Текст книги "Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере"

Однако между ненавистью и этой завистью к жизни есть небольшое различие. Целью ненависти является, в конечном счете, уничтожение объекта, существующего вне меня самого. Разрушая его, я обретаю относительную силу, пусть не абсолютную. В случае зависти к жизни неприязненная установка тоже имеет целью уничтожение других, однако не для того, чтобы обрести относительную силу, а чтобы получить удовлетворение от знания, что другие не могут наслаждаться тем, чем – по внешним или внутренним причинам – я не могу наслаждаться сам. Она стремится устранить боль, коренящуюся в моей собственной неспособности к счастью, сделав так, чтобы вокруг не осталось никого, кто уже самим своим существованием демонстрировал бы, чего мне недостает.

В принципе, развитие хронической ненависти в группе обуславливается теми же факторами. Различие здесь, как и в целом между индивидуальной и социальной психологией, заключается лишь в одном: в индивидуальной психологии мы ищем те индивидуальные и случайные условия, которые ответственны за черты характера, отличающие одного индивидуума от других членов группы, тогда как в социальной психологии нас интересует структура характера в тех случаях, когда она является общей и, следовательно, типичной для большинства членов этой группы. Что касается условий, мы ищем не случайные индивидуальные условия вроде излишней строгости отца или внезапной смерти любимой сестры, а те условия жизни, которые представляют собой общее переживание для группы как таковой. Иными словами, не ту или иную изолированную черту во всем образе жизни, а совокупную структуру фундаментальных жизненных переживаний, по сути, обусловленных социально-экономической ситуацией, в которой находится та или иная группа (ср. Fromm 1932а).

Ребенок проникается «духом» своего общества задолго до непосредственного знакомства с ним в школе. Родители структурой своего характера воплощают дух, господствующий в их обществе и классе, и передают эту атмосферу ребенку с самого дня его рождения. Таким образом, семья является «психическим агентом» общества.

Теперь нам уже ясно, каким образом все это соотносится с нашей проблемой дифференциации ненависти. В случае реактивной ненависти «причину» ненависти составляет стимул, являющийся одновременно и ее объектом; в случае характерообусловленной ненависти базовая установка, готовность к ненависти, существует независимо от объекта и до того, как стимул превращает хроническую неприязненность в явную ненависть. Как мы уже упомянули, изначально в детстве эту базовую ненависть породил кто-то из людей, но позднее она стала частью структуры личности, а объекты теперь играют для нее лишь второстепенную роль. Потому в случае этой ненависти принципиальной разницы между предметами вне меня и моим собственным Я не существует. Холостая неприязнь присутствует во мне постоянно; ее внешние объекты меняются в зависимости от обстоятельств, и лишь от определенных факторов зависит, не стану ли я сам одним из объектов собственной неприязни. Для того чтобы понять, почему в одном случае ненависть направляется на некоего человека, а в другом – на меня самого, необходимо знать специфические факторы, которые делают других или меня самого объектом манифестной ненависти в этой ситуации. Однако нас интересует в данном контексте общий принцип, гласящий, что характерообусловленная ненависть исходит от индивидуума и, как луч прожектора, иногда фокусируется на одном, а иногда – на другом объекте, в том числе и на мне самом.

Мощь этой базовой ненависти является одной из величайших проблем нашей культуры. В начале статьи мы продемонстрировали, что кальвинизм и протестантизм изображали человека в сущности своей дурным и презренным созданием. Чрезвычайно горяча была ненависть Лютера к бунтовавшим крестьянам.

Макс Вебер подчеркивает недоверие и враждебность к окружающим, которые пронизывают пуританскую литературу, изобилующую предостережениями против всякой уверенности в помощи и дружелюбии ближнего. Бакстер[80]80
  Р. Бакстер – английский богослов-пуританин, общественный деятель; М. Вебер называл его «кротким Бакстером», однако он был известен своими воинствующими проповедями. – Примеч. ред.


[Закрыть] советует относиться с глубоким недоверием даже к самому близкому другу. Т. Адамс[81]81
  Английский священник и проповедник, получивший при жизни прозвище «пуританский Шекспир» за красочность своих проповедей. – Примеч. ред.


