека не обуревает дикая жажда разрушения, никто ничего не сделал для того, чтобы установить этот факт достоверно. Заявление о том, что большинство людей фундаментально деструктивны, столь же голословно, как и обратное мнение. Социологи до сих пор не приложили почти никаких усилий, чтобы пролить свет на этот важный вопрос.

Пренебрежение изучением фундаментальных проблем характера и культуры объясняется главным образом установкой большинства социальных психологов. Они полагают, что если феномен не поддается изучению способом, позволяющим провести точный и квантитативный анализ, то изучать его вообще не следует. Они пытаются имитировать методы, имеющие успех в естественных науках, и превращают «истинный научный метод» в фетиш. Вместо того, чтобы разработать новые методы, подходящие для изучения важных проблем в их собственной области, а именно людей и жизненных процессов, они выбирают для изучения те проблемы, которые соответствуют требованиям лабораторных методов. У них выбор проблем определяется методом, а не метод – проблемой.

Отчет Кинси должен воодушевлять всякого, кто изучает общество, по двум причинам: (1) его данные проливают свет на особенности человеческого поведения и, следовательно, при правильной интерпретации – на социальный характер. (2) Кинси удалось раздобыть полезные данные в области, которую ранее полагали неприступной. Хотя методы изучения социального характера неизбежно должны отличаться от количественно-статистического метода, оправданно использованного Кинси для исследования сексуального поведения, трудность формирования и применения подходящих методов для социальной характерологии не является необоримой. Эмпирические исследования, изучающие силы, которые движут массовым поведением, принесут значительные результаты, если социальные психологи возьмутся за свои проблемы с теми же храбростью и энергией, которые проявили Кинси и его коллеги.