Текст книги "В садах Эпикура"

Немцы наступали, продвигаясь ежедневно на несколько километров. Это все-таки действовало угнетающе. Наш левый фланг загибался, страшно было подумать, что нас окружат и придется прорываться. Из предосторожности, командующий приказал подготовить запасной командный пункт. Сваричевский и я поехали на новое место в тылу. В лесочке были выкопаны землянки, имелся узел связи. Делать нам было абсолютно нечего, поэтому мы, как могли, развлекались в соседней деревне. Подполковник одержал ряд побед на узле связи, я среди гражданского населения.

Между тем кипела страшная Курская битва. У деревни Прохоровки произошло крупнейшее танковое сражение. Немцы потеряли много «Тигров», «Фердинандов», и, как оказалось позднее, потерпели поражение. Здесь погиб приемный сын Бориса – Юра: он командовал танком, подбил две вражеские машины, узнал по внутренней радиосвязи о награждении орденом «Отечественной войны» и погиб. Подробности этих событий и гибели Юры Соколова содержатся в книге Ю. Жукова «Люди 40-х годов» (см. стр. 289–294, 315–316). Автор приводит какие-то выдержки из записной книжки Юры, живописует его скорбную любовь к какой-то девушке. Все это чепуха и, по-моему, никому не нужная. Слова в записной книжке «Все для тебя, и любовь и мечты» – это из популярного до войны танго. Юре было 19 лет. Он не успел закончить десятилетки и погиб в первом своем бою. Одного этого достаточно, чтобы оценить и высокий героизм мальчика, и всю трагедию его смерти. И как сказал поэт, «здесь не убавить, не прибавить». От Юры я получил только одну открытку от 16 мая 1942 года. Вот что в ней написано:

«Mein liber Onkelchen!

Какая же ты большая Schweine, Лешенька, знал (или мог узнать наш ташкентский адрес и не писал нам. Ну, ладно, надеюсь, теперь

ты начнешь писать мне. Только в прошлый выходной я узнал твой адрес. Вот уже месяц, как я учусь в танковом училище недалеко от Ташкента. Как видишь, я не кончил 10-го класса и пошел сюда, почему – расскажу при встрече. Учиться нам еще порядочно, до конца года. Учеба очень интересная, но трудная т. к. очень большая программа, а время мало. За месяц мы прошли уже очень много, чуть ли не половину. Водим уже боевые машины, решаем крупные задачи по тактике (как раз сегодня был зачет). Что особенно трудно, так это привыкнуть к распорядку, т. к. очень ново по сравнению с “гражданкой”. Но приходится привыкать. Отец (т. е. Борис. – А. К.) должен на днях выехать в Москву, получил уже два вызова, в прошлый выходной приезжали они с матерью и передали твой адрес. Под выходной и в выходной мы развлекаемся, смотрим кино, концерты, т. что жить не особенно плохо, вот только спать приходится 4–5 часов в сутки. Целый день в поле на жуткой жаре занимаемся. 24 думаю поехать домой на воскресенье. Ну пока, жду от тебя письма обязательно. Целую крепко, твой Юрка».

Вот таким он и был, и этого вполне достаточно. Не помню, что я ему ответил, и ответил ли вообще. Борис писал мне из Москвы 11.VI.42 г.: «Напиши Юре письмо. Он теперь курсант танкового училища, уже самостоятельно водит танк, учится отлично». Но в 1942 г., в июне, мне было не до писем.

Немецкое наступление захлебнулось к середине июля 1943 г. Это было потрясающе. Но самым интересным и неожиданным было вот что: все мы, не посвященные в секреты большой стратегии, ожидали, что потребуется значительное время для организации нашего наступления, что будет хорошо, если немцев выбьют на рубежи, от которых они начали наступать. Все произошло по-другому. Наши армии, выдержавшие удар главных сил немцев, с необычайной быстротой перешли в наступление и вышли к Днепру.

