Текст книги "Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере"

Проблема себялюбия имеет особую значимость для психотерапии. Невротический индивидуум часто эгоистичен в том смысле, что у него имеется блок на отношения с окружающими или же он чрезмерно тревожится о себе. В этом нет ничего удивительного, так как невротичность предполагает отсутствие успешной интеграции сильного Я. Безусловно, «нормальность» вовсе не означает ее наличия. У большинства хорошо адаптированных индивидуумов она означает, что те утратили собственное Я в раннем возрасте и полностью заменили его социальным Я, предложенным обществом. Они не испытывают невротических конфликтов по причине отсутствия у них Я, а следовательно, и противоречия между Я и внешним миром. Невротик часто бывает начисто лишен эгоизма, ему не хватает уверенности в себе, а при следовании собственным целям он упирается в блок. Его неэгоистичность имеет, в сущности, ту же причину, что и себялюбие. Ему практически всегда не хватает истинной любви к себе. Вот что ему нужно, чтобы выздороветь. Выздоровев, невротик не становится нормальным в том смысле, в котором «нормально» приспособленческое социальное Я. Он успешно реализует собственное Я, которое не потерял без возврата и которое пытался сберечь прежними невротическими симптомами. Таким образом, теория, подобная теории нарциссизма Фрейда, которая рационализирует культурную форму очернения любви к себе путем отождествления ее с эгоизмом, в терапии не может иметь никаких последствий, кроме разрушительных. Она усиливает табуированность любви к себе. Ее влияние можно назвать положительным лишь в том случае, если психотерапия будет направлена на то, чтобы помочь индивидууму не стать самим собой, то есть свободным, спонтанным и творческим – черты, традиционно позволительные только людям искусства, – а отказаться от борьбы за свое Я и подстроиться под культурную форму мирно, без шумихи и невроза.

В нынешнюю эпоху наблюдается все возрастающая тенденция низвести человека до уровня песчинки, от которой ничего не зависит. Авторитарные системы стараются уменьшить индивидуума до безвольного и бесчувственного орудия в руках тех, кто держит поводья; они подавляют его террором, цинизмом, государственной властью, массовыми демонстрациями, пламенными речами ораторов и всеми прочими средствами внушения. Когда в конце концов индивидуум начинает чувствовать себя слишком слабым, чтобы существовать в одиночку, они предлагают ему удовлетвориться возможностью разделить силу и славу великого целого, бессильной частичкой которого он является. Главный аргумент авторитарной пропаганды состоит в том, что человек в демократическом государстве эгоистичен и что необходимо быть бескорыстным и социально мыслящим. Это ложь. Нацизм заменил эгоизм обычного человека грубейшим эгоизмом руководящей бюрократии и государства. Призыв к бескорыстию – это инструмент, который побуждает обычного человека покориться или отречься.

Критика демократического общества не должна сводиться к тому, что люди слишком эгоистичны; это правда, но лишь следствие другого явления. Демократии не удалось заставить индивидуума полюбить самого себя, иными словами, обрести глубокое чувство утверждения своего индивидуального Я со всеми его интеллектуальными, эмоциональными и чувственными возможностями. Пуританско-протестантское наследие самоотрицания, необходимость подчинения требованиям производства и прибыли создали условия, из которых успешно родился фашизм. Готовность повиноваться, извращенное мужество, которое привлекают образы войны и самоуничтожения, могут возникнуть только на основе отчаяния – по большей части бессознательного, заглушаемого военными песнями и славословиями фюреру. Индивидуум, переставший любить себя, готов умирать и убивать. Если мы не хотим, чтобы наша культура стала фашистской, нам нужно решать не проблему чрезмерного себялюбия, а проблему недостатка любви к себе. Нужно создать такие условия, которые позволили бы человеку реализовать свою свободу – не просто в формальном смысле, но через утверждение совокупной личности со всеми ее интеллектуальными, эмоциональными, чувственными свойствами. Эта свобода заключается не в господстве одной части личности над другой – совести над природой, Сверх-Я над Оно, – а в личностной интеграции и фактическом выражении всех возможностей этой целостной личности.

10. Любим ли мы по-прежнему жизнь?

