Текст книги "Смейся, паяц!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smeysya-payac-77456.jpg)
Автор книги: Александр Каневский
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 15 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
«ЧТО ЖИЗНЬ ЕГО?
– ЭСТРАДА.
– И ТАК ЕМУ И НАДО!»
Была такая эпиграмма, сейчас уже не помню на кого, но это неважно, потому что она могла быть адресована любому артисту, режиссёру, писателю, посвятившему свою жизнь этому любимому народом жанру. Артист эстрады отличается от артистов театра и кино, он должен уметь общаться с залом и обладать талантом импровизации. Меня когда-то спросили: «Чем характеризуется успех эстрадного концерта и филармонического, и в чем их различие?» Я ответил: «Успех филармонического – когда в зале мёртвая тишина, она же – является провалом эстрадного». Артист эстрады обязан с первой же минуты «взять» зал и «держать» его до конца выступления. Эстрада требует реакции зрителей, смеха, аплодисментов. Нет, зал может быть заполнен и тишиной, но она, эта тишина, должна быть кричащей.
Истинная эстрада – обязана удивлять: парадоксальным мышлением, неожиданным финалом, эксцентрическим костюмом, острой репризой. Когда мы с Виккерсом только начинали, старший брат Роберта, уже известный драматург эстрады Михаил Виккерс, втолковывал: «Вас с детства учат: сойдя с тротуара, посмотри налево, а дойдя до середины улицы – направо. Вы так и делаете: ступая на мостовую, смотрите налево, а вас вдруг сбивает машина справа – это и есть закон эстрады: неожиданность!»… Очень образное и точное объяснение! Когда я бывал на всесоюзных семинарах драматургов эстрады и хотел кого-то похвалить, я говорил: «У тебя мозги набекрень!», это значило, что он видит Мир по-своему, оригинально, не как все. Эстрада – великая школа для писателя, она формирует парадоксальное мышление, она заставляет на малой площади, всего в пять-десять минут, создать сюжет, образы, диалоги, насытить их юмором и подтекстом, держать зрителя в напряжении, заставляя смеяться или плакать. Как много прозаиков, драматургов, поэтов, киносценаристов прошли сквозь Школу Эстрады: Виктор Ардов, Борис Ласкин, Владимир Поляков, Григорий Горин, Аркадий Арканов, Эдуард Успенский, Аркадий Хайт, Феликс Кандель, Александр Курляндский… А Ильф и Петров?.. А Маяковский?.. А некто Чехонте, который тоже неплохо состоялся!..
Эстрада была моей первой любовью. Как всякая первая, она была не последней, я изменял ей с Театром, с Кинематографом, с Прозой, но до сих пор вспоминаю её с нежностью и с благодарностью за всё то, чему она меня научила.
Когда я показывал театрам свои пьесы, меня всегда спрашивали «Откуда вы так чувствуете сценичность?», я отвечал «Это не сценичность – это эстрадность». Когда мы с Робертом написали киносценарий для режиссёра Якова Сегеля, он удивился: «Кто вас учил писать киношные диалоги?» Мы ответили: «Это эстрадные диалоги». Когда Юрий Нагибин прочитал мою повесть «Тэза с нашего двора», ещё в рукописи (Мы находились в подмосковном доме творчества), он сказал:
– Вы – растратчик: из каждого вашего абзаца можно сделать главу. Не пишите тюбом – надо разводить краску.
– Не получается. – ответил я. – Обычно писатели приходят из прозы в драматургию, а у меня случилось наоборот: я пришёл в прозу из драматургии, причём, из эстрадной, поэтому не вижу фразу, а слышу, и многое кажется лишним, вот и вычёркиваю, вычёркиваю…
– Я знаю эту болезнь, – улыбнулся Нагибин, – ею болели Ильф, Петров, Эрдман…
– Спасибо! – прервал его я. – Меня эта больничная палата очень устраивает!..
(Тогда же Юрий Маркович произнёс фразу, которую я воспринял, как изысканный комплимент: «Вы знаете, что пишите на идиш, только по-русски».)
