Текст книги "Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере"

3. Мужское творение

Не кто иной, как Иоганн Якоб Бахофен, профессор римского права в Базеле, пробил первую крупную брешь в наивных представлениях о естественности патриархального общества, о естественном превосходстве мужчины над женщиной. Его прозорливость и проницательность вкупе с незаурядными познаниями в истории позволили ему прорвать ту завесу, которой патриархальный дух окутал обширные поля человеческого прошлого, и обнажить совершенно иные формы общества, вывести на всеобщее обозрение культуры, где господствовала женщина, где она была правительницей, жрицей и главой общества, где учитывалось только происхождение по матери, а отец считался чуждым по крови своему ребенку. Бахофен полагал, что ему удалось доказать: матриархат есть начало и исток всего развития человечества, а отцовское право и мужское превосходство установились лишь вследствие длительного исторического процесса. Он показал, что различие между мужским и женским началами определяет всю психическую жизнь, что ему приписываются определенные символы: день и ночь, солнце и луна, левое и правое.

Конечно, Бахофен ошибался в целом ряде своих утверждений, а более поздние по времени этнологические исследования предоставили бы ему, вне сомнения, важный дополнительный материал для исследования. Однако он сумел выявить и плодотворно наметить новые пути к пониманию инстинктивных основ социальной жизни, к постижению различий между мужчинами и женщинами и между значениями символов.

Вышло так, что внимания этим путям поначалу почти не уделялось. На протяжении десятилетий они оставались едва ли не в полном небрежении. Если не считать нескольких родственных ему по духу современников, Бахофен долго оставался единственным ученым, который в силу определенных личных обстоятельств (во-первых, необычный склад ума, а также тесная связь с матерью) составил представление об относительном характере патриархального общества в ту пору, когда это общество переживало свой расцвет и ничто не предвещало кризиса; вследствие этого прозрения Бахофена не вызывали сочувственного отклика ни у мыслителей, ни у передовых представителей буржуазии.

Глубины душевной жизни, в которые заглянул Бахофен и которые он раскрыл, оставались непознанными до тех пор, пока Фрейд не обнажил их заново, причем гораздо шире. Фрейд подступился к этой теме по-новому. Бахофен рассуждал как правовед, филолог и романтик, его влекли мифы, скульптура и народные обычаи, а Фрейд проводил свой анализ как врач-рационалист, применявший к лечению невротиков научный метод, который выявлял подлинные психические побуждения человеческого поведения и демонстрировал их механизмы. Лишь в одном отношении Фрейд был более подвержен предрассудкам буржуазного патриархального общества, нежели Бахофен: речь о превознесении положения мужчины в обществе и допущении его «естественного» превосходства над женщиной.

Но по мере того, как прочная, казалось бы, структура патриархального общества ослабевала, идеи Бахофена стали наконец удостаиваться внимания. Первыми к ним обратились немецкие интеллектуалы, почитавшие своего выдающегося учителя, и наиболее ярким, пусть и не самым глубоким мыслителем среди них был Клагес, воскресивший, собственно, круг размышлений Бахофена – увы, крайне своеобразно и искаженно. Эта группа смотрела исключительно назад, в прошлое, пренебрежительно отмахивалась от настоящего и не питала ни малейшего интереса к будущему.

Потребовалось много лет, прежде чем этнологи и психологи смогли освободиться от патриархальных предрассудков и пришли в области индивидуальной и социальной психологии к проблеме материнского права, к непредвзятой оценке женской психики и ее значения для развития человечества. Среди этнологов следует упомянуть, конечно же, Бриффо и Малиновского[33]33
  Б. Малиновский – видный британский антрополог, реформатор этнографии. – Примеч. ред.


[Закрыть], а среди психоаналитиков выделить Георга Гроддека, который первым, похоже, осознал важнейший факт психологии полов – зависть мужчины к женщине, в особенности «зависть к способности деторождения», то есть к естественной продуктивности, в которой самому мужчине отказано природой.

К той же цели направлены исследования Карен Хорни[34]34
  Американская исследовательница, стояла у истоков неофрейдизма. – Примеч. ред.