[Закрыть] заявляет: «Он (знающий истину) понимает… что деньги делают человека богаче, но не добродетельнее, и поэтому предпочитает спокойный сон и чистую совесть тугой мошне… Он не стремится иметь больше того, что можно честно заработать… Понимающий человек» разбирается в чужих делах, но лучше всего в своих собственных. Он ограничивается своими делами и не сует попусту свою руку в огонь… Он видит лживость мира и поэтому полагается лишь на себя, а на других лишь настолько, чтобы они не нанесли ему ущерб своим разочарованием» («Труды пуританских богословов», цит. по: Weber 1930, стр. 222[82]82
  Перевод М. Левиной; см. библиографию. – Примеч. ред.


[Закрыть]).

Гоббс полагал, что человек по природе своей – хищное животное, полное враждебности, готовое убивать и грабить. Только путем общего согласия, подчинения власти государства можно установить мир и порядок. Кант в своем мнении о природе человека не слишком отличается от Гоббса – он тоже считает, что в природе человека заложена фундаментальная склонность ко злу. Среди психологов нередко встречается предположение, что хроническая ненависть составляет неотъемлемую часть человеческой природы. Уильям Джеймс считал ее настолько сильной, что принимал за данность утверждение, что все мы испытываем естественное отвращение к физическому контакту с другими людьми (ср. James 1893, особенно том 2, стр. 348). Фрейд в рамках своей теории о влечении к смерти предположил, что по биологическим причинам необоримая сила побуждает нас уничтожать либо других, либо самих себя.

Пусть некоторые философы эпохи Просвещения считали, что человек по природе своей добр и что неприязнь является продуктом условий, в которых он живет, но предположение о враждебности как неотъемлемой части человеческой природы пронизывает идеи образцовых мыслителей Нового времени, от Лютера до наших дней. Нам не требуется обсуждать, обоснованно ли это предположение. Так или иначе, философы и психологи, которые его придерживались, были искусными наблюдателями человеческого характера в рамках собственной культуры, пусть они ошибочно полагали, что современный человек по сути своей – не продукт истории, а именно то, чем создала его природа.

Хотя передовые мыслители ясно видели, сколь сильна неприязнь в современном человеке, популярные идеологии и убеждения масс склонны игнорировать это явление. Лишь относительно небольшое число людей отдает себе отчет в своей фундаментальной нелюбви к окружающим. Многие ощущают лишь, что другие им малоинтересны и не вызывают особенных чувств. Большинство совершенно не осознает интенсивности хронической ненависти как в себе, так и в других. Они знают и твердо заучили, что должны чувствовать: люди должны нравиться, их следует считать приятными, если только они не совершили акта агрессии. Сама неразборчивость этого понятия «нравиться» выдает, насколько оно непрочно, или, скорее, насколько в его компенсаторной природе сквозит фундаментальный недостаток теплоты.

В то время как распространенность потаенного недоверия и нелюбви к другим известна многим наблюдателям нашей общественной жизни, нелюбовь к себе осознается далеко не столь четко. Однако эту ненависть к себе можно назвать редкой, только имея в виду случаи, когда люди абсолютно открыто ненавидят или не любят себя. Чаще всего нелюбовь к себе не проявляет себя явным образом. Одним из наиболее частых косвенных проявлений неприязни к себе выступает широко распространенное в нашей культуре ощущение собственной неполноценности. Сознательно такие люди не чувствуют, что не любят себя: они ощущают лишь, что в чем-то уступают другим, ощущают свою глупость, непривлекательность или какое-либо другое конкретное воплощение чувства неполноценности.

Безусловно, динамика ощущений неполноценности сложна, и существуют факторы, отличные от того, с которым мы имеем дело. Тем не менее, без этого фактора никогда не обходится, и нелюбовь к себе или, по крайней мере, отсутствие теплоты в отношении собственной личности присутствует всегда и является динамически важной особенностью.