Некоторых вопрос о том, любим ли мы все еще жизнь, может озадачить – возможно, он даже покажется бессмысленным. Разве мы все не любим жизнь? Разве любовь к жизни – не почва, из которой произрастает всякая деятельность? Разве мы были бы живы, если бы не любили жизнь и не прилагали необходимых усилий к тому, чтобы поддерживать ее и улучшать? Быть может, тем, кому приходят все эти мысли, и автору, задавшему вопрос, удастся понять друг друга без особенных затруднений, если только мы попытаемся это сделать.

С иными достигнуть понимания будет труднее. Я имею в виду тех, кто встретит мой вопрос легким возмущением. Я уже слышу возмущенные голоса: «Как вы смеете сомневаться, что мы любим жизнь? Вся наша цивилизация, наш образ жизни, наши религиозные чувства, наши политические идеи – все они коренятся в этой любви к жизни, а ваш вопрос как будто пропитан сомнением в самых основах нашей культуры!» Это возмущение мешает нам понять друг друга – возмущение всегда так делает, потому что оно по своей природе является смесью гнева и самоуверенности. До сердитого человека гораздо проще достучаться разумным или добрым словом, чем до возмущенного, ограждающего свой гнев уверенностью в собственной добродетели. Но, быть может, даже кое-кто из тех, кто прочел этот вопрос с возмущением, будет более расположен выслушать меня, когда заметит, что я ни на кого не нападаю, а пытаюсь вывести на свет опасность, которой можно избежать, лишь открыто заговорив о ней.

В самом деле, без некоторого минимума любви к жизни не может существовать никакой человек и никакая культура. Мы видим, как индивидуумы, утратившие этот минимум любви к жизни, сходят с ума, совершают самоубийства, становятся безнадежными алкоголиками или наркоманами; мы также знаем, что целые общества бывали настолько лишены любви к жизни и наполнены деструктивностью, что распадались и погибали или почти погибали. Вспомните ацтеков, чья мощь рассыпалась пылью перед горсткой испанцев; или нацистскую Германию, которая, случись все по замыслу Гитлера, совершила бы массовое самоубийство. Пока мы в западном мире не распадаемся, но имеются симптомы того, что это может произойти. Прежде чем обсуждать любовь к жизни, нужно сначала убедиться, что мы понимаем друг друга относительно самой концепции жизни. Она может показаться простой. Жизнь – это противоположность смерти, скажете вы. Человек или животное живы, если могут двигаться самостоятельно, реагировать на стимулы; мертвый организм ничего подобного не может, в дополнение к тому он разлагается и не способен долго сохранять форму, как сохраняют ее камень или кусок дерева. Верно, таково элементарное определение жизни; однако мы можем попытаться описать ее свойства более подробно. Жизнь всегда стремится к объединению и интеграции; иными словами, жизнь по необходимости является процессом постоянного роста и изменения. В самом деле, когда рост и изменение прекращаются, наступает смерть. Рост жизни – процесс не дикий и не дезорганизованный; всякое живое существо имеет собственную форму и структуру, хранимые в его хромосомах. Оно может вырасти полнее, совершеннее, но не может превратиться в то, чем ему не было предначертано стать при рождении.

Жизнь – это всегда процесс, процесс изменения и развертывания, а также процесс постоянного взаимодействия между конститутивной структурой и условиями среды, в которой она зародилась. Яблоне никогда не стать вишневым деревом; но и то, и другое дерево может сделаться относительно прекрасной версией себя в зависимости от своей исходной конституции и от среды, в которой та существует. Влажность и солнечный свет, благодатные для одного цветка, погубят другой. То же и с человеком; но, к сожалению, большинство родителей и учителей знают о людях меньше, чем хороший садовник знает о растениях.

Говоря, что жизнь растет согласно структурным условиям, что она не является дикой и непредсказуемой, я не готов, однако, утверждать, разве что в самом широком смысле, что сами индивидуальные проявления живого существа предсказуемы. Это один из величайших парадоксов всей жизни. Она предсказуема – и одновременно непредсказуема. Мы знаем более или менее, в общих очертаниях, во что может развиться каждое живое существо; но все же жизнь полна сюрпризов и беспорядочна в сравнении с порядком, который демонстрирует неживая материя. Если кто-то настолько полон ожиданий «порядка» – который, в конечном счете, является категорией его собственного разума, – что ожидает «порядка» от живого существа, он будет разочарован. Если его жажда порядка велика, он, возможно, попытается силой затолкать жизнь в упорядоченную форму, чтобы ее контролировать, и когда обнаружит, что это невозможно, быть может, в конце концов даже попытается задушить, убить ее в своей фрустрации и ярости. Этот человек начал ненавидеть жизнь, потому что не сумел освободиться от навязчивой тяги к контролю. Он потерпел неудачу в любви к жизни, потому что, как поется в одной французской песне, «любовь – дитя свободы».

