Текст книги "Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере"

Учитывая нынешнее состояние этнологии, нас не затруднит, полагаю, убедительно опровергнуть ряд утверждений, которым привержены сторонники теории материнского права. Но если некий этнолог испытывает к этой теории предубеждение по ненаучным мотивам, критика меняет полярность, из позитивной превращается в негативную и «убивает» теорию частными возражениями. Подобное якобы «критическое» восприятие нередко губит новое знание; более того, оно ничуть не уступает по дееспособности догматическому неприятию и даже превосходит его, ибо губительную силу такого пристрастного отношения труднее распознать.

IV

Какие бы результаты ни сулило исследование материнских прав для понимания индивидуума, не подлежит сомнению тот факт, что существуют некие социальные структуры, которые можно охарактеризовать как «матрицентричные». Ниже мы попробуем разобраться в том, почему изучение нынешних – и, конечно, даже в большей степени будущих – исследований в области материнского права важно и полезно для понимания социальной структуры настоящего и ее возможных изменений.

Либидиозные человеческие устремления относятся к общественным производительным силам. В силу пластичности и изменчивости этих устремлений они во многом приспосабливаются – в известных пределах – к текущему экономическому и социальному положению той или иной группы. Психическая структура, общая для членов социальной группы, является опорой, необходимой для поддержания социальной стабильности, однако эта структура остается действенной лишь до тех пор, пока противоречия между психической структурой и экономическими условиями не достигают некоторого порога. Получается, что психические силы в каком-то смысле «растворяют» и преображают существующий порядок; впрочем, не следует забывать, что психические структуры разных классов ведут себя в этом отношении совершенно по-разному, могут даже выступать как противоположности, в зависимости от их роли в общественном процессе (Ср. Fromm 1932а и 1932b).

Даже если некий человек психологически отличается от членов своей группы индивидуальной конституцией и индивидуальной судьбой, особенно в раннем детстве, его психологическая структура в значительной степени есть плод приспосабливания к положению своего класса и положению общества в целом. Увы, понимание обусловленности этой типичной для определенного класса и общества структуры, а также понимание психических производительных сил, действующих в данном обществе, еще менее развито, чем понимание экономической и социальной структур. Отчасти причина заключается в том, что исследователь сам является носителем психической структуры, типичной для конкретной социальной ситуации, и он в состоянии анализировать только тот разум, который схож с его собственным. Здесь легко допустить ошибку и посчитать собственную психическую структуру и структуру своего общества естественной, «общечеловеческой»; легко упустить из вида тот факт, что совершенно разные структуры влечений в прошлом и поныне способны действовать в качестве производительных сил в различных социальных условиях.

Значимость изучения матрицентричных культур в ходе социальных исследований состоит в том, что они раскрывают перед нами совершенно иные психические структуры, нежели те, что известны наблюдателям повседневности; даже поверхностное знакомство с этими иными структурами изрядно обогащает любое социальное исследование. Это особенно верно в отношении – назовем так – «матрицентричного» комплекса, противопоставляемого «патрицентричному». Данное утверждение кратко разъясняется далее – лишь для обозначения проблем, а не для того, чтобы предложить какие-либо решения.

Под патрицентричным комплексом понимается психологическая структура, в которой отношение к отцу и психическим аналогам отца выступает как ведущее объектное отношение. В своей концепции (позитивного) эдипова комплекса Фрейд выявил один из важнейших признаков этой структуры, пусть и переоценил его значимость из-за указанной выше недостаточной отдаленности от «своего» общества. Сексуальные позывы, обращенные на мать как на первый и наиболее важный объект любви, заставляют мальчика воспринимать отца как соперника, и эта констелляция приобретает такие черты лишь потому, что отец в патриархальной семье выполняет, помимо прочего, функцию морального авторитета, регулируя жизнь ребенка. Двойная роль отца, вкупе с физической невозможностью исполнения желания ребенка, приводит, как показал Фрейд, к тому, что желание занять место отца оборачивается частичным отождествлением с отцом: отец интроецируется как источник моральных заповедей, и эта интроекция оказывает непосредственное влияние на формирующееся сознание. Поскольку же указанный процесс удается лишь частично, соперничество с отцом приводит к развитию амбивалентной эмоциональной установки, которой свойственны, с одной стороны, потребность в отцовской любви и, с другой стороны, более или менее открытый бунт против отца.