Запасной командный пункт 40 Армии не понадобился. Сваричевский и я вернулись в лес у деревни Лиски. В первых числах августа наши войска освободили Орел и Белгород. В честь этих событий были произведены первые артиллерийские салюты. Это общеизвестно. Интересно другое: в день перед салютами нам сказали, что будет передано экстренное сообщение по радио. Мы ломали головы, какое? Обращение к полковнику Черных за разъяснениями казалось бесперспективным, но к Сваричевскому я направился. Он мне доверительно сообщил: «Турция вступила в войну против Германии». Такое событие безусловно явилось бы важным, хотя и не равнозначным открытию второго фронта… Я ждал с большим нетерпением, и потому приказ Верховного Главнокомандующего, прочитанный знаменитым Левитаном, воспринял с большим подъемом и с некоторым разочарованием. Тем не менее, я позволил себе предсказать, что салют в честь Победы будет произведен из 1000 орудий. Я оказался прав.

В начале августа 40 Армия перешла в наступление. За день до его начала Сваричевский и я прибыли в затерянный в лесах хуторок Кресанов, где находился командный пункт генерала Москаленко. Капитан Даниленко уже находился здесь и допрашивал раненого в ногу пленного. Он закончил допрос и направился к командующему. Через открытое окно я видел, как генерал о чем-то разговаривает с ним и Сваричевским. Солнце стояло еще высоко. Наша артиллерия вела пристрелку целей. Так всегда бывает перед наступлением, и в таких случаях мы всегда испытывали подъем и волнение. Послышался гул немецких бомбардировщиков. Я увидел большую группу «юнкерсов», летевших в сторону хутора, подошел к открытому окну домика и сказал: «Товарищ генерал, воздух!» Командующий, в телогрейке поверх гимнастерки, вышел на крыльцо. Рядом был выкопан глубокий блиндаж, и адъютант попросил генерала войти в него. Командарм ответил: «Нас они бомбить не станут, а вот НП накроют, там собрались наблюдатели и наставили машин». И действительно, несколько «юнкерсов» сбросили бомбы на наблюдательный пункт. Мы все-таки зашли в укрытие, потому что бомбы рвались близко. Через несколько минут с НП приехал подполковник Колобов, недавно принятый в разведотдел. Он был таким дураком, что его несовместимость с Черных всем бросалась в глаза. Но пока он трудился в отделе. Колобов сказал: «Вот сволочи, НП не разбомбили, а мою фуражку засыпали. Саперы ее откапывали».

Наступление началось рано утром. На плохо оборудованный Наблюдательный пункт прибыл командарм Москаленко, его заместитель генерал Жмаченко, теперь уже полковник, Утин. От разведотдела на НП оказался только я. Было солнечное прохладное утро. Командующий похаживал по траншее, склонялся над картой, осведомлялся о надежности связи. Посмотрел и мою карту. Его заинтересовало показание пленного о сорока «Тиграх», будто бы выгруженных на одной из станций. Данные были очень косвенными: пленный знал их от брата, прибывшего на эту станцию с эшелоном. Правда, авиация зафиксировала двумя днями раньше выгрузку танков. Но были они «Тиграми» или нет, оставалось неизвестным, а это было существенно.

Артнаступление началось дружным огнем из множества орудий и минометов. Все кругом гремело и тряслось. Над передним краем поднялась сплошная серо-синяя стена пыли и дыма. Под конец ударили «Катюши». Над головой звено за звеном проходили штурмовики, они сбрасывали свои снаряды, потом с бреющего полета поливали огнем противника. Но здесь случилась беда, одно звено «Илов» ошибочно сбросили бомбы над нашим НП. Хорошо, что они не стали нас обстреливать. Длилось это недолго, никто не пострадал, но землей нас засыпало. Вскоре на НП прибыл командир авиационного соединения полковник Ветрук и принес извинения. Все обошлось. Артиллерия перенесла огонь в глубину, и я увидел, как пошли в атаку танки. Тридцатьчетверки мчались на большой скорости, вокруг них рвались снаряды: немцы повели заградительный огонь. К счастью, ни один из танков, в тот момент не был подбит, и они исчезли в дыму. Начало прошло удачно. Немецкую оборону удалось прорвать. Я видел, как командующий снял фуражку и вытер платком лоб. Не обошлось без неприятностей. Немецкие истребители взорвали наш склад с боеприпасами. Сразу этого и не узнали. Раздался мощный взрыв. Адъютант командующего предположил, что ударила наша какая-то мощная система. Но взрыв раздался сбоку от нас совсем рядом. Потом послышалось хлопанье мин. Полковник Утин послал меня узнать, что случилось. Я добежал до лесочка, где размещалось ВПУ. Там все дрожало от разрывов снарядов. Санитары несли раненых. Я узнал о взрыве склада и побежал снова на НП.