Еще более тонкой формой нелюбви к себе оказывается склонность к постоянной самокритике. Ее приверженцы не чувствуют себя неполноценными, но стоит им сделать одну ошибку или обнаружить в себе нечто такое, чего быть не должно, как их самокритика становится абсолютно несоразмерной масштабам совершенной ошибки или замеченного недостатка. Им необходимо быть либо совершенными по собственным меркам, либо, по крайней мере, достаточно совершенными по меркам окружающих для того, чтобы заслуживать любви и одобрения. Если они чувствуют, что в их действиях нет изъянов, или если им удается завоевать одобрение других, на душе у них спокойно. Иначе их захватывает ранее подавлявшееся чувство неполноценности. Здесь снова одним из источников такой установки становится фундаментальный недостаток теплоты к себе. Это станет еще более очевидным, если мы сравним такое отношение к себе с соответствующей установкой по отношению к другим. Например, мужчина считает, что любит женщину, но стоит ей совершить какую-то ошибку, как ему кажется, что она никуда не годится, или его отношение к ней полностью зависит от того, критикуют или хвалят ее другие. Не может быть никаких сомнений в том, что на фундаментальном уровне он не чувствует к ней любви. Только человек, полный ненависти, хватается за любую возможность, чтобы раскритиковать другого, и не пропускает ни одной его оплошности.

Однако наиболее распространенным выражением недостатка приязни к самим себе является то, как люди с собой обращаются. Люди – сами себе надсмотрщики; не будучи рабами внешнего господина, они поселили господина внутри себя. Этот господин суров и жесток. Он не дает ни минуты покоя, запрещает наслаждаться чем угодно приятным, не позволяет делать то, что они хотят. Если они все же идут на поводу своих желаний, то делают это украдкой и расплачиваются ощущением запятнанной совести. Даже погоня за удовольствиями – такая же обязательная повинность, как работа. Она не спасает от беспрерывной суетливости, которой пропитана жизнь. По большей части они этого даже не осознают. Но бывают и исключения. К примеру, банкир Джеймс Стиллман, в расцвете сил обретший богатство, престиж и влияние, которых добиваются лишь немногие, говорил: «Я никогда в жизни не делал того, что хотел, и никогда не буду» (ср. Robeson 1927).

Роль «совести» как способа интернализации внешних авторитетов и носителя глубоко укоренившейся неприязни к самому себе метко уловил Фрейд в формулировке своей концепции Сверх-Я. Он полагал, что Сверх-Я содержит в себе значительную долю фундаментальной деструктивности, присущей человеку от природы, и обращает ее против него самого с помощью идеи долга и нравственных обязательств. Несмотря на аргументы против теории Сверх-Я, которые здесь изложить невозможно (см. мое обсуждение этого вопроса: Fromm 1936а), Фрейд, без сомнения, остро ощущал враждебность и жестокость, заложенные в ту концепцию «совести», что развилась в Новое время.

То, что верно для ожесточения и ненависти, верно также и для любви. Однако любовь к другим и любовь к себе – проблема гораздо более сложная для обсуждения; тому есть две причины. Первая такова: в то время как ненависть – это феномен, который встречается в нашем обществе повсеместно и потому не представляет сложностей для эмпирического наблюдения и анализа, любовь – явление сравнительно редкое, поддающееся эмпирическому наблюдению лишь в контексте затруднений; следовательно, любое обсуждение любви угрожает оказаться неэмпирическим, попросту спекулятивным. Вторая причина, пожалуй, еще более весома. Нет в нашем языке слова, которым бы так злоупотребляли и торговали, как словом «любовь». Его проповедовали люди, готовые извинить любую жестокость, если она служила их цели; его использовали как прикрытие, заставляя людей жертвовать своим счастьем и подчинять все свое существо тем, кто извлекал выгоду из этой покорности. Его использовали как моральный фундамент для неоправданных притязаний. Оно сделалось настолько пустым, что для многих людей слово «любовь», пожалуй, не значит ничего более, чем «два человека прожили вместе двадцать лет, при этом ссорясь не чаще раза в неделю». Употреблять подобное слово опасно и даже как-то неловко. Однако психологу негоже до конца уступать этой неловкости. Проповедовать любовь – в лучшем случае дурновкусие. Но проводить беспристрастный и критический анализ феномена любви и разоблачать псевдолюбовь – а эти задачи неотделимы друг от друга, – обязанность, уклоняться от которой психолог не имеет права.