Однако патрицентричный комплекс складывается также под воздействием психологических процессов, происходящих в самом отце. В нем присутствует ревность к сыну – отчасти из-за того, что линия жизни отца воспринимается как условно-нисходящая по отношению к условно-восходящей линии жизни сына. Более важен другой, социально обусловленный источник отцовской ревности: это жизненная ситуация ребенка, еще относительно свободная от социальных обязательств. Понятно, что чем выше давление на отца, тем больше он ревнует.

Быть может, еще более значимым для отношений отца и сына и для формирования психической структуры ребенка является другой социально-экономический факт. Сын – это наследник имущества отца (при определенных экономических условиях), либо, если отцу нечего завещать, будущий кормилец отца, когда тот утратит трудоспособность по старости или по болезни. Сын выступает как своего рода капиталовложение, и суммы, вложенные в его воспитание и образование, играют, говоря экономическим языком, роль, аналогичную роли взносов на страхование по старости или инвалидности. Кроме того, сын важен для социального престижа отца, последний повышает этот престиж за счет признаваемых обществом достижений (или ослабляет и разрушает, когда терпит неудачи). Даже экономически выгодный или в ином отношении успешный брак сына становится для отца особым социальным достижением.

Если коротко, социально-экономическая функция сына означает, что обыкновенной целью «воспитания» является не счастье ребенка в смысле максимального развития его личности, а максимальная полезность сына для экономических и статусных потребностей отца. Противоречие между счастьем и полезностью сына нередко перерастает в объективный конфликт, но отец обыкновенно этого не осознает, поскольку общественная мораль преподносит ему обе эти цели как тождественные. Ситуация дополнительно усугубляется тем обстоятельством, что отец зачастую отождествляет себя со своим сыном и ожидает от того не только полезных дел на благо общества, но и исполнения собственных неудовлетворенных желаний и фантазий. Эти социальные функции сына имеют важнейшие значение для отцовской любви. Отец любит своего сына при условии, что тот соответствует возлагаемым на него ожиданиям. Если дело обстоит иначе, любовь может превратиться в ненависть или презрение. (Потому-то в патрицентричной структуре столь часто встречается фигура любимого сына, то есть такого, который полнее всего соответствует ожиданиям отца. Представление о любимом сыне мы находим во многих патрицентричных обществах и религиях, где ему отводится немаловажное место.)

Такая обусловленность отцовской любви чревата двумя последствиями: во‐первых, она приводит к утрате той эмоциональной безопасности, которую ребенок привыкает ощущать благодаря уверенности в безусловной любви; во‐вторых, укрепляется голос совести, набирает силу установка, согласно которой выполнение долга становится определяющим в жизни, ибо только оно может гарантировать хотя бы минимум эмоциональной безопасности. Впрочем, даже скрупулезное следование велениям совести отнюдь не препятствует возникновению чувства вины, поскольку индивидуальная совесть не в состоянии воплотить в жизнь все без исключения идеальные требования.

Напротив, любовь матери к мальчику обычно совершенно иная, главным образом потому, что в первые годы жизни эта любовь безусловна. (Когда мы говорим об отцовской и материнской любви, следует помнить, что эти термины употребляются применительно к «идеальным» типам. Очевидно, что любовь конкретного отца или конкретной матери зачастую не соответствует такому «идеальному» типу – по различным причинам.) Мать обязана заботиться о беспомощном ребенке не потому, что к этому ее принуждают некие моральные или социальные условности; да и обязательство ответной любви, которое берет на себя ребенок, тут тоже ни при чем. Эта безусловность материнской любви проистекает из жизненной практики, является плодом биологической ситуации. По той же причине она может усиливаться из-за особенностей конкретной женщины. С другой стороны, женщину почти не беспокоит социальная ситуация, поскольку у матери нет экономической функции, от нее не ждут, что она сделается приумножителем и хранителем богатства или носителем статуса. Уверенность в безусловной любви со стороны матери (или ее психологического аналога) означает, что выполнение нравственных требований становится не столь обременительным, поскольку речь больше не идет о первоочередном удовлетворении потребности в любви.