Наступление развивалось успешно. Именно в эти дни произошли события, резко улучшившие отношение ко мне полковника Черных. Во время большого наступления усложняется связь с войсками, основной командный пункт Армии не успевает быстро передвигаться, впереди немногочисленное Военно-Полевое Управление. Между тем обстановка меняется в пределах часов, растет поток информации, появляется много пленных, которых следует побыстрее, хотя бы предварительно, допросить. Так вот со всей этой работой справлялся я, находясь на ВПУ. Подполковника Жолобова никто всерьез не воспринимал. Да вскоре его куда-то перевели из разведотдела. Я не уходил с узла связи сутками, спал урывками, держал постоянную связь с корпусами, а всю полученную информацию тут же передавал в отдел. Как это мне удавалось? Безусловно, помогало покровительственное отношение полковника Утина, возглавлявшего ВПУ. Он разрешал мне в любое время пользоваться связью, делился информацией, которую получал сам. Это было время самой тесной моей работы с полковником Утиным. Он сам очень много и неустанно работал. Иногда правда сибаритствовал. Стояла хорошая теплая осень. Полковник выбирал минутки, расстилал под каким-нибудь деревом на траве полосатый плед, ложился на спину и смотрел в небо и на красивую, черноволосую, чуть глуховатую от контузии машинистку Лизу. Позднее полковник Утин был назначен командиром одной из дивизий. Разумеется, это была та высокая должность, которую пожилой полковник принял с чувством большого удовлетворения. Именно при ее исполнении он был убит. (Лиза перешла в разведотдел и стала женой В. Н. Даниленко.) Другой источник моих успехов – девушки связистки. Они при всех удобных случаях давали мне связь, а все эти «Звезды», «Фиалки», «Ветры» дублировали переговоры, если слышимость была плохой. Так или иначе, Черных передал через капитана Прочаева мне благодарность.