Само собой разумеется, что мы не станем пытаться здесь анализировать любовь. Даже для описания психологических феноменов, которые обычно охватываются термином «любовь», потребовалась бы добрая часть книги. Однако необходимо попытаться должным образом продемонстрировать основное направление мысли этой статьи.

Часто под видом «любви» преподносятся два тесно связанных друг с другом ее проявления – мазохистская и садистская любовь. В случае мазохистской любви человек отказывается от своего Я, инициативы и целостности, дабы полностью погрузиться в другого человека, который кажется более сильным. Из-за глубоко укоренившихся тревог, порождающих чувство, что человек не может крепко стоять на собственных ногах, он хочет избавиться от своего индивидуального Я и стать частью другого живого существа, чтобы тем самым обрести чувство уверенности и найти опору, которой ему не хватает в себе. Подобное отвержение собственного Я часто восхваляется как пример «великой любви». На самом же деле это форма идолопоклонства, а также акт уничтожения собственного Я. Тот факт, что это явление считают любовью, делает его еще более соблазнительным и опасным.

Садистская любовь, с другой стороны, проистекает из желания поглотить свой объект, сделать его безвольным орудием в собственных руках. Это влечение также коренится в глубинной тревоге и неспособности существовать в одиночку, но вместо того, чтобы находить силу, погружаясь в другого, человек обретает силу и уверенность в ограниченной власти над этим другим. Как мазохистская, так и садистская любовь служат выражением одной и той же базовой потребности, которая проистекает из фундаментальной неспособности быть независимым. Пользуясь биологическими терминами, эту базовую потребность можно назвать «потребностью в симбиозе». Садистской часто бывает любовь, которую родители испытывают к своим детям. Нет существенной разницы в том, является ли их доминирование явно авторитарным или искусно прикрытым, «современным». В обоих случаях оно обычно подавляет силу личности ребенка и ведет в последующие годы к развитию в нем указанных симбиотических тенденций. Садистская любовь нередка и среди взрослых. Часто в длительных отношениях устанавливаются постоянные роли: один партнер олицетворяет садистский, а другой – мазохистский полюс симбиотических отношений. Во многих других случаях происходит постоянная смена ролей – неустанная борьба за господство и подчинение, которую считают любовью.

По сказанному можно судить, что любовь неотделима от свободы и независимости. В противоположность симбиотической псевдолюбви, основной предпосылкой любви являются свобода и равенство: сила, независимость, целостность Я, которое способно крепко стоять на собственных ногах и переносить одиночество. Эта предпосылка верна как для любящего, так и для любимого человека. Любовь – это спонтанный акт, а спонтанность означает – буквально – способность действовать на основе собственной свободной воли. Если тревога и слабость Я лишают человека возможности обрести равновесие в самом себе, он не способен любить.

Чтобы полностью это понять, нужно рассмотреть, на что направлена любовь. Она является противоположностью ненависти. Ненависть – страстное желание разрушения; любовь – страстное утверждение своего «объекта». Это означает, что любовь – не «аффект», а активное стремление, целью которого является счастье, развитие и свобода выбранного «объекта». Это страстное утверждение невозможно, если собственное Я человека увечно, поскольку истинное утверждение всегда коренится в силе. Человек, чье Я искалечено, может любить только амбивалентно; то есть сильной частью себя он может любить, а покалеченной неизбежно должен ненавидеть.

Термин «страстное утверждение» легко понять неправильно; он не означает рассудочного утверждения в смысле сугубо рационального суждения. Он предполагает гораздо более глубокое одобрение, в котором участвует личность человека в целом: его рассудок, эмоции и чувства. Глаза, уши и нос часто бывают не менее надежными, чем мозг, в деле утверждения, или даже оказываются совершеннее. Если оно глубокое и страстное, то утверждение относится к сущности «объекта», а не только к отдельным качествам. Нет более сильного выражения любви Бога к человеку в Ветхом Завете, чем высказывание в конце каждого дня творения: «И увидел Бог, что это хорошо».