Когда драматург работает для эстрады, он рассчитывает только на себя: не будет ни массовки, ни постановочных эффектов, ни богатых декораций. Вспоминаю одну из первых своих работ – театрализованное представление для Ленинградских артистов Владимира Татосова и Юрия Аптекмана. Я приехал в Ленинград с кучей идей:
– Надо создать что-то вроде шахматной доски, поставленной вертикально: внизу – чёрно-белые ширмы, сверху – чёрно-белые ткани…
– Не будет ширм, и тканей не будет, – остудил меня мрачный директор этой программы, – денег нет.
Я на секунду сник, переваривая это известие, потом снова встрепенулся:
– Ладно, не надо ширм – мы поставим друг на друга чёрные и белые чемоданы, и…
– Не будет чемоданов, – снова прервал меня директор-реалист, – они не влезут в смету.
– А что влезет? – растерянно спросил я.
– Только рояль.
– Рояль? – я задумался, а потом радостно воскликнул, – Хорошая идея! Всё вокруг рояля: он – кровать, на нём можно спать, он – дом, под ним можно жить, его можно доить, как корову, а, подняв крышку, использовать, как сундук…
Идею подхватили, стали фантазировать дальше. Когда состоялась премьера, многие взахлёб хвалили это «очень изящное решение». И тогда я понял, что успех на эстраде очень часто зависит не от большого бюджета, а от оригинальной придумки (Тем более, что большого бюджета у эстрадных программ почти никогда не бывает).
Сквозь мою жизнь прошло много эстрадных артистов, режиссёров, писателей. О Тимошенко и Березине рассказал. О других буду рассказывать по ходу повествования. Начну с Константина Яницкого, которого уже упоминал.
Это был большой, полный, обаятельный артист, с красивым, густым басом, очень убедительный: если бы ему пришлось читать со сцены инструкцию по выведению пятен, его бы слушали с интересом и горячо аплодировали. Бог взял кусок таланта, бросил его на Землю и попал в Яницкого. Костя не был готов к такому подарку, который не сочетался ни с его эрудицией, ни с интеллектом. Он это чувствовал, понимал, никогда не рассчитывал на свой собственный вкус. Помню, как перед худсоветом, на котором должны были обсуждать монолог, написанный для него, он прибежал ко мне, дал его прочитать и стал расспрашивать: «Хороший?.. А что именно хорошо?.. А что плохо?… Почему?.. Подожди, не спеши, я записываю…». И придя на худсовет, так убедительно пересказал свой конспект, что ему просто аплодировали.
Через всю жизнь он пронёс одну, но пламенную страсть: обожал женщин с большим задом, точнее, с огромным и необъятным, помните, как в анекдоте, когда муж рассказывает о своей жене: «У неё голубые-голубые глаза, а всё остальное – жопа!». Увидев такой зад, не проходящий в дверь, Костя млел, блаженно улыбался и бросался на штурм, даже не заглядывая в лицо – оно для него уже не имело значения: зад перевешивал всё.
Естественно, на очередном свидании, охмуряя новую пассию, ему приходилось выпивать, а у него было больное сердце, которое назавтра выдавало очередной приступ. Так что мы уже знали: если утром его жена Мила вызывала к нему «Скорую помощь», значит, вечер у него удался. Выпивать Костя любил не меньше, чем женщин, и, памятуя о своём больном сердце, каждую рюмку заедал валидолом. (Однажды, когда он ужинал у меня, я подал ему тарелку с «бутербродами»: валидол с икрой, валидол с сыром, валидол с колбаской). На его юбилее, через всю сцену, была натянута «Кардиограмма Кости Яницкого», на которой, показанные контуром полушария женских задов, чередовались с контурами бутылок. Бывало, что и на концерты он являлся «под шефе». Все знали об этой его слабости и, поэтому, ему долго не давали звания «Заслуженного Артиста». А он мечтал о нём и очень страдал, что всё ещё ходит в рядовых. Тогда директор «Укрконцерта» Леонид Богданович предложил ультиматум: «Полгода не пьёшь – получаешь звание. Если хоть один срыв – условие аннулируется!» Яницкий был счастлив и проявил великое мужество: в ожидании Указа ни капли в рот не взял. Но чтобы облегчить свою муку, он ловил каждого из нас, наливал рюмку, просил выпить, а потом подробно расспрашивал:
– Ну, как пошла?.. Хорошо?… Немножко печёт, да?.. На, закуси маслинкой!.. Правда, сглаживает?.. А теперь заглянцуй вином!.. Ну, хоть полбокала!.. Правда, здорово?..