Следует добавить, что сказанное верно не только для нашей установки относительно жизни других, но также и для жизни внутри нас самих. У каждого из нас найдется знакомый, который не способен к спонтанности, не может почувствовать себя свободным, потому что все время контролирует свои чувства, мысли и действия; он способен на действие лишь тогда, когда точно знает, каков будет результат; он не терпит никакого сомнения; лихорадочно ищет уверенности и, когда ему не удается ее найти, еще сильнее мучается сомнениями. Люди, одержимые потребностью контролировать, бывают и добрыми, и жестокими, главное, чтобы предмет их интереса позволял контроль над собой. Когда эта потребность во власти достигает определенной черты, психиатр говорит, что такой человек страдает обсессивно-компульсивным неврозом с сильными садистскими тенденциями. Это хороший способ описать ситуацию с точки зрения классификации психических заболеваний. Однако, взглянув под несколько другим углом, можно было бы сказать, что этот человек страдает неспособностью любить жизнь, что он боится жизни точно так же, как боится всего, что не может контролировать.

И это приводит нас к принципу, который является неотъемлемым свойством любви, будь то любовь к жизни или к человеку, животному, растению. Я могу любить, лишь когда моя любовь выражается подходящим образом и отвечает нуждам и природе предмета любви. Если цветку нужно мало воды, моя любовь состоит в том, чтобы предоставить ему столько влаги, сколько требуется. Если у меня есть собственные представления о том, «что хорошо для цветка» – например, что чем больше воды, тем лучше, – я покалечу его или убью, потому что не сумел полюбить так, как ему было нужно. Просто «любить» недостаточно, недостаточно «желать лучшего» для другого живого существа; если мне неизвестны нужды цветка, животного, ребенка, мужчины или женщины, если я не могу отказаться от собственной концепции «лучшего», от своей потребности в контроле, моя любовь станет разрушительным поцелуем смерти.

Многие люди не могут понять, почему теряют любовь другого человека и даже отпугивают его, хотя любят глубоко и даже страстно. Они жалуются на жестокую судьбу и не понимают, почему их любовь не вызывает ответной любви. Если они сумеют перестать жалеть себя и винить жизнь, им будет полезно задаться вопросом (возможно, это даже изменит печальный курс событий), отвечает ли их любовь нуждам любимого человека или является результатом их собственных навязчивых идей о том, как «лучше».

От контроля до использования силы – всего один шаг. Верное для первого столь же верно и для последнего; любовь и сила находятся в несовместимом противоречии, и, пожалуй, в человеческом поведении нет более фундаментальной полярности, чем между любовью и силой. И то и другое глубоко укоренено в нашей природе; это базовые возможности восприятия мира и взаимодействия с ним. Когда я говорю о силе, не думайте сразу же о жестокости, агрессии, нападении, войне. Это – крайние проявления силы, но они не тождественны принципу силы. Большинству людей принцип силы кажется таким естественным и самоочевидным, что они даже не распознают в нем конкретный принцип, видят здесь часть «человеческой природы». Принцип силы часто кажется самым подходящим и простым решением проблемы.

Представьте себе мать, чей ребенок отказывается сделать что-то необходимое. Самый надежный и быстрый способ – заставить маленького Джонни силой. Власть у вас в руках; ребенку придется подчиниться – так почему бы не воспользоваться силой? Конечно, силу можно применять множеством способов – как дружелюбных, так и гнусных. Можно начать с убеждения и даже не упоминать насилие, оставив эту угрозу на самый крайний случай. Или можно сразу начать с угроз. Силу можно использовать с умеренностью и лишь в той степени, в какой требует ситуация; или, если у вас имеются садистские наклонности, вы можете использовать ее незамедлительно и куда более сурово, чем необходимо. Насилие не обязательно должно быть физическим, давление может быть психологическим, если вы пользуетесь доверчивостью или невежеством ребенка, чтобы обмануть его, солгать, промыть ему мозги. Сила эффективна не только в том, что касается достижения конкретной цели; если противник не может надежно защититься, это тоже приносит огромное удовлетворение человеку, который использует силу. Она как будто доказывает его мощь, превосходство, могущество. Однако сколь обманчивы эти доказательства! Просто потому, что взрослый больше и сильнее ребенка, он мнит себя главнее, хотя против человека с пистолетом сам станет как ребенок.

