Читать книгу "Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II"

– Выжила?

– Нет. Три дня промучилась, я говорю, и умерла, – разговорился Крокодил. – Был еще случай… Я не знаю, правильно ли я тогда поступил, но мне казалось, что это правильно. Я до сих пор об этом думаю. Я соврал человеку. Ко мне подошел молодой парень конторский: «Доктор, доктор, а что у меня с рукой будет?» У него пальцы все черные. Ну, там все, как бы, их…

– Не спасти?

– Да. И он меня спросил, есть ли шанс. И я сказал: «Есть». Ну, хотя я видел, что все.

– А рука правая или левая у него была?

– Обе. Обе руки, – посмотрел мне в глаза Крокодил, ища поддержки, что он поступил правильно. – Да ему лет двадцать было. И я соврал. Сказал, что все наладится, все будет хорошо. А через пару дней я помогал хирургу, когда ему пальцы ампутировали.

– Тяжелые истории. И как ты спасался вот от таких переживаний?

– Спасался? – не понял меня Крокодил.

– Как ты переживал все это?

– Да не то, чтобы я спасался, на самом деле. Ну, первое время, как приехал, конечно, тяжело было. Главное – оставаться всегда человеком. Вот это вот единственное. Будешь человеком, будет все хорошо.

– Ну, а в твоем понимании, что значит оставаться человеком? Какой в этом для тебя смысл?

– Даже будучи бойцом, будучи гражданским медиком, не надо воспринимать врага как чудовище. Относиться ко всем с уважением.

– Слушай, а пленных привозили туда лечить?

– Приходилось. Иначе бы они не дожили.

– Ну, понятно. И вот с ними там удавалось как-то общаться, или молча все это проходило?

– Да, удавалось. Но это не то, что разговоры были. Скорее так: «Да, да… Нет, нет…»

Крокодил замолчал, и я понял, что он устал от моих расспросов и такого большого обилия слов, которые ему пришлось сказать.

– Спасибо тебе! – еще раз пожал я ему руку. – Ты – настоящий музыкант.

– Да ладно… – улыбнулся он. – Но приятно. Вам спасибо.

Через пару недель мое лечение подошло к концу. Для окончательной поправки меня должны были перевезти на стадион, где мне предстояло пробыть какое-то время. Зрение постепенно восстанавливалось, и я уже отлично различал лица и мелкие детали. Особенно вблизи. Утром я зашел к Андрею Геннадиевичу попрощаться.

– Андрей Геннадьевич, я бы с удовольствием остался, но не могу. Я на передке больше пользы принесу. Можете меня выписать?

– Приказать я тебе, конечно, не могу… – с надеждой посмотрел он на меня. – Но был бы рад, если бы ты остался.

– Не могу… Только, если прикажут, но я бы сам не хотел тут до конца контракта сидеть, – надеясь на понимание, посмотрел я ему в глаза.

– Хорошо. Хозяин – барин, – пожал он мне руку. – Будешь в наших краях, всегда рад буду видеть.

Я простился с пацанами по палате, со своими больными, с Олей и Крокодилом и отбыл на следующую точку, «Стадион». Пробыл там еще три недели и, устав мазать раны бойцам зеленкой, пошел в нашу СБ, где стал проситься назад в разведку. Меня опять немного поуговаривали остаться медиком здесь или в госпитале, но я сказал, что меня ждут как медика на передке, а это важнее. Спорить со мной никто не стал, и после Нового года я выехал в направлении Бахмута.

5. Изер. 1.5. Оборона

Вернувшись, я решил отдохнуть и попросил Гурамыча подменить меня на должности командира.

– Хорошо, – ответил он с обычным своим выражением лица, по которому вообще ничего нельзя было понять.

– Ты как, брат?

– Нормально. Все думаю про Чернухана… Я же с ним с самого начала. Жалко его очень.

– Мне тоже, но… Он сам так решил.

– Да… – посмотрел он на меня. – Там перед нами домик этот зеленый. Хохлы там постоянно лазят… Как думаешь, что у них там?

– Хер знает. Пока приказа не было их трогать. Сидим тихо.

– Сидеть труднее всего.

– В общем, я пару часов посплю. Если что – буди, – пожал я ему руку и пошел спать в дальний угол дома, куда точно не должно было прилететь.