Из событий тех дней запомнилось: Даниленко и один из работников отдела капитан Мельничук допрашивали пленных в прифронтовой деревушке. Сюда же прибыли Браверман, я и капитан из политотдела Негрич, хорошо знавший немецкий язык. Допрос шел в хате, а на дворе собралось человек 40 пленных. Из разговора с Даниленко выяснилось, что все пленные из уже известных частей, что немецкие войска имеют задачу прочно обороняться, но не выдерживают. Многие из тех, что сидели во дворе, взяты были в плен сразу после нашей артподготовки, оглушенные, контуженные. Сейчас они согрелись на солнце, пришли в себя и принялись с остервенением и похвальной немецкой сосредоточенностью бить обильных вшей. Я подошел к одному из пленных и спросил, из какой он части. Немец широко открыл рот и задохнулся. Корпусной переводчик, очкастый лейтенант со словарем (носил его на всякий случай, язык он знал) и с изгрызенной авторучкой сказал мне: «Не трогай его – заика». Тогда я обратился к другим: «Как дела, лучшие в мире солдаты». У меня было превосходное настроение и я склонен был шутить. Один из пленных, парень лет 19 с рыжими ресницами спросил: «Что с нами будет?» Я ответил: «Вас отправят в лагерь для военнопленных». «В Сибирь?» «Думаю, что нет». «Значит, нас не убьют?» «Конечно, нет!» Рыжий парень повеселел. Он сказал, что отец его был в концлагере за то, что прятал евреев, что сам он не вступал в гитлерюгенд и никогда не верил в победу Германии. После всего перечисленного он попросил закурить. Я дал ему. Тогда заговорили все. «Мы не знали, что у вас есть снаряды, что вы сможете наступать. Говорили, что вы убиваете пленных». И дальше в том же духе. Все это интересовало капитана Негрича из политотдела. Браверман и я отправились в разведотдел корпуса, находившийся поблизости. Приехали. Наши войска натолкнулись на сильное сопротивление и не продвигались вперед. В корпусе мы встретили начальника разведки капитана Мильто. Это был лысый, средних лет, человек. Про него разведчики сложили песню, как «многих немцев, оккупантов иноземцев, уничтожил в жаркой сече капитан Мильто разведчик». Такую песню надо было заслужить. Так вот, мы с ним заговорили. Я запальчиво спросил: «Почему пехота лежит?» Как бы в ответ близко разорвались несколько мин. Мильто посмотрел, как я прижался к дереву, и сказал: «Вот по тому самому и лежит пехота». Я замолчал. Мы имели намерение переговорить с двумя нашими агентами, вышедшими из немецкого тыла. На первый взгляд, они не производили впечатления. Мужчины средних лет, в поношенной гражданской одежде. Браверман развернул карту, и тогда эти ребята показали себя. По памяти они называли населенные пункты, номера немецких частей и множество других ценных сведений. Я только удивлялся, слушая их. Поговорив с агентами и Мильто и возвращаясь к нашему грузовику, Браверман и я увидели десятка два самолетов. Они развернулись над деревушкой, где Даниленко допрашивал пленных, и принялись ее бомбить. Мы кинулись в ту сторону. Когда приехали, деревня горела. Бросились к хате Даниленко. Что тут творилось?! Хата оказалась полуразрушенной. Несколько бомб упало во двор и поблизости. Много пленных было убито, некоторых ранило. На крыльце лицом вниз лежал мертвый капитан Негрич. Он, как выяснилось, выскочил из хаты, когда началась бомбежка. Мы с Браверманом вбежали в хату. К счастью, здесь все были живы. Даниленко рассказал: при первых взрывах он встал в угол у печки и положил руки на голову, чтобы смягчить удар, если что-нибудь обвалится сверху. За минуту до налета он допрашивал фельдфебеля, теперь он увидел, как кто-то выполз из-под стола и пробирается к двери. У Даниленко мелькнуло: фельдфебель норовит удрать. Он вытащил пистолет, но прежде чем выстрелить, крикнул по-русски: «Стой! Куда?» Человек поднял черное от пыли лицо, и Даниленко с ужасом узнал капитана Мельничука. Фельдфебель и не думал никуда бежать. Он отлично понимал, что в хате безопаснее, чем в любом другом месте. Даниленко кинулся на помощь Мельничуку. К счастью, тот был только немного чем-то оглушен. Мы выбрались снова во двор. Здесь стонал с перебитыми ногами корпусной переводчик. Рядом валялся словарь. Когда мы подошли к нему, он сказал, обращаясь к Даниленко: «В словаре протоколы допроса. Запишите адрес. Сообщите матери, что я ранен. Без подробностей…» Санитары его унесли. Другие перевязывали раненых пленных. С тяжелым сердцем вернулись мы на командный пункт Армии.