Впрочем, все перечисленное имеет мало общего с тем образом матери, который поддерживается в современном патрицентричном обществе. Фактически это общество не устает превозносить мужские отвагу и героизм (во многом, кстати, у нынешних мужчин эти качества сродни самолюбованию и нарциссизму), а фигура матери переосмысляется в пользу сентиментальности и признания слабости. Вместо той материнской любви, что ценна сама по себе, обращена не только к собственному ребенку, но к детям в целом и к людям вообще, образ матери сегодня олицетворяет специфически буржуазное чувство собственности. Такое изменение восприятия материнской фигуры отражает социально обусловленные нарушения отношений матери и ребенка – со стороны обоих. Другим следствием этих нарушений, равно как и проявлением эдипова комплекса, выступает установка, при которой потребность в материнской любви подменяется желанием стать защитником матери: женщину-мать «лелеют» и «оберегают», «заботятся» о ней как о «самом дорогом». Сама мать лишается функции оберегания, зато ее надлежит защищать и сохранять ее «чистоту». Эта реакция на разрушение первоначальных отношений с матерью также распространяется на символы, представляющие материнскую фигуру (страна, народ, земля и пр.), она играет немаловажную роль в предельно патрицентричных идеологиях наших дней. Мать со своими психологическими аналогами не исчезает, нет, но ее функция изменяется: защитница сделалась той, кто нуждается в защите. Вот объяснение текущему положению женщин в нашем обществе.

Подводя промежуточный итог, скажем, что патрицентричному типу свойственен комплекс, в котором преобладают строгое Сверх-Я, чувство вины, покорность отцовскому авторитету, жажда власти над теми, кто слабее, принятие страданий как кары за собственную вину и разрушенное счастье. С другой стороны, матрицентричный комплекс характеризуется оптимистической верой в безусловную материнскую любовь, слабым осознанием вины и ослабленным Сверх-Я при стремлении к обретению счастья и наслаждения – наряду с идеальными представлениями о подлинно материнских качествах, таких как сострадание и любовь к слабым и нуждающимся.

Будет нелишним отметить, что патрицентричному типу соответствуют «анальный» и «компульсивный» характеры аналитической психологии, тогда как матрицентричному типу – характер «оральный». Однако не следует путать последний с орально-садистским характером, который можно назвать «паразитическим» и который выделяется тем, что хочет только брать, но не отдавать. Этот характер откликается на неисполнение своих желаний гневом, а не грустью, как у матрицентричного типа.

При этом, несмотря на указанные соответствия, имеется важнейшее различие между формированием характера на прегенитальной стадии и тем процессом, что описывался выше. Прегенитальная фиксация на оральном или анальном находится в принципиальном противоречии со зрелым «генитальным» характером. А вот стремление доминировать над объектом чувств не противоречит генитальному характеру. Матрицентричный тип вполне может быть оральным, закрепленным на прегенитальной стадии; тогда он более или менее пассивен, зависим и нуждается в помощи. Также он может быть и генитальным, то есть психически зрелым, активным, раскованным, не склонным к невротичности. В нашем случае мы вправе пренебречь этой разницей в зрелости, значимы лишь «оттенки» самих характерных структур. Более подробное объяснение, конечно, должно учитывать различия между генитальными и прегенитальными признаками в рамках патрицентричной и матрицентричной структур, но за недостатком места такое обсуждение аналитических категорий здесь невозможно (см. Райх 1933); однако нужно прибавить, что типизация, которая принимает во внимание не «эрогенные зоны» и не клиническую симптоматику, а тип объектных отношений, открывает плодотворные возможности, в первую очередь для социальных исследований. Внимательный читатель не преминет заметить, что мы не рассматриваем взаимосвязь наших типов с типами шизотимическим и циклотимическим (Кречмер), интегрированным и дезинтегрированным (Йенш), интровертным и экстравертным (Юнг)[32]32
  Немецкий психиатр Э. Кречмер выделял две большие группы – шизотимического (замкнутость, интроверсия) и циклотимического (подвержены частой смене настроения) темперамента. Немецкий психолог Э. Йенш считал, что люди разделяются по типу восприятия мира – целостному (интегрированному) или прерывному (дезинтегрированному). По К. Г. Юнгу, предложившему различать интровертов и экстравертов, первым свойственно направлять внимание на внутреннюю психическую активность, а для вторых обычно интересоваться внешним миром. – Примеч. ред.