[Закрыть], которая настойчиво раскрывает одностороннюю мужскую точку зрения Фрейда и наглядно показывает далеко идущие психологические последствия бисексуальности, а также специфическое своеобразие изначально женской сексуальности. Обнаруживший и описавший «родовое проклятие» мужчины Гроддек сделал открытие чрезвычайной важности. Способность к деторождению, или естественная продуктивность, – вот то качество, та способность, которая есть у женщины и которой нет у мужчины. Конечно, в ходе культурного развития сознательное признание этого факта мужчинами и женщинами сокращалось, по ряду причин. Прежде всего, сокращение обусловлено сугубо экономически: чем примитивнее хозяйство, тем меньше техника и машины используются для производства товаров, тем больше значение живой рабочей силы и тем выше значение женщин как тех, кто обеспечивает общество новыми работниками, то есть важнейшими средствами производства. По мере того, как человеческая сила становится менее значимой для экономики в целом, роль женщин и оценка их способностей также должны снижаться.

Есть и другая экономическая причина, более социального свойства. В условном первобытном обществе, основанном на земледелии и скотоводстве, безопасность жизни и благосостояние индивидуума не слишком-то зависят от технических и рациональных факторов. Производительная сила природы, то есть плодородие почвы, обилие воды и солнца, – вот сила, определяющая жизнь и смерть человека. Стержнем экономики выступает та таинственная часть природы, которая постоянно порождает нечто новое, жизненно важное для людей. Кто еще обладает этой таинственной способностью естественной продуктивности? Только женщина. Она разделяет эту способность с природой как таковой, с растениями и животными и от нее зависят человеческая жизнь и повседневное существование. Потому мужчине, в общем-то, пристало чувствовать себя калекой, ведь он лишен главной, ключевой «потенции», способности к естественной продуктивности. Разве не должен он поэтому восхищаться женщиной и ей завидовать, разве не должен мечтать об этом преимуществе?

Мужские зависть и восхищение наверняка возрастали пропорционально уменьшению значимости мужского начала в деторождении. Понадобилось некоторое время, прежде чем была осознана связь между коитусом и беременностью, прежде чем догадались, что женщина не рожает ребенка сама по себе, без какого-либо постороннего воздействия. Старая вера сохранялась в представлении о непорочном зачатии, столь часто встречаемом в мифологии и религии, вплоть до христианства. Даже сегодня некоторые первобытные племена еще не признают этой действительности. Данный факт вызовет меньше удивления, если мы вспомним, что должно было пройти множество лет, чтобы люди сообразили – растения, плоды и клубни растут отнюдь не «сами по себе», что необходимо семя, которому мать-земля щедро подарит свои богатства; чтобы стало ясно – «кто сеет, тот и пожнет»[35]35
  Парафраз библейского стиха: «При сем скажу: кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет» (2 Кор. 9: 6). – Примеч. ред.


[Закрыть]. Это открытие, безусловно, состоялось не по воле случая. Когда из-за истощения почвы, перенаселения и перемен климата даров природы перестало хватать для удовлетворения потребностей человека, сам образ жизни побуждал к активному, продуктивному воздействию на природу, и люди учились сеять, пахать, одомашнивать и разводить животных.

Естественная продуктивность дополнялась продуктивностью рациональной, то есть продуктивным воздействием на материю. Ход развития человеческого общества отмечен возрастающим значением рациональной продуктивности. Техника и машины суть выражение всевозрастающего рационального воздействия на материю и обусловленного им последовательного роста продуктивности во имя создания новых благ, которыми люди могут пользоваться и которые увеличивают удовольствие от жизни.

Восторг перед рациональной продуктивностью, особенно в десятилетия бурного развития техники, открытия и освоения новых территорий и создания новых торговых связей, был столь велик, что сделалась заметной недооценка значимости природных факторов (которые ранее переоценивались). Утверждалось, будто «дух», или мужской порождающий принцип, обладает безусловным и беспредельным влиянием; этим убеждением пропитаны идеалистическая философия, отчасти буржуазный рационализм, а также сам строго патриархальный общественный строй.