Я удобно устроился, забравшись в спальник, и наконец-то мог расслабить тело и ноги, которые давно гудели. Как только я выпрямился, то стал чувствовать, насколько я устал и как ноет каждая мышца моего тела. Мозг еще пытался думать и решать какие-то задачи, но усталость взяла свое, и я провалился в состояние анабиоза между небытием и реальностью.

– Изер! Изер! – тряс меня кто-то за плечо.

– Что? – резко поднялся я в полной уверенности, что только секунду назад закрыл глаза.

– Там Гурамыч в разведку решил сходить. Вызвал арту для прикрытия, отдал мне рацию и побежал к этому домику.

– Один? А кто приказал?

– Не знаю. Вот рация, – хлопал парень глазами.

Я забрал у него рацию и побежал туда, где была наша фишка, на которой я расстался с Гурамычем. С нашей позиции было видно, как по домику, который так интересовал Гурамыча, ведется интенсивный огонь. Я стал автоматически отслеживать точки, откуда били пулеметы, и помечать их на карте. Через десять минут огонь замолк, со стороны зеленого домика никто не подавал признаков жизни. Я вышел на связь с командирами и выяснил, что, пока я спал, Гурамыч вызвался сходить в разведку и попросил для этого поддержку. Ситуация была крайне странная, и я не понимал, для чего он это исполнил.

– Что там? – поинтересовался Гонг.

– Тишина.

– А Гурамыч где?

– Не знаю… Рацию-то он оставил. Что делать?

– А что сделаешь? Если вернется, дай ему подзатыльник, а после пожми руку как герою. Разведку-то он произвел очень хорошую, – подвел итог Гонг.

– Хохлов там тоже не видно.

– Эх, пацаны! И это… Прими плюс, – сообщил Гонг, что посылает мне кого-то важного.

Я стал дальше всматриваться в домик, не наблюдая там никакой активности. Еще час мы сидели и ждали, что вот-вот увидим какой-то знак от Гурамыча, но я не наблюдал ни его, ни хохлов, которые бы пытались туда пробраться.

– Привет, Изер! – услышал я сзади знакомый голос. – Не ждал?

– Резон! – обрадовался я, увидев его довольное лицо.

– Не ждали? – развел он руки в стороны. – А я вернулся.

Мы обнялись, и он стал рассказывать, как, прокапавшись, почувствовал себя лучше и решил не ехать в тыл. Это было радостное событие, которое скрасило предыдущий эпизод. Я рассказал ему ситуацию с Гурамычем, передал ему командование и опять стал его заместителем.

Резон был общительным и веселым, что не мешало ему быть думающим, когда необходимо серьезным и принимать верные и неординарные решения для выполнения задач. Он никогда не унывал и не показывал вида, что ему грустно, или тяжело. Наоборот, он всегда помогал другим разобраться с непонятной ситуацией и являлся стабильной поддержкой и цементом для подразделения, не смотря на то пекло, в котором мы находились.

– Как думаешь, Резон, что с Гурамычем стряслось?

– Психоз военный… Так бывает. Словил бессмертного.

– А может, на него так смерть Чернухана повлияла? – предположил я.

– Думаю, что все вместе, – пожал он плечами. – Чернухан просто был его кентом и давал ему опору, а когда его задвухсотило, что-то сломалось, – Резон посмотрел в сторону украинских позиций. – Шанс, что он жив, конечно, не велик, но пока мы тела не видели – он есть.

– Странно все это… – посмотрел я вслед за ним в сторону позиций хохлов, как будто надеясь, что возле этого зеленого домика, куда он убежал, вдруг поднимется рука и станет махать нам.

– Мне один медик рассказывал, что это такая штука… Слово забыл… – наморщил лоб Резон. – Короче, когда ожидание смерти, хуже самой смерти. Настолько все заебывает тут, и настолько человек устает бояться, что начинает подсознательно искать избавления от этого состояния.

– Никогда не думал так про это, – удивился я.

– Ну, сам посуди. Тебе… Не тебе конкретно, а вообще, настолько страшно и стремно, одиноко или грустно, что просто вилы! И это длится неделю, месяц, два… И уже хочется, хоть как-то избавиться от этого состояния! Любым способом! Что обычно люди делают в таком состоянии на гражданке?