Отношение к детям – лишь одно из проявлений силы. В жизни взрослых, индивидуальной и социальной, она применяется в той же степени и даже в большей, поскольку чувство нежности, которое большинство из нас испытывает к детям, с меньшей вероятностью повлияет на нашу установку относительно людей одного с нами возраста, особенно незнакомых. Как правило, в межличностных отношениях использование силы сдерживается законом. Во множестве случаев закон запрещает мне использовать силу, чтобы заставить другого человека поступать согласно моей воле. Но закон дает лишь самый минимум защиты от силы и практически не вмешивается в личные отношения. Отец перестает выплачивать юному сыну содержание, чтобы тот отказался от карьеры, которой хочет себя посвятить; мать слезами и мольбами разубеждает юношу жениться на девушке, которую он выбрал, – оба используют силу; работодатель, грозящий увольнением; учитель, который ставит ученикам плохие оценки, если они не разделяют его взгляды, – сознательно или нет, все они используют силу.

Что касается отношений между народами, то сверхгосударственного закона, ограничивающего использование силы, не существует. Принцип суверенности, принятый всеми странами, гласит, что государство имеет право защищать свои интересы любыми средствами, которые сочтет подходящими, включая, что естественно и крайне важно, силу оружия или экономическую мощь. Мы с легкостью убеждаем себя, что используем силу для оправданной обороны, однако нас не тревожит тот факт, что для того, чтобы достичь собственных целей, мы сеем смерть и разрушение, не устанавливая для них никаких границ. Мы настолько эмоционально очерствели, что можем с удовольствием завтракать, читая в газете рассказы об убитых и изувеченных мужчинах, женщинах и детях.

Использование силы, конечно же, рационально только в том случае, если я сильнее своего противника. Логичным следствием этого факта становится стремление наращивать силу и мешать другим, насколько это возможно, достигнуть того же уровня. Однако история куда лучше, чем индивидуальная жизнь, демонстрирует, что все попытки установить постоянное господство с помощью силы неминуемо оканчиваются провалом. То, что в пылу победы кажется основанием для столетий неизменной стабильности, основанной на силовом превосходстве, неминуемо рушится через несколько десятилетий под натиском новой силы или внутренней девитализации. Гитлеровский тысячелетний рейх, продлившийся всего пятнадцать лет, – вот типичный пример триумфа, основанного по большей части на силе.

Более того, даже когда сила, на первый взгляд, приносит желанные результаты, обнаруживаются нежелательные побочные эффекты. На межгосударственном уровне сила внушает поверженной стороне пылкое желание отомстить и в то же время дает нравственное оправдание для того, чтобы самой использовать силу, когда позволят обстоятельства.

Столь же опасен побочный эффект, который сила оказывает на тех людей, которые ее применяют. Они вскоре начинают путать мощь инструментов собственной силы (богатства, положения, престижа, танков и бомб) с мощью собственной личности. Они не пытаются укрепить себя, свой разум, свою любовь, свою жажду жизни, а направляют всю энергию на попытки укрепить эти инструменты. Пока масштабы их силы растут, сами они нищают; достигнув точки невозвращения, такой человек уже ничего не может поделать, кроме как продолжать взаимодействовать с миром посредством силы и ставить все на успех этого метода. Он становится менее живым, менее любопытным и менее интересным, его боятся, а многие, конечно, им восхищаются.