[Закрыть].

Оба типа, патрицентричный и матрицентричный, проявляются, надо полагать, во всяком обществе (главным образом благодаря индивидуальной семейной констелляции, которая оформляется в детстве), однако кажется, что преобладание конкретного типа характерно для отдельных социальных формаций. Патрицентричный тип, по всей вероятности, господствует в буржуазном протестантском обществе, тогда как матрицентричный занимает ведущее положение в средневековом католицизме и на юге Европы.

Это замечание подводит нас к проблеме, которую плодотворно разрабатывал Макс Вебер: речь о связи буржуазного капиталистического общества с протестантизмом и его производными, а также о влиянии католицизма на экономическое развитие католических стран. Несмотря на все возражения, выдвигавшиеся против утверждений Вебера в научной литературе и публицистике, установление этой связи послужит, несомненно, на благо науки. Макс Вебер рассматривает эту проблему с точки зрения психологии сознания. Однако к ясному пониманию указанной связи возможно прийти лишь при анализе структуры влечений, этой основы буржуазного капиталистического духа (kapitalistisch-bürgerlichen Geistes) и духа протестантизма. Тут необходимо выяснить, какую роль в этой структуре влечений играют патрицентричный и матрицентричный комплексы.

Католицизм обнажает множество патрицентричных черт в своем Боге Отце (мужчине), а также в своей мужской священнической иерархии, но и матрицентричный комплекс в этой религии тоже присутствует. Милосердная Пресвятая Богородица и сама церковь – это психологические представления о Великой Матери, исторгающей детей из своего чрева и принимающей их обратно в свое лоно; вдобавок некоторые материнские черты могут приписываться, пусть бессознательно, и самому Господу. Отдельно взятый «сын церкви» может не сомневаться в любви матери-церкви, пока остается ее ребенком или когда возвращается в ее лоно. Это «усыновление» принимает форму таинства; моральные требования, конечно же, важны, однако индивидууму фактически гарантируется, что он, при всей необходимости блюсти общественную мораль, удостоится любви вне зависимости от этой морали. Католицизм в немалой степени порождает чувство вины и потворствует его развитию, но одновременно предлагает способы от него избавиться: придется пестовать в себе аффективную привязанность к церкви и ее служителям.

Протестантизм радикально искореняет матрицентричные признаки в христианстве. Материнские аналоги (фигура Пресвятой Богородицы и сама церковь) и материнские черты Божества исчезают. Согласно богословской доктрине Лютера, зрелые люди должны сомневаться в том, что их любят, и даже впадать в отчаяние; единственное лекарство против сомнения и отчаяния – вера.

С психологической точки зрения сам Лютер принадлежал к патрицентричному типу личности. Его жизни было присуще амбивалентное отношение к отцу; оно выражалось в том, что он неизменно находил вблизи себя отцовскую фигуру, которой восхищался и которую искренне любил, но рядом с нею тут же возникала другая, которую он ненавидел и против которой бунтовал. Он едва ли осознавал удовольствие от жизни и от культуры, в которой удовольствие играет главнейшую роль, и был одним из наиболее ярых ее ненавистников. По складу характера он относился к обсессивно-компульсивному гомосексуальному типу; отсюда, конечно, не следует, что он был обсессивно-компульсивным невротиком или гомосексуалистом в клиническом смысле. В полной мере значение «оправдания верой» возможно понять только при изучении навязчивых невротических сомнений и мыслительного механизма невротика.