– Бухают, наверное…

– Точно! Или играют в танчики, как дети. Или ставки делают! Или по девкам шляются! Что угодно, только, чтобы не чувствовать этот страх и пустоту.

– А тут… Бухать и торчать нельзя. Девок нет, а вместо танчиков настоящая война.

– Думаю, так… И остается, как доктор сказал: «Скрытое влечение к смерти, как самому простому способу ничего не чувствовать…» – грустно посмотрел на меня Резон. – Думаю, с Гурамычем что-то такое и произошло. Был, конечно, еще вариант…

– Какой?

– Запятисотиться.

– Нет! Гурамыч никогда бы так не сделал! – помотал я головой, вспоминая десятки эпизодов, когда он проявлял не просто смелость, а безбашенность.

– В этом и проблема. Неразрешимый конфликт. Дать заднюю невозможно из-за убеждений, а продолжать переживать все это, – Резон обвел рукой пейзаж вокруг, – уже нет сил. И выход?

– Снять напряжение, сделав что-то совсем безумное.

– Не худший, я тебе скажу, вариант, – серьезно сказал Резон. – По сути, кто такие пятисотые и почему они это делают? – спросил Резон и тут же ответил сам себе: – Им страшно перестать быть. Погибнуть и исчезнуть навсегда. Ведь смерть – это невозможность быть дальше. Не чувствовать, не дышать, не любить, не бухать, не видеть родных, жены и своих детей. Просто представь… Раз, и больше нет ничего! Тотальная аннигиляция! А тут, на дню, по десять раз такое может случиться, – достал Резон сигарету, прикурил, жадно и глубоко затянулся, глядя на меня.

– Они бояться этого, и страх парализует их. Психика не выдерживает и включает тормоз.

– Да. Был воин – стал пятисотым, – выпустив дым, он продолжил: – А Гурамыч выбрал подвиг.

– Ну, хоть какое-то объяснение. А то я уже на себя грести стал. Думал: «Может, я что-то недоглядел? Не понял?».

– Что бы тут не происходило, нам нужно не пятисотиться, а ежедневно делать свой маленький воинский подвиг и быть готовыми оказаться триста или двести. Как была фраза в одном сериале: «Что мертво – умереть не может!»

– Быть воином – жить вечно! – пожал я руку Резона.

– Да… У викингов, да и вообще у всех воинских каст, был культ смерти. Они были готовы не просто умереть, а знали, что в рай попадают только те, кто умер в бою, а не у себя в постели.

– Крутая тема.

– Да. Для войны нужна вот такая идея, которая побеждает страх смерти. Иначе никак. С ума сойдешь.

– Как думаешь, Резон… мы останемся хорошими людьми после всего этого?

– Не ссы, Изер, как говорил Вуди Харрельсон: «Плохие люди тоже нужны, чтобы отпугивать тех, кто еще хуже». Мы здесь за этим.

– Отличная идея, – улыбнулся я, и меня окончательно отпустило. – Спасибо тебе, Резон. Ты прямо, как психолог.

– Обращайся! – улыбнулся он. – С тебя за сеанс пачка сигарет! – засмеялся он. – Шучу, шучу! – глядя на выражение моего лица, торопливо добавил он.

Мы продолжали укрепляться и ждали, пока другие группы продвинутся вперед, и мы сможем идти дальше. Мы расширили и благоустроили блиндажи внутри дома, подвал и прочно засели в обороне. Наступило непривычно спокойное время, и я стал маяться от бездействия. Привыкнув с первого дня к интенсивным боям, полным событий и адреналина, моя психика воспринимала вынужденное затишье со смесью тревоги и скуки. Я маялся и не знал, чем себя занять, время от времени вспоминая Гурамыча. Он не вернулся, и было понятно, что он двести, но тела его мы не видели, а ползти туда за ним было самоубийством.

– Резон, а можно я поучусь с РПГ стрелять? – придумал я себе новое занятие.

– Без проблем.

– А как?

– Бери да стреляй, – удивился он. – Кто тебе мешает? Ты же все знаешь.

– А куда стрелять?

– По двухэтажке, по частному сектору отработай. По лесополосе херачь, чтоб там хохлы прозрели.