Подход любви противоположен подходу силы. Любовь старается понять, убедить, вдохновить. В ходе этого процесса любящий человек постоянно преображает сам себя. Он становится более чувствительным, наблюдательным, продуктивным, более похожим на себя. Любовь – это не слабость и не сентиментальность. Это способ влиять и менять, лишенный опасных побочных эффектов принуждения. В отличие от силы, она требует терпения, внутренних усилий и, превыше всего, храбрости. Чтобы выбрать любовь методом решения проблемы, нужна храбрость терпеть фрустрацию, оставаться терпеливым, несмотря на препятствия. Нужна вера в собственные способности, а не в их извращенное подобие – силу.

Сказал ли я хоть что-нибудь такое, что уже не было бы известно? Не думаю; но все же у меня была весомая причина так поступить: хотя вы все это знаете, но в то же время не знаете. Я пишу о том, что сила и любовь – это две глобальные установки по отношению к жизни, чтобы побудить осознать то, что вы знаете, но еще не осознали. Понаблюдайте, как вы реагируете на своего ребенка, собаку, соседа, продавца, политического противника, не говоря уже о политическом враге. Как откликаются ваши рефлексы на фрустрацию воли; как вы немедленно начинаете искать инструмент силы; как чувствуете себя побежденными, если не можете найти его, если он вообще есть. Как вам хочется воскликнуть, словно Королева из «Алисы в Стране чудес»: «Отрубите им головы!» Порой, если вы хотите осознать свое пристрастие к немедленному применению силы, вам придется наблюдать очень внимательно и учиться прислушиваться к реакциям, которые почти не достигают вашего сознания.

А потом попытайтесь развернуться на сто восемьдесят градусов и отвергнуть установку силы. Будьте живыми, наберитесь терпения, перестаньте заботиться об одних только результатах, а думайте все больше и больше о процессе, и вы увидите, как расслабитесь, как напряжение и тревожность вас оставят. Использование силы – лишь один из методов решения проблемы человеческого существования. Этот путь возможен только для тех, кто использует орудия силы против менее сильных оппонентов. Но, хотя проблему человеческого существования возможно решить с помощью силы, удовлетворения такое решение не принесет. Оно делает человека зависимым от своих инструментов, одиноким и испуганным. Да, справиться с жизнью с помощью силы возможно, но так поступать нелепо – не только из-за ненадежности силы, но в первую очередь из-за того, что фундаментальный признак бытия, неизбежность смерти, силой не исправить. Смерть победит даже самого могущественного человека – как и самого бессильного; именно этот укол неизбежного поражения делает принцип силы столь смехотворным, пусть даже не на сознательном уровне.

Любовь – всегда активная забота о росте и жизни предмета любви. Иначе и быть не может; поскольку сама жизнь является процессом становления, единения и интеграции, любовь ко всему живому обязана воплощаться в горячее желание поддерживать этот рост. Наоборот, как мы рассмотрели выше, желание контролировать и желание использовать силу противоречат природе любви и являются препятствием для ее развития и функционирования.

Но почему, нетерпеливо спросят теперь некоторые, мы заговорили о любви к жизни, однако до сих пор в основном обсуждаем любовь к людям, животным и растениям? Что такое эта «любовь к жизни»? Быть может, это лишь абстракция, а в реальности объектами любви являются только определенные и конкретные явления, например люди?

Полагаю, я уже отчасти ответил на этот вопрос или, по крайней мере, заложил основу для ответа. Если жизнь по природе своей является процессом роста и интеграции, если ее нельзя любить, применяя силу или контроль, то любовь к жизни лежит в центре всей любви; это любовь к жизни внутри человека, животного, цветка. Любовь к жизни – вовсе не абстракция, а подлинное и конкретное ядро всякой любви. Тот, кто думает, что любит человека, но при этом не любит также и жизнь, возможно, испытывает желание или зависимость – но никак не любовь.

Всем известно, что это правда, пусть даже мы не всегда осознаем рассудком это знание. Когда о ком-то говорят, что «он по-настоящему любит жизнь», большинство людей в точности понимает, что имеется в виду. Это человек, который любит все явления роста и жизни: его радует рост ребенка, личностный рост взрослого, растущая идея, растущая организация. Для него даже неживое, к примеру камень или вода, становится живым, а живое привлекает не своими размерами и мощью, а самим фактом жизни. Часто человека, любящего жизнь, можно даже узнать по выражению лица. От его глаз, от его кожи исходит сияние, словно что-то светится внутри и вокруг. Когда люди «влюбляются», они любят жизнь и этим привлекают друг друга. Но если эта любовь к жизни слишком слаба, чтобы продлиться долго, они «раз-любят» вновь и удивятся, почему их лица остались теми же, но при этом выглядят совсем иначе.