Нетрудно догадаться, что при возрастании значения рациональных факторов в общественной жизни (а это отнюдь не только удел нашей с вами «современности», ведь и нынешняя техника есть всего-навсего выражение, пусть и грандиозное, рационально-производящей продуктивности) специфическая способность женщины, ее естественная продуктивность, теряла в ценности для общественного сознания, зато начинала больше цениться рационально-производительная потенция мужчины. В сознании индивидуумов положение мужчины должно было казаться все более желанным, а положение женщины – все более второстепенным и даже никчемным.

Но это сугубо спекулятивное мнение, оценочное суждение, бытующее в коллективном знании. Бессознательное же реагирует «более естественно». Всякое рациональное техническое развитие нас не обманывает: по-прежнему одна лишь женщина обладает таинственной способностью природной продуктивности, той близостью к природе и к жизни, той способностью постигать живые процессы непосредственно и инстинктивно. А потому женщины становились и становятся провидицами, пророчицами, правительницами, они дают надежду на жизнь куда боле прочную, чем мужчины, которые не очень-то уверены в себе, зато любят играть со смертью и разрушением.

В мужском бессознательном ощущение превосходства женщины, зависть к ее способности к естественной продуктивности присутствуют до сих пор (а в женском бессознательном прячутся гордыня и представление о превосходстве над мужчиной).

Ветхий Завет – это исторический документ, сам по себе предельно четко выражающий мужские патриархальные чувства и поэтому ставший главным литературным обоснованием патриархальности в европейской и американской культуре. В нем чувства и убеждения патриархального общества отражены, можно сказать, хрестоматийно: мужское общество ставит себя выше женщин, и не удивительно поэтому, что проблема продуктивности и творчества также получает в этом тексте исключительно мужское освещение.

Ветхий Завет столь «мужественен» потому, что, будучи основополагающим текстом еврейского монотеизма, он является свидетельством победы над женскими божествами, над пережитками матриархата в общественном строе. Ветхий Завет – это триумфальная песнь победившей мужской религии, гимн во славу уничтожения остатков матриархата в религии и обществе.

«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста (tohuwabohu) и тьма над бездною, и дух (дыхание, ветер, spiritus) Божий носился (парил) над водою (tiamat, морское чудовище в вавилонском эпосе о сотворении мира). И сказал Бог: да будет свет. И стал свет»[36]36
  Быт. 1:1–3. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Эти начальные стихи библейского мифа творения подчеркивают мужское господство и превосходство. Они в европейской и американской культуре усваиваются уже в раннем детстве, и благодаря этому обстоятельству легко упустить из вида, сколь парадоксальным, сколь «неестественным» выглядит этот миф. Не женщина (мать) творит мир и порождает вселенную, а мужчина. А как же он творит, как рождает? Устами, посредством слова: «Сказал Бог: да будет…» – это магическая формула, пронизывающая весь библейский миф творения; она отделяет один акт творения от другого, обозначает всякое новое рождение.

Прежде чем углубиться в подробности мужского творения, следует рассмотреть чрезвычайно мужской характер приведенного выше отрывка.

Первый акт творения – это появление света. Всегда и везде свет выступает символом мужского начала (ср. глубокие исследования Бахофена по этому поводу), так что вполне понятно, почему в этом описании творения свет трактуется как исток мироздания. Но все же остатки древних, изначальных представлений о мироустройстве можно отыскать даже в этом, сугубо мужском описании творения. (Можно заметить, что Господь все еще предается размышлениям, возлежит на примордиальной матери, но упоминаются только ее символы, а не сама Великая Мать, и Бог-мужчина предстает единственным творцом мира – через слово.)

Та же «противоестественная» тенденция к умалению и даже устранению женщины из истории обнаруживается еще более явно и зримо во втором повествовании о сотворении мира [Быт. 2:4 и след.].