Немецкие дивизии, сбитые с занимаемых рубежей, уходили на юго-запад. Специальные отряды жгли деревни и городишки на пути отступления, взрывали мосты, уничтожали собранный хлеб. Наша пехота изнывала от зноя, переходила с марша в бой, с боя на марш. Многие немцы сдавались в плен. 40 Армия освободила город Лебедин, вышла на берег Псела и форсировала эту неширокую, но трудную реку. Правый берег ее горист. Так Сороковая одолела последнюю сложную преграду перед Днепром. Мы трудились, как ломовые лошади. Я один или с подполковником Сваричевским постоянно находился на ВПУ, допрашивал пленных, собирал информацию. Работа с пленными усложнилась. Немецкие дивизии несли большие потери. В них сливались роты, батальоны, полки. Структура частей и соединений менялась. Я знал, что полковник Черных доволен мной и велел даже написать на меня представление к званию младшего лейтенанта. Однако однажды я ему не угодил с докладом, он разгневался, сказал, что я ничего не смыслю и добавил: «Хотел дать тебе звездочку, но раздумал». Я поогорчался, но продолжал свое дело, которого хватало больше, чем на звездочку. Хорошо работалось с Даниленко, хотя я и обращался к нему «товарищ капитан», но отношения наши не были официальными. Допрос мы вели, как правило, параллельно. Здесь случалось всякое. Однажды нам попался огненно рыжий оберлейтенант. Я не отказал себе в удовольствии спросить: «Вы еврей?» Оберлейтенант с негодованием ответил: «Нет!!» Даниленко предложил дать ему в ухо за негодование. Я отклонил это предложение и, вместо этого, посоветовал после войны переговорить с матерью и уточнить свое происхождение. Я сказал: «Если вам повезет, вы окажетесь евреем». Даниленко уяснял немецкий характер. Однажды он спросил пленного лейтенанта: «Что вам дороже, жизнь или железный крест?» Немец подумал и ответил, что железный крест ему дорог, а сравнений он делать не хочет. Мы тут же вернули ему награду. Попался нам тип (лейтенант), который вел себя сверхвызывающе, сказал, что он все равно убежит. Это он, конечно, куражился. Тогда мы предупредили часовых, обыскали тщательно всю группу на предмет отобрания швейных принадлежностей, а у ретивца отрезали все, до одной, пуговицы и завязки, какие только смогли обнаружить. Так он и двинулся в путь, держась за штаны. Потом Даниленко и я увидели какой-то фильм, как наш солдатик проделывает аналогичную операцию. Великие мысли совпадают. Но случалось и трагическое. Не помню, в каком это местечке, мы допрашивали ночью пленного солдата. У нас были данные о прибытии немецких танков, пленный проговорился на этот счет, но когда заметил наш интерес к танкам, замолчал. Мы его спрашивали и так и этак – он молчал. А данные были очень нужны. Тогда Даниленко сказал: «Вот тебе пять минут, не скажешь – расстреляем». Вынул карманные часы и стал отсчитывать минуты. Я смотрел на немца. Вдруг он сорвался с места и кинулся на часового, стремясь схватить автомат. Не сумел и в одно мгновение кинулся к двери и выскочил в темноту. Часовой бросился за ним, треснула автоматная очередь. И все. Немец не отбежал и трех десятков шагов. Автоматчик уложил его наповал. Даниленко и я чувствовали себя отвратительно. Сначала бодрились, возмущались упрямством немца, а потом признались друг другу: «Зря убили человека».

Об убитых. Как-то на обочине дороги я увидел убитого немецкого солдата. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в густую пыль. Кто его знает, откуда берутся в степи мухи. Но они облепили его. А кругом была степь под синим небом и белыми облаками. И вдруг я подумал: «Зачем этот немец здесь? Где-то в Германии его ждут близкие, которым сто раз было бы наплевать на любое жизненное пространство, «фюрера» и всю Великую Германию, знай они, что их мальчишка погибнет за весь этот бред. И это при всем при том, что немцы народ дисциплинированный и показали свою готовность умирать за фантастический по своей необъятности идиотизм. Ну что, если бы мать или отец, или какая-нибудь влюбленная девчонка оказались бы на моем месте возле этого парнишки, уткнувшегося в пыль и пожираемого мухами. Да они бы прокляли все на свете». Я и сейчас не понимаю, как можно было поднять на гигантскую резню мировой войны миллионы людей. Можно объяснить, как рождаются войны. Но как идет на них рядовой «необученный» – это невероятно. Думаю, что ответ надо искать в недостатке коллективного опыта. Все предшествующие войны (в том числе и первая мировая) не были такими тотальными. Сохранялись фронт и тыл. Только вторая мировая втянула почти все континенты и страны, только она показала громадному большинству людей цивилизованных стран, как ничтожны у солдата шансы на сохранение собственной жизни. Любой на войне в глубине души верил, что убьет он, а не его. Как беспочвенны надежды самых заядлых «спартанок» увидеть близких со щитами. И только теперь это постепенно осознается. Мир живет 25 лет без всеобщей войны. Достижение. А все дело, по-моему, в том, что люди начинают понимать необходимость держать джинна в бутылке. Иначе он сожрет всех. Поэтому я не верю в третью мировую войну, которую запустили бы развитые государства Европы или Америки. Меняется общественная психология. Исчезла романтика войны. Интересно, чтобы кто-нибудь умный написал про это.