В комплекте с РПГ шли беруши, которые никто не использовал. Я тоже решил фраернуться и не стал втыкать их в уши. Зарядив морковку, я тщательно прицелился и выстрелил в сторону лесополосы… И оглох! Выстрел отдался в голове колокольным набатом, и меня повело. Зрение расфокусировалось, и я на заплетающихся ногах, как пьяный, побежал в дом.

– Ты как? – прочитал я по губам то, что кричал Резон.

– Ништяк! Вообще тема! – заорал я в ответ и стал заряжать вторую морковку.

Я выбежал и выстрелил еще раз, уже более прицельно, и опять скрылся в доме. Резон тоже выпустил пару гранат в том же направлении, и мы решили не нагнетать обстановку и не сильно привлекать внимание хохляцких снайперов. После стрельбы из РПГ я был на седьмом небе от счастья, потому что я понял, что это очень крутое оружие. В нашей группе царил позитивный настрой и рабочая атмосфера. Сакэ с Бомеделом раздобыли музыкальную аппаратуру, и мы, собрав ее, слушали музыку. У меня было такое ощущение, что я с ними знаком много лет и знаю про них все, как и они про меня. Мы много общались, травили анекдоты, рассказывали друг другу истории из прошлого и мечтали о будущем. Периодически я вспоминал Чернухана и Гурамыча и жалел, что их нет рядом.

Через полчаса пацаны пошли на штурм второго ряда двухэтажек. Как только хохлы стали откатываться в тыл, пытаясь отступить по улице, мы начали отстреливать их из РПГ. Мы пытались стрелять навесиком, как научил нас Резон. Это было не просто, но весело. Нужно было правильно, как в компьютерной игре, установить угол и послать морковку почти в небо, чтобы она упала, где нужно. Поддержав пацанов, мы вновь вернулись к спокойному времяпрепровождению.

Вечером нам притащили прицел на Калашников с тепловизором, и я полночи пролежал в сарае, наблюдая за хохлами и мечтая в кого-нибудь стрельнуть. Состояние было похоже на нервозность и надежду рыбака, который следит за поплавком и ждет поклева. Иногда мне казалось, что в окне мелькает светлое пятно, и я напрягался, сильнее впивался в автомат, ожидая, что сейчас кто-нибудь подставится, и я смогу сделать меткий выстрел, но шли минуты, и я никого не видел. Так повторялось несколько раз, но, к моему огромному сожалению, за всю ночь я так и не увидел достойной цели и загрустил от этого.

Следующую неделю мы по-прежнему сидели в обороне и слушали по рации, как пацаны берут дом за домом и выходят к большой открытке, которая отделяет Опытное от Бахмута. В эфире мелькали позывные командиров групп и направлений, и создавалось такое ощущение, что мы знаем всех, как в большой и дружной семье. Жесткие команды Абрека, насмешливый голос Флира, добрые слова и моральные пиздюли бати Гонга воодушевляли нас и вселяли уверенность полной победы ЧВК «Вагнер» над любым вражеским подразделением. Мы слышали, что наши группы зашли в частный сектор, который шел вдоль Артемовского шоссе, и натолкнулись на сильное сопротивление хохлов. Сразу за открыткой возвышались четыре многоэтажки, откуда хорошо простреливались все наши позиции, особенно этот частник. Пулеметы, снайпера, птички и минометы не давали нашим группам быстро продвигаться вперед и наносили ощутимый урон. Пока многоэтажки находились под хохлами, наши группы были у них как на ладони, и воевать было тяжело. Мы понимали, что ситуация дала нам шанс на передышку, которая закончится, как только наши продвинутся дальше.

– Как думаешь, Резон, как мы лесополосу брать будем и эти поля с окопами впереди?

– Как-то будем… Трешка вон, только в полях и воюет. Как-то же они берут их. Да и Обида рассказывал, как они под командованием Гавроша и Гонга в полях воевали.

– Ну, да… Перестроимся, – соглашался я.

Краем уха я услышал переговоры Парижана с Гонгом о том, что он видит передвижение хохлов и просит помочь накрыть их.

– Резон, давай тоже туда ебнем навесиком?