Попытка Лютера исцелить сомнение верой была признана недостаточной в кальвинизме и во многих других протестантских движениях; ее сочли нужным дополнить обязанностью исполнять долг, «аскезой в миру» и потребностью добиваться «успеха» в общественной жизни, в чем усматривалось важнейшее, если не единственное доказательство божественной любви и благодати.

Что касается иудейской религии, для нее показательно двойственное отношение к проблеме, которая нас интересует. Эта религия сохранила в себе немало следов реакции на матрицентричные культы Ближнего Востока, а ее представление о Боге, как и в протестантизме, сугубо отцовское и мужское. Понятия долга, награды и кары составляют основу иудейской морали. При этом образ Великой Матери не был искоренен до конца, сохранился в представлении о Святой земле, где текут «молоко и мед». Ключевая идея этой религии, пожалуй, такова: мы согрешили, в наказание Бог изгнал нас из родной земли, но нам будет позволено вернуться, когда мы достаточно настрадаемся и покаемся.

Эта земля, которая в пророческих видениях и в талмудической литературе наделяется всеми признаками благодатной, плодородной и «неизменной в веках» почвы, заменила собой в иудаизме Великую Мать матриархальных религий. Если взять концепцию мессианства и веру в возвращение в Землю обетованную, которое случится однажды (в талмудической литературе говорится, что тогда на небе одновременно взойдут солнце и луна, то есть мужская и женская звезды, женщины станут рожать безболезненно, а потребность трудиться в поте лица пропадет), то мы вправе усмотреть в них остатки представления о безусловной материнской любви. Эта частица матрицентричного комплекса имеет, по всей видимости, ключевое значение для духовной структуры иудеев. Упрощая, протестантизм можно трактовать и как иудаизм без мессианства, то есть как радикальную патрицентричную систему. В массовом религиозном движении восточных иудеев (хасидизм семнадцатого и восемнадцатого столетий) матрицентричность обрела особенно яркое и сильное выражение.

Протестантизм, безусловно, возник под влиянием тех самых социально-экономических факторов, которые сделали возможным рождение «духа» капитализма. При этом ему, как и всякой другой религии, присуща функция постоянного воспроизводства и укрепления необходимой для конкретного общества структуры влечений. Патрицентричный комплекс, жизненная схема, при которой долг и успех признаются ведущими, а счастье и наслаждение жизнью отходят на задний план и становятся второстепенными, выступает в качестве одной из наиболее могучих производительных сил, определивших колоссальные экономические и культурные достижения капитализма. Стало возможным сосредоточиться исключительно на экономически полезном труде, к которому ранее приходилось принуждать физически (в случае с рабами) или исполнять «добровольно» (поскольку внешнее принуждение было интернализовано).

Наиболее заметна интернализация принуждения среди верхних слоев буржуазного общества, проповедников и выразителей специфической буржуазной трудовой и профессиональной этики. В отличие от внешнего принуждения, принуждение внутреннее, то бишь выполнение требований совести, приносило удовлетворение, что в значительной степени способствовало укреплению патрицентричной структуры. (Когда мы рассуждаем о трудовых отношениях и труде как таковом, имеется в виду специфическое буржуазное отношение к труду, вполне конкретное историческое явление. Наемный труд характеризуется совершенно иными психологическими функциями, которые нет нужды описывать в нашем контексте: это выражение социальной ответственности и активного творческого поведения. Существует трудовая этика, в которой эти черты выступают как доминирующие.)

Впрочем, удовлетворение потребности в выполнении требований совести не получило широкого распространения; приверженность долгу и экономические достижения вряд ли могли показаться достаточной компенсацией за утрату способности радоваться жизни и желания быть безусловно любимым, а вследствие борьбы всех против всех условная отчужденность и неспособность любить должны были восприниматься как тяжкое психологическое давление, которое вело к разрушению патрицентричного строя. За распадом патрицентричной структуры стояли прежде всего экономические перемены.