Существует еще одно возможное недопонимание, которого следует особенно избегать. Из сказанного можно сделать вывод, что всякое утверждение есть любовь, независимо от достоинств объекта любви. Это означало бы, что любовь есть чисто субъективное чувство одобрения и что проблема объективных ценностей роли в нем не играет. Возникает вопрос: можно ли любить зло? Здесь мы подходим к одной из сложнейших проблем психологии и философии, которую в рамках данной статьи едва ли возможно обсудить. Тем не менее, я должен повторить, что утверждение в используемом здесь смысле не является полностью субъективным. Любовь – это утверждение жизни, роста, радости, свободы, и, следовательно, по определению нельзя любить зло, которое воплощает собой отрицание, смерть, принуждение. Несомненно, даже субъективное чувство может быть приятным источником возбуждения и сознательно восприниматься под общепринятым обозначением любви. Человек может считать, что любит, но анализ его ментального содержания обнаруживает состояние, весьма отличное от того, что я описал здесь как любовь.

Во многом сходный вопрос возникает в отношении некоторых других проблем психологии, например проблемы того, является ли счастье абсолютно субъективным феноменом или включает в себя объективный фактор. Является ли человек, который находит «счастье» в зависимости и самоотдаче, счастливым потому, что чувствует себя таковым, или счастье всегда опирается на некоторые ценности, такие как свобода и достоинство? Заявление, что зависимые люди «счастливы», от века использовалось, чтобы оправдать доминирование над ними. Это негодная защита. Счастье неотделимо от определенных ценностей, и это не просто субъективное чувство удовлетворения. Взять, к примеру, мазохизм. Человек может найти удовлетворение в повиновении, пытке или даже смерти, но ни в повиновении, ни в пытке, ни в смерти счастья нет. Кажется, что такие соображения выходят за рамки психологии и принадлежат к области философии или религии. Я с этим мнением не согласен. Достаточно тщательный психологический анализ, учитывающий разницу в качествах чувств соответственно лежащей в их основе структуре личности, может продемонстрировать различие между удовлетворением и счастьем. Однако эти проблемы доступны психологии только в том случае, если она не пытается отстраниться от проблемы ценностей, если, в конечном счете, не уклоняется от вопроса о цели и смысле человеческого существования.

Любовь, как и характерообусловленная ненависть, коренится в постоянно наличествующей базовой установке – в готовности любить, которую можно назвать базовой симпатией. Конкретный объект активирует ее, но не порождает. Способность и готовность любить – это черта характера, такая же, как готовность ненавидеть. Трудно сказать, каковы условия, благоприятные для развития этой базовой симпатии. Судя по всему, существуют два основных условия, положительное и отрицательное. Положительное заключается просто в любви со стороны окружающих в детстве. Хотя любовь родителей к своим детям кажется чем-то само собой разумеющимся, это, скорее, исключение, а не правило. Потому данное положительное условие часто отсутствует. Отрицательным же условием является отсутствие всех упомянутых выше факторов, провоцирующих формирование хронической ненависти. Ученый, занимающийся наблюдением за детскими переживаниями, с полным правом заявит, что отсутствуют эти факторы нечасто.

Из предпосылки, что настоящая любовь основывается на базовой симпатии, следует важный вывод относительно объектов любви. Это, в принципе, тот же вывод, какой мы сделали об объектах хронической ненависти: объекты любви не обладают исключительностью. Безусловно, некий человек становится объектом манифестной любви не случайно. Факторов, обуславливающих конкретный выбор, великое множество и они слишком сложны для обсуждения здесь.

Однако важно подчеркнуть, что любовь к конкретному объекту – лишь актуализация и сосредоточение хронической любви на конкретном человеке; идея романтической любви предполагает, что в мире есть всего один человек, которого мы способны полюбить, что найти этого человека – величайшая удача в жизни и что любовь к нему или к ней заставит нас отказаться от всех остальных, однако в реальности это не так. Любовь, которую можно испытать только к одному человеку, уже самим фактом своего возникновения свидетельствует о том, что это не любовь, а симбиотическая привязанность. Фундаментальное утверждение, присущее любви, направляется на любимого человека как на воплощение принципиально человеческих качеств.