– Давай, – улыбнувшись, согласился он. – Вот смотри, это примерно тут, – показал он мне точку в планшете. – А это значит, стрелять нужно туда, – показал он рукой примерное направление. – Метров шестьсот.

– Достанем?

– Попробуй.

Мне нравилось в Резоне, что он всегда был за разумный кипиш и с радостью поддерживал мои инициативы. Я зарядил стрелу и, примерно прикинув угол полета, выстрелил. Проводив взглядом полет гранаты, я услышал далекий взрыв.

– Кто стрелял? – вышел в эфир Парижан.

– Это Изер, – ответил ему по рации Резон. – Что случилось?

– Четко попал! Хохол шел – и прямо возле него! Накидывай еще туда!

Воодушевившись удачей, мы вместе с Сакэ накидали туда еще пять гранат.

– Отлично пацаны! Хохлы разбежались. Классная работа.

Так мы стали работать с группой Парижана и остальными пацанами, и это стало нашим основным развлечением. РПГ оказался очень мощным оружием, в которое я влюбился. Я стрелял прямо и навесиком и все больше понимал Чернухана, который тоже очень любил РПГ. Когда он был в моих руках, я чувствовал себя робокопом, способным штурмануть любой укреп в одиночку. При этом я не забывал про бдительность и старался каждый раз менять позицию, чтобы не разделить судьбу рядового РПГшника.

Настроение у всех было отличное. Мы пили кофе, стреляли, чистили оружие и обсуждали тактику боев: как лучше заходить в окопы, штурмовать здания, делая в них проломы, и как прятаться от птичек. Наш медик рассказывал всякие маленькие хитрости о способах эвакуации и об оказании помощи себе при разного рода ранениях.

– Хорошее время, – мечтательно заметил Бомедел.

– Да. Уверен, что мы потом будем всю жизнь вспоминать эти месяцы, и ничего с ними не сравнится по силе впечатлений, – кивнул я.

– Главное не унывать, – добавил Резон. – Уныние на войне – это не просто смертный грех, это полный пиздец! Как говорил мой учитель истории и военрук Виктор Иванович: «А гундосых – в мешок и шилом!».

6. Миор. 1.6. День рождения

Мы все, кто был на тяжеляках: ПТУРисты, кордисты и гранатометчики, рьяно охотились за любой техникой, которая близко подъезжала к передку. Все хотели завалить крупного зверя. Всякий раз, когда возникал разговор про это, в каждом из нас вспыхивал тот самый инстинкт охотников-собирателей, отточенный сотнями тысяч лет эволюции. В воздухе повисал запах крови и славы, которая могла достаться тому, кто завалит зверя помощнее. Самыми первыми известными человечеству наградами были не золотые украшения в виде цепей или обручей, самыми первыми призами, говорившими о силе и храбрости воина, были ожерелья из когтей и зубов крупных животных, которые получал право носить только тот, кто лично убил этого зверя. Встречая охотника с когтями медведя на шее, женщина точно знала, что этот воин проворен и силен и сможет защитить ее и их потомство. Клыков и когтей у техники не было, и было бы странно носить на бронике болты и шестеренки, но денежная премия, обещанная каждому из нас за уничтожение крупных «зверей», тоже была соблазнительна.

Одиннадцатое января прошло достаточно спокойно. Наши группы не ходили в штурм. Мы, отстреляв пару коробов для профилактики, спокойно сидели на позиции и отдыхали. Жили мы на ДК у Сапалера, а работать ходили на трехэтажку, где было оборудовано несколько пулеметных точек.

– Саня, – посмотрел на меня Сплеш, – завтра в честь твоего дня рождения мы устроим тебе подарок!

– Какой? – удивился я.

– Завтра мы с тобой, по-любому, какую-то технику бабахнем! Прям чувствую!

– Дай Бог. Дай Бог… – закивал я, ощущая прилив тепла к Сплешу. – Спокойной ночи.