Если в первом рассказе сотворенный человек является одновременно «мужчиной и женщиной» по образу и подобию Божию (пережиток древнего представления о двуполом божестве), то во втором повествовании на свет исходно появляется один только мужчина. Впрочем, здесь тоже былые верования искоренены не полностью; ср.: «Но пар поднимался с земли и орошал все лице земли. И создал Господь Бог человека (Адама) из праха земного (adama), и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою»[37]37
  Быт. 2:6–7. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Первородная мать-земля увлажняется водой как мужским началом, а из ее чрева происходит человек. (Океан последовательно выступает как символ женского начала, тогда как пресная вода – реки и дождь – есть символ мужского, оплодотворяющего начала.) Однако и тут творец – это Бог-мужчина. Следы прежних представлений исчезают далее. Когда мужчина сотворен и стал первым живым существом на свете, о его потребностях начинают заботиться. «Не хорошо быть человеку одному»[38]38
  Быт. 2:18. – Примеч. ред.


[Закрыть], – говорит Бог. Перед нами глубокое психологическое озарение, но приводится оно и формулируется исключительно с мужской точки зрения.

Появляются животные, которые предлагаются человеку в помощники. Но «не нашлось помощника, подобного ему»[39]39
  Быт. 2:20. – Примеч. ред.


[Закрыть]. (Примечательно то значение, которое миф придает именованию живых существ человеком: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей»[40]40
  Быт. 2:19. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Мы вернемся к этому вопросу позже.)

После того, как животные оказались не в состоянии облегчить одиночество мужчины, была сотворена женщина: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою (ischa), ибо взята от мужа (isch)»[41]41
  ¹ Быт. 2:21–23. – Примеч. ред.


[Закрыть].

Во втором рассказе, где сообщается о сотворении женщины, парадокс мужского рождения представлен гораздо яснее и откровеннее, чем в предыдущей части мифа. Природа перевернута с ног на голову. Не женщина рождает, не она вынашивает ребенка в своем чреве, но мужчина рождает женщину: он – родитель, и его ребро – матка.

Если коротко, налицо враждебность по отношению к женщине, страх перед нею; исключительно мужская точка зрения формирует и основной посыл следующего ниже рассказа о грехопадении. Мы полностью погружаемся в аффективную область патриархальной структуры. Бог, всесильный отец, вводит запрет. Он хочет подружиться со своим сыном Ману[42]42
  ² Автор комбинирует библейский и индуистский мифы о происхождении человечества: в раннем индуизме Ману – прародитель человеческого рода. – Примеч. ред.


[Закрыть], позволяет тому взять жену и вести райскую жизнь при условии соблюдения этого запрета. Под запретом же оказывается плод древа познания. Бог не обосновывает этот запрет, лишь сулит в наказание за нарушение запрета смерть. Подлинную причину запрета мы узнаем от змея: «Знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»[43]43
  Быт. 3:5. – Примеч. ред.


[Закрыть]. То есть отождествиться с Богом, иначе с отцом, сыну Адаму возбраняется. О том же говорит и символическое значение запретного плода, который все-таки съедает Адам. Запретный плод – символ матери, быть может, материнской груди, а запрет на его употребление – это запрет на половую связь с матерью.

Итак, перед нами классическая трагедия Эдипа: отец, угрожая убийством, запрещает сыну отождествляться с собой и обладать матерью. Сын не слушается, но угроза не сбывается: он остается жив, правда, ему приходится покинуть рай. Что означает жизнь в раю? Это жизнь младенца, кормящегося от материнской груди. В раю не нужно трудиться, не нужно обрабатывать землю и шить одежду; человека защищает и кормит изобильная, добрая, любящая мать – плодородная земля. Отец не ревновал, пока сын оставался младенцем и не мог считаться соперником. Но когда сын вырастает, сам мечтает сделаться отцом и желает матери, он должен отделиться от матери, должен отказаться от материнской любви и покровительства, должен самостоятельно добывать себе пищу, шить себе одежду и побеждать в борьбе за жизнь.