А бои шли. Тяжелые бои. Я видел несколько наших подбитых танков. Один из них был расколот на две половины вдоль. Тяжеленная башня с пушкой лежала где-то в 10–15 метрах. Какая сила разорвала эту махину, как взлетела в воздух башня с орудием – непостижимо. И еще остались в памяти трупы убитых лошадей. Над ними тучи жирных синих мух, вокруг на многие метры нечем дышать. Страшно. Но все это, конечно, мелочи сравнительно с тем, что испытывает в бою простой пехотинец. Ему некогда наблюдать и внюхиваться. Может быть, потому и не очень-то торопились убирать лошадиные трупы: несущественно.

Теперь я расскажу про связистку Женю Торбину. Черноглазая черноволосая девочка подарила мне 4 марта 1944 года фотографию с надписью: «Любимому другу Алексею Кац. От боевой подруге Торбиной Жени Мих.» По краям написано: «Я посылаю вам портрет, я о любви вас не молю, в моей душе упрека нет». Это из модного до войны танго. Вот такой была славная девочка ефрейтор Женя. Знал я ее давно, но подружился в августе или сентябре 1943 года, в дни большого наступления между Пселом и Днепром. Дежурство по отделу считалось делом нудным. Нужно было бегать каждые два-три часа на узел связи и сидеть при передаче в штаб фронта очередного донесения. Присутствие требовалось для ответа на вопросы с той стороны провода. Обычно для меня такие переговоры проходили гладко, я знал обстановку и имел с собой карту.

Однажды я пришел с донесением, передал его, а поскольку у меня оставалось часа полтора времени, то и уселся на скамейку около аппаратной СТ рядом с Женей. О чем-то разговорились. Она сказала, что ей скучно. Я спросил, почему. Она посмотрела на меня удивленно: «Не знаю, по правде сказать, я ведь ни с кем не дружу». Потом она поинтересовалась, нет ли у меня жены. Здесь я с чистой совестью признался, что холост. Потом зашла речь о моих знакомых девушках. Нет, ни за кем я постоянно не числюсь. Время было бежать в отдел. Я ушел, но уже с нетерпением ждал новой сводки, чтобы отправиться на узел связи. Теперь это не казалось обременительным. Так я ходил до вечера и все разговаривал и разговаривал с Женей. Стемнело. Дежурство ее кончилось. Она пошла к своему жилью. Я ее провожал. «Спой что-нибудь» – попросила Женя Торбина. Я спел «В далекий край товарищ улетает». Потом я сказал: «До свидания». Она ответила: «До завтра». «Нет, – возразил я. – Завтра я уезжаю на ВПУ». «А почему там обычно бываешь ты?» Я сказал, что так уж сложилось в отделе, да и скучать обо мне некому. «Есть, я скучаю. Я боюсь, что тебя убьют». Я положил ей руки на плечи и легко, как пушинку, притянул к себе, и она жарко поцеловала меня в губы и в глаза. Потом мы уселись у хатенки, в которой она жила, и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Я пошел наконец в отдел, обещая звонить ей почаще, шагал, оборачивался и видел, как Женя смотрит мне вслед через освещенное окно, смотрит, не видя, потому что на улице уже совсем темно.

Всех нас беспокоила мысль, удастся ли с ходу форсировать Днепр. Немцы шумели о неприступности обороны на его западном берегу. Судя по показаниям пленных, войска не сомневались, что там их ждет хорошо оборудованная оборона и смена укомплектованными дивизиями СС.