Что ж, значит, в вопросе любви к жизни разные люди отличаются только степенью? Ах, если бы только это было так! К сожалению, есть люди, которые любят не жизнь, которые «любят» смерть, разрушение, болезнь, тление, распад. Их не привлекает растущее и полное жизни – разве что как объект неприязни и желания задушить. Они ненавидят жизнь, потому что не могут ни наслаждаться ею, ни ее контролировать. Они страдают единственным истинным извращением, существующим на свете, а именно влечением к смерти. В своей книге «Сердце человека» (1964а) я называю этих людей некрофилами, «смертелюбами» и отмечаю, что некрофильная ориентация – в своих крайних формах – с психиатрической точки зрения свидетельствует о тяжелом психическом заболевании.

Если вы оглянетесь вокруг и понаблюдаете, то обнаружите, что встречали на своем пути как жизнелюбов, так и смертелюбов; но, быть может, не осмеливались задумываться о таких категориях, потому что на поверхности все люди «хорошие» и «любящие», а когда случается, что человека захватывает желание убивать, мы обычно отмахиваемся от ситуации, называя его «больным». Возможно, он болен, но как мы можем быть уверены, что и сами не страдаем от той же болезни? Почему мы настолько уверены, что любим жизнь, а не смерть?

На самом деле наша сегодняшняя культура демонстрирует серьезные симптомы, позволяющие предположить, что мы заражены потаенным влечением к неживому. Повсюду вокруг мы видим проявления этого влечения: разрушительное насилие и садизм на международном уровне, преступность и жестокость на государственном уровне; напряжение и тревожность, которые почти можно квантитативно измерить по количеству успокоительных пилюль, продаваемых в нашей стране; наркомания, которая является попыткой заменить настоящую любовь к жизни возбуждением и трепетом острых ощущений. Нас нет нужды убеждать статистикой. Большинство в той или иной степени наблюдает симптомы в себе. Вспомните, сколь многим из нас нужно выпить, чтобы почувствовать себя комфортно в компании; какими искусственными стали наши выражения радости и печали – смотря чего требует ситуация; мы предпочитаем думать, а не чувствовать, как следует реагировать на разные явления (свадьба, похороны, картина знаменитого художника). Секс все чаще используется как источник развлечения и «близости»; при этом испытывать к партнеру какие-либо чувства, помимо желания, вовсе не требуется.

Еще одним признаком тревоги и напряженности является навязчивое курение сигарет. Любой, кто когда-либо пытался бросить курить, по опыту знает, что искушение закурить сильнее всего тогда, когда предстоит знакомство с новыми людьми, или в любой другой ситуации, внушающей страх или беспокойство.

Можно сделать еще одно наблюдение. Попытайтесь посидеть, не двигаясь, ничего не делая, и не думать ни о чем. Закройте глаза или посмотрите на дерево, на поле, на цветок. Быть может, вы сочтете, что это легко. Но попробуйте! Вполне возможно, вы обнаружите, что вам не сидится спокойно, в голове роится тысяча и одна мысль, и вы просто-напросто ждете, когда уже можно будет завершить этот эксперимент.

Кому же доставляют проблемы все эти напряжения и тревоги? Вам лично? В какой-то степени, конечно, эти симптомы представляют собой индивидуальную проблему; но в большей степени они являются следствием нашего образа жизни в индустриальную эпоху. Во-первых, нас больше заботят результаты, чем ведущий к ним процесс. Этих результатов в области промышленного производства достигают разнообразные механизмы и устройства, и мы дошли до того, что тоже считаем себя механизмами, ожидаем быстрых результатов и ищем приспособления, способные произвести желаемый эффект.