Перед сном я подумал о прошедшем дне и порадовался, что я по-прежнему жив и здоров, что мои друзья и приятели тоже остались невредимы. Потом я порадовался, что вообще никто не стал двухсотым и что я попал служить именно во взвод разведки к Гонгу и Гаврошу, очень хорошим командирам, которые берегли личный состав и не бросали нас как мясо ради своей карьеры. Как обычно, я долго не мог уснуть и ворочался на своей лежанке, мысли мои скакали из прошлого в будущее. Я то вспоминал лица приятелей и родных, эпизоды жизни, связанные с ними, то думал о том, как вернусь домой и продолжу свой бизнес по очистке и детейлингу, то начинал сомневаться в том, что выживу. Закончилось все тем, что я вспомнил первый день приезда на передок и предложение Гонга дать мне возможность запятисотиться, от которого я тогда отказался.

На тот момент он показался мне максимально холодным дядькой, которому было абсолютно похер на нас. Я был растерян и не понимал, что здесь происходит, ждал, что меня встретят, проведут экскурсию и все объяснят. А вместо этого Гонг выдал нам достаточно жесткую речь: «Парни, я не буду вам рассказывать о том, как здесь страшно. Что здесь летает, как часто здесь убивает и калечит людей и так далее… Я не буду это в красках все рассказывать. Просто знайте, что вы приехали в самый настоящий ад». И я понял, что этот дядька за словом в карман вообще не лезет. Он все говорит, как есть, не приукрашивая. Гонг вызвал смешанные чувства уважения и страха. Я улыбнулся своим воспоминаниям о первых днях и переживаниях насчет него. Я сразу понял, что это человек, которого стоит опасаться, и ни в коем случае не позволять ничего лишнего в отношении него. Он сразу у меня вызвал ассоциацию со строгим паханом, которому скажи че-то не так – и наступит пипец! После этой встречи мы с ним долго не виделись… А когда увиделись, – вспомнил я выражение его лица, – то он искоса посматривал на меня, как бы спрашивая: «Ну че ты, типа, пулеметчик? Предупреждал я тебя, что лучше сразу в пятисотые записаться, а ты не захотел! Вот теперь и расхлебывай! Молод ты еще для войны! Салага!» И только после той ситуации, когда в Иванграде нам нужно было отработать по хохлам, засевшим в доме, и все стали стрелять по-сомалийски, а я выскочил один на открытку с пулеметом и отработал ленту в сто патронов, он стал смотреть на меня по-другому. «Как же мне было страшно», – вспомнил я эти непередаваемые ощущения животного ужаса, от которого сводило скулы и живот. Но я отработал, перезарядился и опять выбежал туда… И услышал в рацию слова Гонга: «Ребята, вы самые лучшие! Вы – молодцы!» После этого я тоже поменял к нему отношение и понял, что он совсем не холодный, а хороший мужик, способный адекватно реагировать на происходящее. С кем бы я не разговаривал про батю, как мы звали Гонга, все повторяли одно и то же: «Батя нас любит. Батя за нас горой. Батя хуйни не скажет!» Его похвала, как и мягкая критика «эх вы, шляпы ебучие!» невероятно мотивировала каждого из нас намного больше, чем ругань командиров в других подразделениях. Даже если мы косячили, Гонг находил нужные слова, которые обращали критику в достижение. Конечно, среди бойцов находились реальные гандоны, которые пользовались его добротой и подставляли его… Засыпая, я думал: «Вот, хотя бы взять тот случай…» Не успев додумать свою мысль, я провалился в сон, в котором мы с Гонгом бегали по Иванграду, и он все время нахваливал меня, восхищаясь, как я классно стреляю из игрушечного пулемета.

– Миор! Проснись, Миор! – тормошил меня Сплеш. – Давай быстрее!

– Что? Что случилось? – вскочил я со своей лежанки.

– С днем рождения! – заржали Сплеш и верзила Каталонец. – Вставай быстрее, нам на школу нужно срочно!

– Понял… За поздравления спасибо.

Я быстро схватил пулемет за ствол, и мы понеслись окольными тропинками к школе. По прямой от ДК до школы было метров триста, но все эти триста метров простреливались противником, поэтому бегали мы окружным путем через пятиэтажку Абрека и четырехэтажку Стахана, что увеличивало марафон в три раза.

До вечера мы работали со школы, подавляя огневые точки в многоэтажках на северо-западе. Ничего примечательного не происходило. Работа была рутинной и мало запоминающейся. Гонг, Пикша или Тельник указывали нам цель, а мы гасили ее, время от времени меняя позиции.