«Грехопадение человека», изгнание из рая – это представление эдипова конфликта, представление превращения младенца в мальчика, отождествляющего себя с отцом, представление о возведении отцом преграды (страх инцеста) из-за взросления сына. Но мы определенно имеем дело не с мифом, повествующем о происхождении человека и начале человеческой истории. Это миф о торжестве патриархального общественного устройства и патриархальной религии; эдипов конфликт, воплощенный в этом мифе, является классическим конфликтом патриархальной семьи.

Здесь все рассматривается с точки зрения победителя и отца семейства. Женщина – это опасность, она – злое начало, мужчина должен ее бояться. «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел»[44]44
  Быт. 3:6. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Женщина неуправляема, чувственна, необузданна; она соблазняет мужчину своим желанием, он не может устоять и потому обречен страдать. Ни в одном другом документе страх мужчины перед женщиной и обвинение в том, что она – развращающая обольстительница, не изложены более наглядно и отчетливо, чем в этом мифе, выражающем мужское, патриархальное мировоззрение. От грехопадения до процессов над ведьмами и до Отто Вайнингера с его рассуждениями об умственной и моральной неполноценности женщин[45]45
  О. Вайнингер (Вейнингер) – австрийский философ, автор скандальной книги «Пол и характер», где в изобилии содержались указанные суждения. – Примеч. ред.


[Закрыть] – всюду наблюдаются те же презрение, ненависть и страх перед женщиной, какие свойственны мужчинам в патриархальном обществе.

Проклятие, с которым Бог посылает Своих детей в мир, соответствует именно этому мужскому духу. Сын должен трудиться, он больше не может жить, как младенец у груди матери. Бог говорит женщине: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою»[46]46
  Быт. 3:16. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Можно ли более ясно изобразить патриархальное мировоззрение? Мужчина мстит. Если желание женщины принесло ему несчастье, то теперь женщина обрекается на подчинение. (В патриархальной семье мужчина может, законно или нет, иметь сколько угодно жен, но женщина должна хранить верность; он добивается независимости через сексуальную свободу и тем самым стабилизирует и укрепляет свое господство над женщинами.)

Особенно показательна та часть проклятия, которая касается деторождения. Мужчина видит – по крайней мере, осознанно – не счастье деторождения, а ту боль, которую оно причиняет. Этот фрагмент библейского мифа также можно посчитать хрестоматийным для типичного мужского отношения к родам. Но как воспринимает происходящее бессознательное? Быть может, всему виной его реакция, если мужчина видит только негативные, болезненные проявления деторождения, а не подлинное счастье материнства? Не говорит ли в нем собственная, глубоко подавленная зависть к деторождению, не специфически ли мужская обида заставляет его желать, чтобы женщина расплачивалась болью за это великое преимущество, за способность к естественной продуктивности, которую сам он не в состоянии обрести? Не утешается ли он тем, что бесплодие избавляет его от мук, ничуть не желательных?

Мы лучше осознаем крайне «мужской», патриархальный дух библейского мифа о сотворении мира, сравнив его с более ранним вавилонским мифом творения. Это сравнение чрезвычайно важно для разъяснения особенности мужского творения – творения через слово.

Вавилонская поэма о сотворении мира, сложенная, скорее всего, во времена династии Хаммурапи (около 2000 г. до н. э., ср. Ungnad 1921, стр. 25), служит определенной политической цели: политическая столица Бабили (Вавилон) должна стать и религиозным центром страны, а бог этого города Мардук должен сделаться верховным божеством Вавилонии. Миф о сотворении мира функционально позволяет притязаниям бога на власть опираться на историю взаимоотношений богов и людей. Но в вавилонском тексте стремление превратить верховного бога-мужчину в правителя мироздания выражается гораздо менее радикально и основательно, чем в Библии. Прочие мужские божества не свергаются и не заменяются Мардуком, а традиция Великой Матери, стоящей у истоков мира, не ставится под сомнение.