Когда ему, наконец, присвоили звание, он на радостях так напился, что это звание чуть не отобрали.
И при всём при этом, повторяю: Яницкий был по-настоящему талантлив. Когда читал с эстрады наш монолог «Они не придут!», зал смеялся, плакал и скандировал, а Екатерина Фурцева, тогдашняя министр культуры СССР, побывав на декадном концерте, пригласила его в Москву, сделала прописку и помогла сходу купить кооперативную квартиру, что было, в то время, похоже на фантастику.
Вспоминаю ещё одного эстрадного артиста – Марка Горелика. Он пришёл ко мне с просьбой написать ему программу. До этого у него были проблемы с ОБХСС, он долго не мог устроиться на работу, был в плачевном положении. Наконец, его взяли в Филармонию города Йошкар-Ола, но при условии, что репертуар ему подготовят Виккерс и Каневский. Честно говоря, нас не очень привлекала Марийская автономная республика и её столица Йошкар-Ола, но артист, действительно, оказался в тупике, это был его шанс выбраться, он очень просил – поэтому мы согласились. К нам прилетел Марийский министр культуры, подписали договор. Через месяц, завершив работу, отпраздновав Новый Год, мы поехали её сдавать. Ехали через Казань, оттуда на местном поезде до Йошкар-Олы. К нам в купе подсела пожилая женщина-колхозница, нагруженная двумя безразмерными авоськами, которые были забиты стограммовыми бутылочками с техническим спиртом голубого цвета.
– Зачем столько? – спросил кто-то из нас.
– Мир послал, – объяснила она, – Рождество ведь.
– Так вы, что… Его пьёте?
– Конечно.
– От него же травятся!
– Не все, – успокоила она нас. – Кто привык, тому ничего. А у нас в деревне давно пьют – все привычные.
– Как же вы такую тяжесть тащите! Почему мужика не послали?
– Мужиков – нельзя: мужики по дороге выпьют.
На столике в купе лежали наших два яблока. Заметив, как соседка исподтишка бросала на них вожделенные взгляды, предложили их ей. Она долго отказывалась, наконец, взяла, но есть не стала, а завернула в платочек и вложила в авоську.
– Дочке привезу, – объяснила, – она учится, ей надо. – Потом, решившись, спросила: – А вот, говорят, ещё груши есть. Интересно, какие они?
– А вы что, никогда груш не видели? – с изумлением спросили мы.
– А где их видеть? У нас только картоха растёт. И лебеда-помощница: когда голодно, мы из неё борщ варим.
Потом уже, задним числом, мы ничему не удивлялись: это был очень бедный край, страдающий от неурожаев, плюс общее положение в стране, когда даже в Москве не хватало продуктов.
У нашей соседки, в авоське, между бутылками была воткнута пачка сахара-рафинада.
– Для дочери, – объяснила она. И чтоб мы не подумали, что она роскошествует, как бы извиняясь, добавила: – Она ведь учится, ей сладкое для мозгов надо.
– Тяжело сейчас в деревне?
– В прошлом годе народ мёр, мёр… А нынче ничего: осенью картоха уродила и лебёдушкой запаслись – до весны дотянем, а там полегчает: главный говорун по радио обещал. (Говорун – это о Хрущёве). – В её голосе не было ни злости, ни обиды – только многовековая генетическая покорность.
Подъезжая к Йошкар-Оле, мы отдали ей оставшихся несколько яблок и пакетик конфет – она ни к чему не притронулась, всё это «богатство» завернула и спрятала для дочери.