– Давай, отдыхайте, мужики, – скомандовал Гонг, как только стало смеркаться.

– Идите поешьте. Там пацаны приготовили что-то, – пригласил нас на кухню Тельник.

Там я встретил своего приятеля по Клиновому Федота. Он рад был меня видеть и позвал сесть рядом. Вместе с теми, кто был за столом, мы стали уплетать достаточно хорошо приготовленные макароны по-флотски и запивать их горячим сладким чаем. Тепло вместе с энергией стало расползаться по уставшему телу. Доев одну порцию, я положил себе добавки и стал есть уже более размеренно.

– Как говорил один мой кент: «Пища тоже прет, но слабо», – улыбнулся мне Федот с хитрым видом. – Кушай, милый, кушай.

– Спасибо. Очень вкусно, – кивнул я ему, пережевывая очередную ложку макарон с мясом.

– Слышь, Федот? Продолжая нашу тему, которую мы обсуждали… – обратился к нему очень коротко стриженный боец с густыми, почти сросшимися черными бровями.

– А что с ней? – тут же откликнулся Федот.

– Ты все время говоришь, что война людей по мастям раскидывает. А по каким? – спросил он.

– Тут, брат, мастей целая колода. Каждый по-своему в жир ногами лезет, – Федот почесал щетину, задумался на миг, видимо подбирая слова, и продолжил: – Есть те, кто по жизни по уставу живет. По чести и долгу. Приказ – значит, приказ. Без соплей. Такие, знаешь, в бою самые надежные! Держат сектора, не паникуют, врага уважают, убивают без эмоций. Враг есть враг. Ничего личного.

– Не герои, а просто работу делают, как учили? Как наши командиры и те, кто в компании давно?

– Точно! Воины, в общем, – согласился с ним Федот. – Таких я уважаю.

– А какие масти еще? – заинтересовался я, дожевывая макароны.

– А есть такие же, но бешеные, – посмотрел на меня Федот. – Раньше их берсерками звали. Им адреналин как наркотик. В мирной жизни они никто, а тут – цари с автоматом. Им бой нужен, без него они тухнут.

– Да, знаю таких… – передо мной встала пара знакомых лиц.

– Тут – движняк, а на гражданке что? Серость бытия. Таких потом в мирной жизни не удержишь – все время назад их тянуть будет.

– Война, наверное, как ширево – умеет ждать, – кивнул еще один боец, ехидно улыбаясь своими бескровными губами.

– А кто самый страшный? – спросил первый.

– Страшнее всех те, кто кайф от убийства поймал, – сузил глаза Федот, – власть почувствовал. У них башка в хлам, только сами этого не понимают, что жизнь человеческая для них стала меньше рубля стоить.

– Это от того, что сами много смертей видели и сами много у кого жизнь забрали, наверное?.. – посмотрел я на Федота.

– Ну да… Вроде, как синдром бога. У братьев Стругацких роман такой есть: «Трудно быть богом», – согласился со мной Федот. – А есть мстители… У них личный счет: родных убили, «враги сожгли родную хату». Для них война – дело личное. Они не воюют, они просто творят свой суд и хотят справедливости.

– А нормальные есть? – развел руками я. – Должны же быть патриоты?

– Идейные-то? Естественно, но эти, как любые идейные, за идеей своей людей могут не видеть. Этим, наверное, проще всего. И убивать, и воевать.

– Мотивации больше… Я вот тоже себя проверить пришел, да прошлое подчистить, чтобы дети и родители про меня плохого не думали, – вставил Пикша свои пять копеек. – Мне до освобождения три месяца оставалось.

– Да, идеи у всех разные. Кто-то за правду, за людское. За русский мир. За Русь и Отечество! За все хорошее, против всего плохого! Только пойди тут на войне разберись, где оно зло, а где добро… – как обычно поставил Федот под сомнение то, за что топил недавно.

– Слушаю я тебя, Федот, и не пойму… А ты-то какой масти тогда? – усмехнулся Пикша. – Вроде вещи правильные говоришь, а иногда такое намутишь, что хер тебя поймешь.

– Я-то? Я философ. Я правду хочу понять. Только правда эта, братан, как ртуть. Вот, вроде в руке блестит, а хрен ухватишь. Я вроде и здесь, а вроде и со стороны наблюдаю. И участник, и смотрящий, и подсматривающий, – усмехнулся он. – Такие как я после либо спиваются, либо книжки писать начинают.