Даниленко уверял, что все решат танки. И однажды, возвращаясь под вечер с допроса (дело было в сентябре), мы увидели длинные колонны танков. Это шли соединения 3-ей Гвардейской танковой армии генерала Рыбалко. Они проходили долго, запыленные и могучие. Разумеется, мы не знали степени укомплектованности танковой армии и ее задач. Но то, что мы видели, было силой. Даниленко сказал: «Вот оно, требуемое для выхода на государственную границу». Я совершенно с ним соглашался. И в общем-то это было правильно.

В последних числах сентября войска 40 Армии форсировали Днепр. Выяснилось, что никакого неприступного восточного вала не существует. Армия завладела небольшим плацдармом у местечка Великий Букрин. Глубина его не превышала шести километров. Дальнейшее продвижение Армии было приостановлено сильными контратаками немцев, в которых участвовала дивизия СС «Рейх». С плацдарма нас не сбросили, но и наступление наше захлебнулось.

Левый берег Днепра у села Трактомиров пологий и песчаный. Противоположный – чуть подальше от воды – поднимается высокими крутыми холмами. В склоны этих холмов и были врыты землянки ВПУ нашей Армии. В первых числах октября, холодной и ясной ночью, Браверман и я вышли по глубокому песку к днепровской переправе. Моста еще не было. Через реку ходил паром на буксире маленького катера. На пароме стояла пушка, рядом с ней штабеля ящиков со снарядами, люди. Мы с подполковником Браверманом прошли вперед, и паром тронулся. Я снял пилотку и ловил лицом брызги и ветер. Днепр я увидел впервые. Зрелище было эффектным. Широкая-широкая река, недалеко то и дело нависают осветительные ракеты. Противник ведет огонь, но снаряды рвутся где-то на левом берегу. Я испугался, когда услышал специфический звон мин немецкого шестиствольного миномета. Но и они разорвались далеко. Переправились благополучно, часовые показали нам землянку, предназначавшуюся для разведотдела. Там был стол с полевым телефоном, отделенный узеньким проходом от «односпальных» земляных нар. Недалеко от землянки стоял домик для командарма, рядом с ним столб с подвешенным куском рельса для подачи сигнала воздушной тревоги.

Вскоре Бравермана на Букринском плацдарме сменил полковник Черных. Я впервые, сравнительно надолго, остался один на один с грозным полковником. Он, как и прежде, относился ко мне неприязненно. Было что-то пренебрежительное в его обращении со мной. Я не предпринимал ничего, дабы ему понравиться и пользовался всяким удобным случаем, чтобы оказаться от него подальше. Теперь мы втиснулись в один блиндаж, а потом перебрались в какой-то домишко. Я никак не изменил своего образа жизни на ВПУ. Только теперь передавал непосредственно ему собранную информацию, а потом, с его ведома, звонил в отдел. Полковник Черных, по сути дела, впервые увидел, как я работаю самостоятельно. До этого времени он и телефонных разговоров со мной не вел, разве что для выражения какого-нибудь неудовольствия. Все, что давал я в отдел, доходило до него через начальника информации добряка Прочаева. Правда, Прочаев всегда ссылался на источник информации. Теперь я оказался на глазах у Черных, и глаза эти все внимательнее и внимательнее всматривались в меня. Разумеется, я это учитывал. Полковник обратил внимание и на мои беседы с разведотделами соединений, и на то, что я не делаю записей (кроме пометок на карте), и на то, что сплю около телефона, и на то, как отвечаю на вопросы начальника штаба или даже командарма, если они звонят и не требуют его к телефону. Спал Черных чутко, все слышал, все видел.