Любовь к одному человеку подразумевает любовь к человечеству как таковому. «Разделение труда», как выражается Уильям Джеймс, то есть любовь к своей семье, но бесчувствие к «чужому», есть признак фундаментальной неспособности любить. Любовь к человечеству вообще не является, как часто полагают, абстракцией, приходящей «после» любви к конкретному человеку, или экстраполяцией опыта, испытанного с конкретным объектом; это предпосылка, хотя генетически она усваивается в контакте с конкретными индивидуумами.

Отсюда следует, что мое собственное Я принципиально является таким же объектом моей любви, как другой человек. Утверждение моей собственной жизни, счастья, роста, свободы коренится в наличии фундаментальной готовности и способности к такому утверждению. Если некто демонстрирует такую готовность, то и по отношению к самому себе тоже; если он может любить только других, значит, он не может любить вовсе. Одним словом, в том, что касается объектов любви, любовь столь же неделима, как и ненависть.

Отмеченный выше принцип, гласящий, что ненависть и любовь являются актуализацией постоянной готовности, справедлив и для других психических феноменов. Чувственность, к примеру, – не просто реакция на стимул. Чувственный или, можно сказать, эротический человек имеет фундаментально эротическую установку по отношению к миру. Это не означает, что он постоянно сексуально возбужден, но предполагает наличие эротической атмосферы, которая актуализируется конкретным объектом, но скрыто присутствует еще до появления стимула. Здесь имеется в виду не физиологическая способность к сексуальному возбуждению, а атмосфера эротической готовности, которую под увеличительным стеклом можно было бы наблюдать и тогда, когда человек не находится в состоянии непосредственного сексуального возбуждения. С другой стороны, существуют люди, у которых эта эротическая готовность отсутствует. Сексуальное возбуждение у них, в сущности, вызывается стимулом, обращенным к половому влечению. Порог стимуляции у таких людей может широко варьироваться, однако у этого типа сексуального возбуждения есть общее качество, а именно, он отделен от личности целиком с ее интеллектуальными и эмоциональными качествами.

Еще одной иллюстрацией того же самого принципа является чувство прекрасного. Существует тип личности, во всем готовый видеть красоту. Опять-таки, это не значит, что он постоянно смотрит на красивые картины, людей или пейзажи; однако при взгляде на них в нем актуализируется постоянно присутствующая готовность; его чувство прекрасного не просто пробуждается объектом. Особенно тщательный наблюдатель обнаружит, что этот тип людей взирает на мир иначе, даже когда смотрит на предметы, не пробуждающие острого восприятия красоты. Будь здесь место, мы могли бы привести еще множество примеров того же самого чувства. Но уже должно быть ясно следующее: хотя многие психологические школы рассматривают человеческие реакции в контексте стимула и отклика, мы выдвигаем идею о том, что характер – это структура, состоящая из множества вышеописанных готовностей, которые присутствуют постоянно и актуализируются, а не вызываются внешним стимулом. Эта точка зрения имеет ключевое значение для столь динамичной психологической дисциплины, как психоанализ.

Фрейд считал, что все эти готовности уходят корнями в биологические инстинкты. Здесь же высказывается предположение, что, хотя это верно для некоторых из них, многие другие возникли как реакция на индивидуальный и социальный опыт индивидуума.

Нам осталось обсудить последний вопрос. Допустим, что любовь к себе и к окружающим, в принципе, существуют параллельно; как тогда объяснить тот вид эгоизма, который очевидно идет вразрез со всякой искренней заботой о других? Себялюбивый человек интересуется только собой, хочет всего для себя, не испытывает никакого удовольствия, отдавая, а лихорадочно старается только брать; внешний мир он рассматривает лишь с точки зрения того, что может от него получить; не испытывает ни интереса к нуждам других, ни уважения к их достоинству и цельности. Он видит только себя, судит обо всех и обо всем с точки зрения их полезности для себя самого и фактически не способен любить. Этот эгоизм может быть явным, а может скрываться под самыми разнообразными бескорыстными жестами; динамически он все равно одинаков. Казалось бы, в таком типе личности существует зримое противоречие между всепоглощающей заботой о себе и недостатком заботы о других. Так разве мы не имеем здесь доказательство того, что забота об окружающих и забота о себе различаются? Это, безусловно, было бы так, будь себялюбие и любовь к себе тождественны. Но именно в этом предположении кроется заблуждение, повлекшее за собой столько ошибочных выводов касательно нашей проблемы. Себялюбие и любовь к себе не просто не тождественны, а на самом деле абсолютно противоположны.