Да, вавилонский миф тоже является свидетельством мужской, патриархальной религии и документом общественного строя, но в этом строе сохранилось гораздо больше матриархальных пережитков прошлого, чем в обществе Ветхого Завета; потому-то этот текст служит весьма ценным дополнением Библии. «Во многих местах тогда поклонялись вечно обновляющейся творческой и производящей силе природы, или богине-матери, которую почитали под этим и иными именами. Так, главной богиней Кеша была богиня Нинхурсаг, или Мама; в Адабе ее чтили как богиню Нинмах, в Халлабе – как Иштар, в Аккаде – как Анунит, в Кише – как Инанну, в Исине – как Нинкаррану, в Уруке – как Нану, и т. д.; в последнем случае культ богини довольно быстро потеснил культ бога неба Ану, дочерью которого она считалась» (Ungnad 1921, стр. 13).

С чего начинается вавилонский миф?

 
«Когда вверху не названо небо,
А суша внизу была безымянна,
Апсу первородный, всесотворитель,
Праматерь Тиамат, что все породила,
Воды свои воедино мешали…
Когда из богов никого еще не было,
Ничто не названо, судьбой не отмечено,
Тогда в недрах зародились боги…»[47]47
  Здесь и далее цит. по.: Энума Элиш (Поэма о сотворении мира). // «Когда Ану сотворил небо». Литература древней Месопотамии. СПб.: Алетейя, 2000. Перевод В. Афанасьевой. – Примеч. ред.


[Закрыть]
 

Здесь бог-мужчина – не творец, а сам мир – дитя двух первоначальных сил, мужского и женского начал, Апсу (пресная вода) и Тиамат (океан). Первозданное море (Tehom) упоминается и в библейском мифе, но без совмещения с богом-мужчиной, еще представляется как женщина, как первозданная мать, вынашивающая богов и людей.

«Время текло и удлинялось». Апсу и Тиамат дают жизнь сыновьям-богам, которые становились все горделивее и мудрее, и случилось восстание сыновей против матери (Унгнад 1921, стр. 28 и сл.):

 
«Толпой собираются сородичи-боги,
Тревожат Тиамат, снуют, суетятся,
Чрево Тиамат они колеблют
Буйным гамом в верхних покоях.
В Апсу не утихает их гомон.
Но спокойна, безмолвствует Тиамат,
Хотя тягостны ей их повадки.
Не добры их пути, она же щадит их.
Апсу, великих богов творитель,
Кличет Мумму-советника, так ему молвит:
«Советник мой Мумму, веселящий мне печень!
Давай пойдем-ка с тобой к Тиамат!»
И они пошли, пред Тиамат воссели.
О богах, своих первенцах, думали думу.
Апсу уста свои открыл,
Кричит раздраженно, обратясь к Тиамат:
«Мне отвратительны их повадки!
Мне днем нет отдыха, покоя – ночью!
Их погублю я, дела их разрушу!
Да утихнут звуки, во сне да пребудем!»
Едва такое услышав, Тиамат
Взъярилась, накинулась на супруга,
В одинокой ярости вопияла горько,
Злобою полнилось все ее чрево.
«Как?! Порожденье свое уничтожим?!
Пусть дурны их пути – дружелюбно помедлим!»
Тут Мумму к Апсу обратился с советом,
Недобр и неласков совет был Мумму:
«Уничтожь, отец мой, их злые повадки!
Будут дни твои мирны, будут ночи покойны!»
Апсу то слышит – светлеет ликом,
Ибо злое он первенцам своим замыслил.
Тут обхватил он за шею Мумму,
Посадил на колени, ласкать его начал».
 

Далее повествуется, что небесных богов охватывает великий страх, когда они узнают о нападении сил хаоса. Никто не знает, что делать, кроме Эа (Эйа), мудрейшего среди всех, наделенного силой побеждать зло «заклинаниями святыми». Ему удается одолеть и связать Апсу и Мумму; но Тиамат остается непобежденной, как и множество низших сил. Среди этих последних особенно силен «сияющий бог» Кингу: он уговаривает Тиамат не отказываться от плана, снова сразиться с богами. Тиамат недолго сопротивляется уговорам; она собирает свои полчища, которые и выдвигаются на бой жутким шествием:

 
«Они вокруг Тиамат столпились,
Днем и ночью, взбешенные, помышляют о мести,
Львы рычащие, они готовятся к бою.
Держат совет, дабы устроить битву.
Матерь Хубур, что все сотворяет,
Неотвратимое множит оружие, исполинских делает змеев!
Остры их зубы, их клыки беспощадны!
Она ядом, как кровью, их тела напитала,
В ужас драконов свирепых одела,
Окружила нимбами, к богам приравняла.
Увидевший их – падет без силы!
Если в битву пойдут, то уже не отступят!
Гидру, Мушхуша, Лахаму из Бездны она сотворила,
Гигантского Льва, Свирепого Пса, Скорпиона в человечьем обличье,
Демонов Бури, Кулилу и Кусарикку.
Безжалостно их оружие, в битве они бесстрашны!
Могучи творенья ее, нет им равных!
И еще сотворила одиннадцать этим подобных!
Из богов, своих первенцев, что совет составляли,
Кингу избрала, вознесла надо всеми —
Полководителем, Главным в Совете,
С оружьем битвы скликающим к бою,
Распределителем добычи.
Всех отдала под власть его, на престол посадила.
«Надо всеми в Совете тебя вознесла я!
Все божьи решенья в твою руку вложила!..
Таблицы судеб ему вручила, на груди его укрепила.
«Лишь твои неизменны приказы, уст твоих нерушимо Слово!»
Ныне, как Кингу взнесен, дали сан ему Ану,
Средь богов, сынов его, судьбу он судит.
«Твоих уст речения да исторгнут пламя!»
 

Насколько отличается эта схватка, этот бунт от того, что описано в Библии! Там сын, соблазненный женщиной, восстает против отца и наказывается изгнанием из рая и разлучением с матерью. Здесь мы видим бунт сыновей против праматери. Она оказывается сильнее своего супруга: Апсу побежден, но Тиамат остается непобедимой. Она и сама – воительница, но назначает бога-мужчину Кингу командовать войском, берет его в мужья (образ, типичный для ситуации в матриархальных обществах, где военное и политическое руководство находится в руках мужчин, которые обретают авторитет и достоинство через женщин и выступают только как их представители).

Двое богов-мужчин, Эа и после него Ану, пытаются усмирить Тиамат и ее мужа Кингу. Ану просят успокоить ее волшебным словом:

 
«Так Ану повиновался слову своего отца,
Он встал на путь, путь к ней,
Но когда приблизился, проникая в замышленное,
То забыл о сопротивлении: он отступил!»[48]48
  Перевод по немецкому тексту, в русском издании поэмы этот фрагмент, восстановленный для немецкой публикации А. Унгнадом, опущен. – Примеч. ред.


[Закрыть]
 

Тогда обращаются к богу, которому суждено стать героем этого эпоса, – к Мардуку. Он верит в победу и говорит Аншару:

 
«Разве бросал кто вам вызов прежде?
Как Тиамат, женщине, сразиться с вами?..
Возрадуйся же, отец богов,
Потому что скоро твоя нога наступит на шею Тиамат!»[49]49
  Перевод по немецкому тексту, в русском издании поэмы этот фрагмент, восстановленный для немецкой публикации А. Унгнадом, опущен. – Примеч. ред.


[Закрыть]
 

Боги совместно назначают Мардука вождем похода на Тиамат. Но перед тем, как окончательно быть признанным в качестве правителя, ему предстоит доказать – через испытание, – что он обладает способностью победить могущественную Тиамат:

 
«Звезду меж собою они положили.
Первородному Мардуку так сказали:
„Ты возвышен, Владыка, надо всеми богами!
Уничтожить, создать – прикажи, так и будет!
Промолви же Слово – звезда да исчезнет!
„Вернись!” – прикажи – и появится снова!»
По слову уст его звезда исчезла.
„Вернись!” – приказал, и она появилась.
Боги-отцы, силу Слова увидя,
Ликовали и радовались: «Только Мардук – властитель!»
Дали жезл ему, трон и царское платье,
Оружье победное, что врагов поражает.
„Ступай же, жизнь прерви Тиамат!
Пусть ветры развеют ее кровь по местам потаенным!”»
 