Войска Армии повели наступление с Букринского плацдарма. Долго и мощно била артиллерия. После артподготовки были захвачены оглушенные и очумевшие пленные. Я их допросил. Полковник Черных сначала задал несколько вопросов, а потом поручил дело мне. Наступление не удалось. В холмистой местности негде было развернуть танки, а без них пехота не могла одолеть немецкую оборону. Но попытки наступления с плацдарма не прекращались. В одну из таких попыток Черных и я находились на наблюдательном пункте командующего. НП был выкопан на высоком холме, а бой шел в низине. Движение пехоты отсюда не просматривалось. Отгремела артиллерия. Но огонь она вела не по разведанным целям, а по площади, поэтому и эффект оказался не столь уж значительным. Можно было видеть, как пошли наши танки. На небольшую высотку перед ними выползли два «Тигра» и, прикрывая друг друга, повели огонь по нашим тридцатьчетверкам. Две-три машины загорелись. Остальные отошли из-под опасных дальнобойных орудий «Тигров». Над полем боя появился наш истребитель. Наблюдательный пункт стоял высоко и казалось, что истребитель летает на его уровне. Мы не успели даже заметить, откуда взялся «мессершмидт». Короткая очередь, и истребитель взорвался в воздухе. Немец улетел. Неудачным был этот солнечный октябрьский день. Потом в район наблюдательного пункта полетели снаряды и мины из шестиствольного миномета. Едва ли противник знал, что здесь командующий. Просто повел огонь по заметной высоте. Я лежал на бруствере и смотрел за нашими танками. Когда начался обстрел, спустился в траншею. Сделал это не торопясь, потому что не чувствовал слишком большой опасности. Много раз лежал я и не под таким обстрелом. Прислонился к стенке траншеи и закурил. Увидел, что Черных, присматривается ко мне. Тогда я нарочно принял равнодушный вид. Собственно, ничего особенного не случилось. Огонь по нашей высотке продолжался недолго, никто от него не пострадал. Но реагировали на него по-разному. Многие зашли в блиндаж под мощные накаты бревен, хотя он предназначался для командующего. Некоторые легли на дно траншеи, другие с заметным страхом прижались к ее стенкам. Все было обычным, объяснимым и не выходило за рамки правил. А полковник Черных смотрел на меня. Просто ему не представлялось случая повидать меня в тех или иных ситуациях. У подполковника Сваричевского я не вызвал бы интереса. Наступление не удалось. К вечеру мы вернулись на командный пункт.

Не помню, в какое точно время на Букринский плацдарм прибыл Даниленко и еще несколько командиров разведотдела. Кажется, в это время к нам прибыл, вместо Жолобова, майор Иосиф Маркович Чернышенко, с которым у меня завязалась хорошая дружба. В июне 1948 года он подарил мне и Жене фотографию с надписью: «Друзьям и спутникам в период Великой Отечественной войны, от Днепра до Праги, в честь встречи в родной Москве – Алексею и Жене от И. М. Чернышенко». В 1948 г. он учился в Академии им. М. В. Фрунзе. Но я забежал вперед. Дело в том, что археолог Даниленко обнаружил в районе Трактомирова остатки какого-то городища и предложил мне их исследовать. Мы поднялись на высокий холм и стали по нему ползать. Отсюда хорошо был виден понтонный мост через Днепр. Немцы часто его бомбили. И на этот раз мы увидели, как над переправой закружились бомбардировщики. С берега ударили зенитки. «Юнкерсы» пикировали на мост, сбрасывали бомбы, но они рвались в воде, поднимая высокие фонтаны брызг. Со стороны смотреть было интересно. Но вот по нашему городищу почему-то ударили минометы. Мины легли где-то совсем рядом. Я сказал Даниленко: «Товарищ капитан, нам все-таки лучше прервать исследовательскую работу». Мое предложение показалось разумным по содержанию (он с ним согласился), но смешным по форме (и он очень смеялся). Все-таки мы ушли с этого опасного места.

Неожиданно на плацдарм приехала Женя Торбина. Увидела меня, обняла и горько заплакала. Я спросил с изумлением: «Женька, зачем ты здесь и почему ты плачешь?» Оказалось, что начальник нашей канцелярии дурак Яшков пошутил, объявив на узле связи, будто я тяжело ранен и меня нельзя вывезти с плацдарма. Девочка кинулась ко мне. Я писал о том, как плакала Нина Манегина. Теперь плакала Женя. И слезы были другими и чувствовал я их по-другому. Она успокоилась и уехала, а мне вдруг стало хорошо от того, что девочка плакала не от жалости к себе, а от страха за меня.