– Хитрый ты жук, Федот, но интересный, – усмехнулся Пикша. – А еще кто есть?

– Коммерсанты. Эти просто за деньги. Для них война – рынок. Сегодня оружие, завтра полезные ископаемые, послезавтра трофеи. У них принцип простой: кто выиграл, тот и владеет. Наемники, короче.

– Мародерка – это святое, – согласился с Федотом бровастый, и многие улыбнулись и непроизвольно закивали головами.

– Призраки еще есть… Эти, на мой взгляд, самые тяжелые. Их война стерла. Души нет, одна тень осталась. Смотришь – ходит, ест, стреляет, а в глаза глянешь – бездна.

– А пятисотые?

– Это те, кто тут оказался случайно. Их тут быть не должно, а они по каким-то причинам поперлись. Этих мне жаль, конечно. Убьют – плохо, а выживут – так до конца жизни потом страдать будут.

– Пессимистичный у тебя список какой-то, Федот.

– Это, знаешь, от погруженности в реализм жизни, – загнул Федот. – Так что, подводя итоги нашей конференции, мы можем сделать общий вывод: на войне уши держи востро, а жопу в укрытии!

– Ладно, спасибо за базар-вокзал. Пора мне идти командовать воинами, берсерками, кашниками и прочей почтенной публикой, – откланялся Пикша.

– Пикша – Гонгу? Где там наши пулеметчики?

– Тут. Хавают.

– Скажи им, что нужно срочно выдвигаться обратно! Там какая-то техника подъехала, – быстро заговорил Гонг. – Пусть хватают пулемет и пулей к Сапалеру.

– Вот и отдохнули… – посмотрел на меня Сплеш. – Подъем, именинник. Подарки приехали!

Мы схватили свой пулемет и галопом поскакали обратно. Нужно было добежать до ДК, используя все свои силы, чтобы успеть до того времени, когда украинская ночь покроет своим непроницаемым саваном все вокруг. Каталонец бежал впереди нас, задавая темп своими двухметровыми ногами. Я до последнего старался бежать за ним, не отставая, держа мертвой хваткой ствол пулемета. Две тарелки макарон подпрыгивали внутри, слипшись в одну сплошную массу, и желудок, стараясь облегчить вес тела, несколько раз пытался извергнуть эту массу наружу. Я не сдавался и, подавляя рвотные позывы, продолжал бежать вперед. Ноги отказали на открытке. Остановившись, я смотрел на спину убегающего вперед Каталонца и не мог заставить себя сделать следующий шаг.

– Миор! Так я и знал, что ты опять будешь исполнять! – заорал сзади Сплеш. – Беги, блять! Ты чо? Нас сейчас тут перебьют нахер!

– Хорошо… – выдавил я из себя и почувствовал, как внутри открылся дополнительный источник питания.

Остаток пути я думал, что умру. Потом надеялся, что выживу, но у меня разорвется селезенка, легкие или сердце. Последние сто метров я бежал на автомате, считая мутные круги, которые расползались в стороны перед глазами.

– Вы че, пацаны, такие запыханые? – спросил нас мужик из группы эвакуации, которую мы встретили недалеко от пятиэтажки.

– Со школы бежим, уже сил нет, – выдыхая, ответил я.

– А нахера вы бегаете? Тут же уже тыл. Можно и пешком передвигаться.

– А птицы? А АГС?

– Успокойтесь, пацаны, – подключился к нему второй, – мы тут уже две недели как пешком ходим. Главное – у церкви бегом проскакивайте. Там место действительно пристрелянное, а до пятиэтажки все в шоколаде.

Мы со Сплешем переглянулись и, пропустив группу эвакуации, побежали дальше, обгоняя Каталонца.

– Пацаны, вы чего? Эти же сказали, что…

– Жизнь дороже, – отрезал Сплеш.

– Как хотите, а я пойду. Прилетит, так прилетит, – донеслось сзади.

По прибытии на место выяснилось, что никакой техники нет. Просто одному из фишкарей с позывным Кверчин показалось, что вдалеке мелькнули фонари, и был слышен звук техники.