Мы еще вернемся к этому испытанию и его подробностям, но сначала следует описать исход схватки. Мардук плетет сеть, чтобы изловить Тиамат, создает семь ветров, чтобы «ничего из нее не вышло». С этим оружием – мы узнаем в ветрах типично мужской атрибут – он выступает против Тиамат. Когда Мардук впервые ее видит,

 
«…сбивается его походка,
Мутится разум, мешаются мысли!..
Заклинанье он кинул – Тиамат не двинула шеей.
На устах ее – дикая злоба, в уме – вероломство».
 

Но Мардук все же берет себя в руки. На первой стадии он опешил, но теперь уже Тиамат оказывается в опасности. Мардук вызывает ее на бой:

 
«”Да будут войска твои готовы, да будет поднято оружье!
Становись! Ты и я сойдемся в сраженье!”
Когда это услыхала Тиамат,
В мыслях помутилась, потеряла рассудок.
Взревела, вверх взвиваясь, Тиамат,
От подножья до верха сотряслась ее туша:
Чары швыряет, заклинанья бормочет.
А боги к сраженью оружие точат.
Друг на друга пошли Тиамат и Мардук, из богов он мудрейший,
Ринулись в битву, сошлись в сраженье.
Сеть Владыка раскинул, сетью ее опутал.
Злой Вихрь, что был позади, он пустил пред собою,
Пасть Тиамат раскрыла – поглотить его хочет,
Он вогнал в нее Вихрь – сомкнуть губы она не может.
Ей буйные ветры заполнили чрево,
Ее тело раздулось, ее пасть раскрылась.
Он пустил стрелу и рассек ей чрево,
Он нутро ей взрезал, завладел ее сердцем.
Ее он осилил, ей жизнь оборвал он.
Труп ее бросил, на него наступил он.
Как убил он предводительницу Тиамат, —
Рассеялось войско ее, разбежались отряды…
Одиннадцать, тех, что грозили страхом,
Скопище тварей, что шло с ней справа,
Он бросил в оковы, связал им руки,
Все их воинство он растоптал под собою.
И Кингу, что был надо всеми главным, —
Он сковал его, Демону Смерти предал…
Над богами закованными он закрепил победу.
К Тиамат, что он одолел, он снова вернулся.
На ноги Тиамат наступил Владыка.
Булавой беспощадной рассек ей череп.
Он разрезал ей вены, и поток ее крови
Северный ветер погнал по местам потаенным,
Смотрели отцы, ликовали в веселье.
Дары заздравные ему послали.
Усмирился Владыка, оглядел ее тело.
Рассек ее тушу, хитроумное создал.
Разрубил пополам ее, словно ракушку.
Взял половину —покрыл ею небо.
Сделал запоры, поставил стражей, —
Пусть следят, чтобы воды не просочились.
Пересек небосвод, обозрел пространство.
Подобье Апсу, чертог Нудиммуда, он измыслил.
Размеры Апсу измерил Владыка.
Отраженье его —Эшарру создал.
Эшарру, кумирню, что поставил на небе.
Ану, Энлилю и Эйе в их созвездьях-святилищах устроил стоянки».
 

Нетрудно понять символическое значение битвы Мардука с Тиамат. Тут явно подразумевается половой акт. Мужчина испытывает неуверенность при первом взгляде на женщину, а женщина «теряет рассудок» и «извивается», когда начинается настоящая схватка. Она открывает рот, чтобы проглотить мужчину, но тот наполняет ее тело гневными ветрами. Она теряет сознание, ее рот широко раскрывается, он выпускает стрелу и «осиливает» ее, обрывая жизнь. Ветры и стрела, несомненно, – символы мужских половых органов, а раскрытый рот символизирует женский орган. Страх мужчины перед женскими гениталиями проявляется как страх быть поглощенным, но в конце концов мужчина выходит победителем: женщина укрощена и убита.