Йошкар-Ола оказалась красивым городом, с современными домами, кинотеатрами и магазинами. Правда, почти на всех продуктовых – висели объявления «Ремонт»: продавать было нечего. В Центральном «Гастрономе», который всё-таки работал, в мясном отделе стояли только консервы, а рядом предписание: «Перед употреблением прокипятить». Как-то мы зашли туда, подогретые коньяком, я заглянул в кабинет заведующего и спросил:
– Мне надо отравить своего соавтора – могу я, вместо цианистого калия, использовать ваши консервы?
– Даже после кипячения! – весело ответил он. Потом мы с ним подружились, и он продавал нам уже консервы из «спецзапаса», которые не надо было кипятить.
Через два дня после приезда худсовет принимал нашу работу. Поскольку министерство культуры не знало, как заполнять свою жизнь (в республике был один театр и одна филармония, да и «заморские гости» приезжали не часто), худсовет стал глобальным событием: председательствовала зампред Совета министров, представлял нас министр культуры, а присутствовало, наверное, полреспублики: партийные деятели всех рангов, все чиновники министерства, артисты, писатели, музыканты, администраторы, журналисты, наборщики и даже начальник пожарной команды (он потом мне лично представился).
Заседание проходило в Совмине, в огромном зале, не меньшем, чем в ООН. Долго не начинали: ждали старейшего национального писателя, местного классика. (Обычно классиками назначают после смерти, но он был настолько полуживой, что его назначили досрочно.) Наконец, его ввели в зал под руки, вернее, втащили, потому что сам он уже давно не ходил, его приносили и уносили, для придания весомости происходящему.
Программа называлась «Семь цветов радуги». Когда я дочитал последнюю фразу, первое слово предоставили классику. Он спал. Его разбудили. Он промямлил что-то вроде: «Хороши пьеса…Хороши названий… Хороши люди…» И снова заснул. Его утащили, и начался худсовет. Поскольку классик задал тон, нас хвалили, артиста поздравили с отличным материалом и постановили его приобрести.
Мы рассчитывали завтра вечером уехать, но наша куратор, заместитель Председателя Совмина, всячески уговаривала не спешить, мол, мы ещё не видели всех достопримечательностей города. Когда назавтра нас часа три повозили по заводам и фабрикам, потом полчаса катали на тройке, потом повезли на встречу с героями Социалистического Труда, я взвыл и стал требовать немедленного расчета и отъезда. И только тогда зампред Совета министров призналась, что у республики сейчас нет денег и государственный банк Марийской АССР собирает для нас нужную сумму. Выхода не было, пришлось остаться. Наша совминовская куратор, чтобы подсластить пилюлю, прислала сотрудницу республиканской газеты взять у нас интервью. Это сразу примирило меня с необходимостью ждать денег: журналистка была очень привлекательна, мы сразу понравились друг другу, и она брала у меня интервью ещё и ночью.
Наутро мы отправились в банк, где нам, наконец, вручили наш гонорар. Когда мы шли к выходу, все клерки в нарукавниках вышли из своих комнат и, выстроившись вдоль коридора, с ужасом смотрели на грабителей, которые уносят двухдневную выручку государственного банка.
Вечером мы пригласили всех на прощальный банкет, дали администраторам филармонии довольно солидную сумму, чтобы они накупили хороших продуктов и выпивки: идти в ресторан было бессмысленно, там, кроме супа из консервов, ничего не было. Через три часа администраторы вернули нам половину денег, которые не смогли истратить. Это был первый случай в моей жизни, когда из банкетных денег возвращали сдачу.
Кстати, люди здесь были удивительно честными, несмотря на бедность, а, может, именно поэтому. Даже таксисты, когда мы им оставляли «на чай», догоняли нас с криком «Вы забыли!».
Водки на банкете было много, продуктов – минимум. Поэтому в конце закусывать уже было нечем, приходилось «занюхивать».