Себялюбие является одним из видов алчности. (Немецкое слово Selbstsucht [пристрастие к себе] весьма метко выражает это качество, общее для всякого Sucht, то есть для всякого индивидуума.) Как и любая алчность, оно содержит элемент ненасытности, которая никогда не позволяет эгоисту получить истинного удовлетворения. Алчность – бездонная яма, истощающая человека бесконечными и безуспешными попытками удовлетворить потребности. Это замечание подводит нас к ключевому моменту: скрупулезный наблюдатель заметит, что, хотя эгоистичный человек всегда озабоченно интересуется собой, он никогда не бывает удовлетворен – не ведает покоя и постоянно движим страхом не получить достаточно, что-то упустить, чего-то лишиться. Он полон жгучей зависти ко всем, у кого чего-то больше. Если мы приглядимся еще внимательнее, особенно к бессознательной динамике, то обнаружим, что этот тип людей, в сущности, не любит себя, а испытывает к себе глубокую неприязнь. Загадку такого мнимого противоречия нетрудно разгадать. Эгоизм коренится именно в недостатке теплоты к самому себе. Человек, неприятный самому себе, не одобряющий себя, находится в состоянии постоянной тревоги о своем Я. Ему недостает внутренней уверенности, которая может существовать лишь на основе искренней теплоты и утверждения. Ему приходится хлопотать о себе, с жадностью добиваться всего для себя, поскольку его собственному Я фундаментально недостает уверенности и удовлетворенности. То же самое верно и в случае так называемой нарциссической личности, которая чрезмерно занята не столько добыванием чего-то для себя, сколько восхищением собой. Хотя на поверхности кажется, что эти личности сильно влюблены в себя, на самом деле они себе неприятны, а их нарциссизм, как и эгоизм, просто сверхкомпенсирует фундаментальный недостаток любви к себе. Фрейд отмечал, что нарциссическая личность отвращает свою любовь от окружающих и обращает ее на себя. Хотя первая часть этого утверждения верна, вторая является заблуждением. Такой человек не любит ни других, ни себя.

Этот механизм будет проще понять, сравнив его с гиперопекой и чрезмерной заботой о других. Будь то излишне радетельная мать или слишком заботливый муж, достаточно внимательное наблюдение всегда обнажает один и тот же факт: хотя рассудком эти люди полагают, что очень любят ребенка или мужа, на самом деле они испытывают по отношению к объектам своей заботы старательно вытесняемую неприязнь. Они чрезмерно пекутся о них, потому что вынуждены компенсировать не просто отсутствие приязни, а подлинную неприязнь.

У проблемы эгоизма есть еще одна сторона. Является ли самопожертвование предельным выражением бескорыстия, и, с другой стороны, может ли человек, который любит себя, принести эту величайшую жертву? Ответ полностью зависит от того, о каком самопожертвовании идет речь. Существует тип самопожертвования, на который особенно упирала в последние годы фашистская философия. Индивидуум должен посвятить себя чему-то внешнему, более масштабному и ценному – вождю или расе. Сам по себе человек – ничто, актом самоуничтожения во имя высшей силы он исполняет предначертание судьбы. В этой концепции жертвование собой ради чего-то или кого-то большего, чем сам человек, является как таковое величайшей достижимой добродетелью. Если любовь к себе, а также к другому, означает фундаментальное утверждение и уважение, то эта концепция находится в явном противоречии с идеей любви к себе. Но есть и другой вид самопожертвования: если кому-то понадобится отдать жизнь за идею, ставшую частью его самого, или за любимого человека, эта жертва может быть крайним выражением самоутверждения (конечно, утверждения не своего физического Я, но Я в смысле ядра совокупной личности). В этом случае жертва не является целью сама по себе; это цена, которую необходимо заплатить за реализацию и утверждение самого себя. В последнем случае самопожертвование опирается на самоутверждение; а то, что можно назвать мазохистским самопожертвованием, проистекает из недостатка любви и уважения к себе; оно по сути своей нигилистично.