Но мы не машины! Жизнь – не средство достижения цели, а цель сама по себе; процесс жизни – иными словами, процесс перемен, роста, развития, осознания и пробуждения – важнее любого механического достижения или результата, когда (это очень важное уточнение) мы любим жизнь. Если бы вас спросили, почему вы любите кого-то, а вы бы ответили: «Потому что они успешны, знамениты, богаты», вам, пожалуй, стало бы немного неловко, потому что вы знаете, что все это не имеет ничего общего с любовью. Но если бы вы сказали, что они полны жизни, что вы любите их улыбку, голос, руки, глаза, потому что они светятся жизнью, то привели бы истинную причину. То же самое и с вами самими. Вы интересны, потому что заинтересованы. Вас любят, потому что вы умеете любить и потому, что в себе и в другом человеке вы любите жизнь.

Однако такую установку сложно встретить в культуре, которая упирает на результат, а не на процесс, на вещи, а не на жизнь, которая превращает средства в цели и учит нас использовать мозг там, где следовало бы полагаться на сердце. Любовь к другому человеку и любовь к жизни – это не то, чего можно добиться второпях. Секса – да, но не любви. Для любви требуется находить удовольствие в покое, уметь наслаждаться существованием, а не деланием, владением или использованием.

Еще один фактор, который мешает нам любить жизнь, – наша растущая и ненасытная жажда обладания вещами. Верно, что вещи могут и должны приносить человеку пользу; но если они становятся целями, а не остаются средствами, то начинают высасывать из человека интерес и любовь к жизни и превращают его в придаток машины, тоже в вещь. Вещи способны добиваться множества разных результатов, но они не могут любить – ни человека, ни жизнь. Нам настолько промыли мозги как потребителям, что мы начали верить, будто на свете почти не существует полного наслаждения, не требующего что-либо покупать. Мы утратили знание, которое было довольно широко распространено всего несколько поколений назад: самые изысканные удовольствия жизни не требуют технических приспособлений. Зато они требуют умения находиться в покое, «отпускать», сосредотачиваться.

Полеты на Луну, которые будоражат воображение миллионов, большинству кажутся более чудесным переживанием, чем возможность без остатка отдаться созерцанию человека, цветка, реки или себя самих. Конечно, путешествие на Луну требует ума, упорства, храбрости, дерзновения, но не любви. Полет на Луну – лишь символ жизни в окружении механических устройств, восхищения и использования. Этот мир рукотворных вещей и их применения – наша гордость и наша опасность. Чем более важным становится «вещный» аспект мира, чем больше нас интересует обращение с этими вещами, тем меньше мы ощущаем качество жизни и тем меньше способны любить жизнь. Более того, есть основания подозревать, что технические чудеса, способные уничтожить все живое, притягивают нас больше, чем сама жизнь. Быть может, жители промышленно развитого мира не могут добиться эффективного ядерного разоружения именно потому, что жизнь потеряла большую часть своей привлекательности и предметом нашего восхищения стали вещи?

Еще одним препятствием для любви к жизни является непрестанно растущая бюрократизация деятельности. Можете выбрать для этого явления более дружелюбное название: «командная работа», «групповой дух» – или что-то еще по своему вкусу. Суть вопроса, однако, заключается в том, что в погоне за максимальной экономической эффективностью мы обрезаем каждого индивидуума до надлежащего размера, который позволяет ему стать членом группы – эффективным, дисциплинированным, но чуждым самому себе, не до конца живым, а потому парализованным и неспособным любить жизнь.

Но что мы можем сделать, вполне возможно, спросите вы сейчас, чтобы все это изменить? Обязательно ли отказываться от системы массового производства, от наших технических достижений, чтобы снова полюбить жизнь? Я так не думаю. Необходимо осознавать опасность, поставить материальные вещи на положенное им место, перестать превращать себя в вещи и в устройства для пользования вещами. Если вместо того, чтобы использовать, мы будем любить все живое, то даже вещь, стакан, к примеру, может ожить, когда мы применим к ней животворящий подход, как делает художник. Тогда мы поймем, что если достаточно долго смотреть на кого-то или что-то, то они заговорят с вами. Но нужно смотреть по-настоящему, не думая о том, чтобы извлечь какую-то пользу, и уметь оставаться в состоянии истинного покоя. Если вы считаете необходимым описывать свои чувства восторженными фразами вроде: «Ну разве не божественно?» или «Умираю от желания еще раз это увидеть!», то ваши чувства едва ли многого стоят; если вы научитесь смотреть на дерево так, что покажется, будто оно смотрит на вас в ответ, вам, пожалуй, ничего не захочется говорить.