За день до отъезда, к нам в гостиницу позвонил артист киевской филармонии Фима Мазур, который находился в Йошкар-Оле, и попросил о встрече. Естественно, мы его пригласили. (В дальнейшем, он стал прототипом одного из героев моей повести «Тэза с нашего двора»).
Фима – рыжий детина с огромными руками, заляпанными большими веснушками, похожими на пятна ржавчины, когда-то работал мясником, потом увлёкся самодеятельностью, заболел искусством и пробился на эстраду. Впрочем, пробился – это громко сказано: он работал конферансье в бригадах, которые выступали в районных и сельских клубах, получал мизерную ставку и влачил тяжёлое существование. Я писал в повести, что всю свою филармоническую зарплату, в бытность мясником он получал за один удар топором. Кроме того, Фиму периодически увольняли, он со скандалом восстанавливался, его опять увольняли. Но Фима всё терпел из любви к искусству и периодически искал счастье в других городах и весях. На этот раз судьба занесла его в Йошкар-Олу.
За окном стоял мороз градусов под сорок. В гостинице все трубы полопались, батареи не грели – номера превратились в морозильники. Но наш люкс для почётных гостей (а мы проходили именно по этой графе), обогревался большой старинной печкой, обложенной узорчатыми керамическими плитками – у нас было тепло и уютно. Фима пришёл с улицы, промёрзший до камней в печени. Он шагал, как статуя Командора, тяжело, со стуком переставляя несгибающиеся ноги. Мы его поспешно реанимировали: напоили водкой, накормили и усадили у печки. Оттаяв, Фима попросил разрешение позвонить по междугороднему телефону в Киев. Этот его разговор с женой я почти дословно воспроизвёл в повест – Броня, здравствуй!.. Я в Йошкар-Оле… Тут Саша Каневский, Роба Виккерс… Нет, в Казани не получилось, но здесь обещают… Ты держись, Броня, держись!.. Продай мои золотые часы… Я-то в порядке: вчера пообедал, а сейчас мы поужинали… Ещё недолго, они обещают… Я знаю, что все обещают, но здесь я уже точно устроюсь Продай ещё что-нибудь… Держись, Броня, держись!..
(Вернувшись в Киев, во время одного из застолий, я пересказал этот его монолог – подвыпившая компания смеялась, а Майя заплакала. С тех пор эта фраза стала моим тонизирующим призывом: когда мы попадали в очередную финансовую яму, я взывал к Майе: «Держись, Броня, держись!» и тогда она уже смеялась).
Фима так и не устроился. Он вернулся в Киев как раз в тот момент, когда на Украине проводили переаттестацию артистов. Ему пришлось демонстрировать своё искусство перед комиссией во главе с заместителем министра культуры. Когда он «продемонстрировал», комиссия, отнюдь, не зашлась в экстазе, а где-то даже наоборот. После долгой паузы, заместитель министра, случайно оказавшийся доктором искусствоведения (Я говорю «случайно», потому что министром культуры Украины был бывший ветеринар, а министром культуры СССР – бывшая ткачиха), деликатно спросил:
– Правда ли, что вы раньше имели другую профессию?
Фима сразу понял, куда он клонит, и перешёл в контратаку:
– Да! Я работал мясником! Но я хочу быть артистом! Вы же не хотите идти в мясники? И я – нет! Но, если захотите, я вас научу!..
Его лишили статуса конферансье, оставили ведущим – это означало ещё более низкую зарплату, за которую нельзя было не только нормально жить, но и нормально голодать. И тогда Фима решил уехать из страны. Он прорвался в израильское посольство, отбросив в стороны охранявших его двух милиционеров (охранявших от посетителей), и подал заявление на выезд. В Киеве это вызвало бурю, Фиму «пригласили» в соответствующие инстанции, угрожали, уговаривали, даже обещали хорошую работу, но Фима уже сорвался с тормозов:
![](i_049.jpg)
– Отпустите меня! – кричал он, чуть ли не разрывая на себе рубаху. – Я не хочу здесь жить!.. Я вас ненавижу!..