Да, патрицентричная структура была психологической основой экономических достижений буржуазного протестантского общества, однако эти достижения содержали в себе условия грядущего неизбежного разрушения патрицентричной структуры и обновления матрицентричных признаков. Впервые в истории человечества рост производительных сил делает возможной ситуацию, которая во все предшествующие времена оставалась достоянием сказок и мифов, – ситуацию, при которой все люди в достаточной мере непрерывно обеспечиваются благами, необходимыми для обретения настоящего счастья в жизни; требуется лишь относительно малая толика индивидуального труда, причем именно развитие человеческих способностей, а не накопление экономических благ по заповедям общества, составляет основное содержание энергетических затрат индивидуума.

Быть может, передовые французские философы-просветители и сумели отринуть патрицентричную структуру чувств и мыслей, но подлинным выразителем новой матрицентричности выступает тот класс, у которого побуждение к жизни, полностью посвященной труду, проистекает прежде всего из экономического, а уже потом из внутреннего принуждения. Эта эмоциональная структура отчасти объясняет успешное воздействие марксизма на пролетариат: это воздействие учитывало своеобразие мотивировок рабочего класса. Социальная программа марксизма с психологической точки зрения матрицентрична. (Едва ли требуется особо оговаривать, что это психологическое рассуждение относится только к психологическим производительным силам, что оно не пытается объяснить социализм как психологический феномен или подменить психологической интерпретацией рациональное обсуждение марксистской теории.)

Рациональное допущение, что при соответствующей организации хозяйства производительные силы позволяют обеспечить каждого человека товарами, необходимыми для его благосостояния, независимо от положения в производственном процессе, притом трудиться предстоит куда меньше, чем прежде, и сопутствующая мысль, гласящая, что каждый человек имеет право на счастье в жизни, которое заключается в «гармоническом развитии личности», – все это обращения к матрицентричности. Перед нами рациональное, научное выражение ситуации, при иных экономических обстоятельствах вполне фантастической: Мать-Земля дает всем своим детям то, что им необходимо, независимо от заслуг. Именно в этой связи между матрицентричностью и социалистическими идеями состоит истинная причина, по которой матриархальным обществам свойственен тот «материалистически-демократический» характер, что описан Бахофеном и Бриффо, и по которой авторы-социалисты столь тепло и сочувственно отзываются о теории материнского права.

Мировой экономический кризис обернулся новыми потрясениями патрицентричного уклада жизни. Безработица миллионов, вынужденных прозябать в нищете, находится в явном противоречии с идеологией, которая утверждает, что смысл и оправдание жизни – это труд. Само наличие безработных лишает эту идеологию всякого смысла и обоснования в рамках той структуры влечений, на которую она опирается. Патрицентричный комплекс ранее подвергался позитивной угрозе экономического развития и социалистической идеологии, а кризис таит в себе уже негативную угрозу. Социальные противоречия, тормозящие воздействие производительных сил, обуславливают ретроградное психологическое развитие, способствуют укреплению патрицентричного комплекса, что заметно по общественным движениям, пытавшимся противостоять марксизму. Вместо требования счастья, на которое имеют право все люди, выразители этих идеологий вновь выдвигают на передний план в системе ценностей долг, хотя с учетом экономической ситуации этот долг в известной мере утрачивает былое экономическое содержание – скорее, речь о героизме и страдании как образе жизни. Принцип строгой иерархической организации человеческих обществ, принимающий во внимание моральные и биологические достоинства, является типичным элементом патрицентричных идеологий. Патрицентричный комплекс – не менее действенная психическая производительная сила этих движений, чем матрицентричный комплекс для социализма. Следует, однако, помнить, что такую производительную силу нужно оценивать по содержанию и механизмам психического аппарата, но ее возникновение, в конкретный период времени и в конкретной социальной ситуации, задается экономической и социальной действительностью.

Как указывалось выше, эти замечания о роли патрицентричного комплекса в отношениях между религией и обществом и в некоторых политических движениях должны восприниматься лишь как предположения; их задача – показать, что применение таких психологических категорий позволяет и полнее понять социальную структуру конкретного общества и возможные изменения, а потому они, несомненно, плодотворны.