Его долго мытарили, не давая разрешения. И вдруг вызвали и велели убираться в течение сорока восьми часов – это было за три дня до начала войны Сирии, Египта и Иордании против Израиля. Эта война потом получила название «Шестидневной».
Многообразно и многоцветно племя эстрадных артистов: от таких состоявшихся Личностей как Смирнов-Сокольский, Райкин, Тарапунька и Штепсель, Миронова и Менакер, до вечных неудачников, всю жизнь бегущих за колесницей эстрады и не сумевших вскочить в неё из-за своей малости, отсутствия таланта, а иногда, и просто из-за «невезухи»… Сколько я их повидал за свою жизнь, смешных и трогательных, жалких и наглых, и уже уставших от борьбы, и всё ещё энергичных и неутомимых! Я был постоянным членом жюри всесоюзных конкурсов артистов эстрады, и многих республиканских конкурсов. Когда бывал в областных центрах, меня приглашали на всякие смотры и просмотры. Об одном из них чуть-чуть расскажу:
Первой демонстрировала своё мастерство немолодая певица звезда какого-то ресторана. Она вышла, укутанная с головы до пят в просторную белую накидку.
– Что у вас? – спросили у неё.
– Патриотическая песня! – Скинула накидку и осталась «налегке»: в бурке и будёновке, с обнажённой саблей в руке. Взмахнула саблей – зазвучала музыка, почему-то минорная, хотя это был «Марш конницы Будённого»: «Пусть летит в погоню птица! – запела медленно, заунывно, печально помахивая саблей.
Потом вдруг музыка сменила ритм, стала боевой и задорной. Певица сбросила бурку, осталась в купальнике и, не расставаясь с саблей, весело заскакала по сцене, оптимистично тряся грудью и ляжками:
– «И с налёта-поворота
Оседлаю я коня!..»
Воспринять этот номер, наверное, мог только Семён Михайлович Будённый, но его не было в комиссии, поэтому песня патриотки не прошла.
![](i_050.jpg)
![](i_051.jpg)
Следующая конкурсантка была с огромной копной рыжих волос, не просто рыжих, а огненно-красно-оранжевых, она напоминала ходячую изжогу.
– Что вы делаете?
– Я свечусь.
Это был какой-то новый жанр: гнилушка. Комиссия заинтересовалась.
Гнилушка оказалась фокусницей: она нажала где-то в районе пупка и её причёска вспыхнула ярким светом – это зажглись лампочки, замаскированные под волосами. Потом она долго тащила из-за пазухи светящуюся ёлочную гирлянду и ею долго обматывала шею, будто собираясь повеситься. Но коронный трюк она приберегла на финал: очистив пазуху, согнулась в поклоне и откуда-то сзади, очевидно, из ягодиц, выдернула букет, в котором между цветами, горели разноцветные лампочки – и бросила его комиссии.
Комиссия шарахнулась в стороны и не возвращалась, пока букет не убрали со стола, а Гнилушку со сцены.
Следующим вышел старый, прожжённый куплетист, который был ещё любимцем нэпманов. Вслед за ним вывалила «группа поддержки», человек десять, и стали спускаться в зал.
– Зачем они? – заволновался председатель комиссии.
– У меня театрализованные номера, – объяснил куплетист.
– Объясните, что это значит?
– Пожалуйста! Я исполняю политические куплеты, мне нужна поддержка народа. Например, я пою: «Капиталисты говорят, что плохо мы живём подряд»… В этом месте из зала спрашивает мужской голос: «Кто?», я отвечаю: «Вы!». Тогда женский голос переспрашивает: «Мы?», я отвечаю: «Да!». И тут из зала все хором: «Так это ведь выдумка! Гнусная ложь!».
– И вы их всех возите с собой?
– Да. Это мои родственники. Потрясающий эффект! Очень убедительно! А сейчас я Рейгана уничтожу!..
– Не надо, – твёрдо сказал председатель комиссии. – Пощадите Рейгана и отпустите семью.
Смотр продолжался.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?