Текст книги "В садах Эпикура"

Во второй половине октября стало ясно, что большое наступление с Букринского плацдарма бесперспективно. Конечно, мы не знали о больших намерениях по освобождению Киева. Но нам стало известно, что генерала Москаленко назначили командующим 38 Армии, действовавшей на Киевском направлении. На его место в 40 назначался генерал Жмаченко. Я питал большое уважение и теплое чувство к Ф. Ф. Жмаченко и потому, что при встречах со мной, отвечая на мое уставное приветствие, он обычно весело усмехался, как старому знакомому. Москаленко увозил с собой в 38 Армию полковника Черных. Перед отъездом он созвал всех работников отдела. На прощание сказал теплую речь, охарактеризовав каждого с хорошей стороны. Обо мне он сказал: «В последнее время Кац вырос в хорошего, дисциплинированного офицера разведчика». Я про себя отпустил полковнику Черных все грехи передо мной. Душа у меня и тогда все-таки была добрая. Полковник уехал. Отдел возглавил Сваричевский, который сразу же был наречен «фюрером». Разумеется, этот титул не остался только в рамках отдела. О том, что Сваричевский «фюрер», знали все, хотя мы именовали его так только между собой и потихоньку. Сам подполковник правильно истолковал это, как наше к себе доброе отношение и полное утверждение его в новой должности.

Ноябрьским серым мокрым днем я ушел с командного пункта на Букринском плацдарме. Штабу предстояло перемещение. Не помню, почему меня отправили вперед одного. Мне предстояло добираться до нового места на попутном транспорте. Самым надежным из его многочисленных видов оказались мои две на славу натренированные ноги. Следом за мной на «Виллисе» выезжал полковник Черных. Но рядом с собой он мне места не предложил, хотя и усмотрел во мне «умелого офицера разведчика». Впрочем, может быть, полагаясь на мою умелость, он не взял меня на машину. Полковник впервые переоценил меня. Я спустился к понтонной переправе через Днепр. Рядом саперы наводили новый деревянный мост. Свинцовая днепровская вода пенилась и плескалась о толстые сваи. На левом берегу Днепра я догнал попутный транспорт: подводу с пожилым ездовом и лошаденкой тоже, видимо, в годах. Я бодро подсел к солдатику, мы закурили, и в тот момент, когда я уже считал, что время остановилось, что на мне нет ни одного сухого места, мы въехали в деревушку, где располагался наш второй эшелон. Я отыскал домик, где размещался наш канцелярист Яшков. Встретил он меня хорошо. Затопили печь, зажгли светильник, поставили на стол суп, хлеб, бутылку самогона, и мы запировали. Было довольно поздно, когда, насытившись и обсохнув, я полез спать на печку. Не помню, сколько я проспал. Открыл глаза и, скорее почувствовал, чем увидел в темноте, рядом с собой женщину. Нет, я не удивился. Я просто потихоньку спросил: «Тебе удобно, родненькая?» Она обняла меня и зашептала: «Хорошо, хорошо…» Мгновеньем пролетела долгая осенняя ночь. Прибыли отдельцы во глава с Сваричевским. Меня подхватили на грузовик и уехали. А несколькими днями позже я написал:

 
Я и глаз-то твоих не видал,
Только близкое теплое тело
И дыханье…………………
 

А потом вспомнил, как она стояла на крыльце:

 
Ты с упреком смотрела мне вслед,
Жемчуга на ресницах блестели,
Но чего-то в душе моей нет,
Или спрятано в складках шинели.
 

Мысль не закончена. В данном контексте я был просто стервецом и позером. У меня в душе было все, что могло быть: я любил эту, оказавшуюся красивенькой, женщинку, мне жаль было ее оставлять, не хотелось ехать в серую мглу осеннего дождя. Так что ничего в складках шинели необычного не пряталось. Во мне не было ничего ни от Байрона, ни от Лермонтова. А если искать литературных аналогий, так вот: у Андрея Вознесенского есть стихотворение «Елена Сергеевна».

 
«Борька – Любку, Чубук – двух Мил,
а он учителку плюбил…»
 

Так вот, я был Чубуком, только количество Мил можно увеличить с учетом военного времени и торопливого солдатского счастья.

Как известно, 7 ноября 1943 г. Войска 1-го Украинского фронта овладели Киевом и продвинулись вперед. Однако немцы контратаковали, остановили наше продвижение и с громадным упорством рванулись опять к Днепру. 40 Армия с первой половины ноября до последних чисел декабря вела тяжелые оборонительные бои юго-западнее Киева. Штаб Армии переместился в город Васильков.

Серым дождливым утром мы переезжали в этот небольшой городок. Было мне грустно и легко. Грустно, потому что некоторое время назад я встретил среди пленных власовцев бывшего бойца 111 бригады. Он крикнул мне: «Здорово! Товарищ замполитрука». А я его потом допрашивал, потому что он враг и власовец. Легко же мне было от воспоминания большого села Кайлов, где красивая барышня-крестьянка нашла, что я хороший парень. Полуторка с трудом двигалась по раскисшей дороге. По только что наведенному мосту переехали очень широкий в этом месте Днепр. В Киеве было много развалин. Мы увидели груды битого кирпича, скелеты больших зданий. Проехали по местам недавних боев. По обочинам шоссе валялись разбитые повозки, орудия, брошенные ящики с минами, рассыпанные коробки патронов. Высоко задрав пушку, стояла наша подбитая тридцатьчетверка. Снаряд попал в борт, и броня зияла рваной пробоиной. Нетрудно было представить, какие тяжелые бои проходили здесь.

Вскоре мы прибыли в Васильков. В натопленной комнате, на старом диване сидел капитан Меньшиков и делал вид, что умеет играть на гитаре. На него, словно зачарованная, смотрела черноглазая девчонка. Женщина постарше, ее мать, рассказывала, как в Васильков вошли наши танки. Закопченный, черный лейтенант выскочил из машины, отказался зайти в дом, выпил два ковша ледяной воды и укатил. Нас прервал подполковник Сваричевский. Он вошел одетый в короткую кожанку, в сбитой на затылок фуражке, с маузером, лихо пристегнутым на длинных ремешках. Спросил, есть ли пленные. Я сказал, что их допрашивает Даниленко. Подполковник скомандовал: «Марш к нему!» И я двинулся в комендатуру.

Наша дружба со Сваричевским становилась прочной и хорошей. Конечно, я не пользовался никакими привилегиями. Но покровительство его было постоянным. Однажды какой-то ретивый новичок лейтенант связист не пустил меня на узел на том основании, что я всего-навсего старший сержант. Подполковник сказал ему по телефону: «Дурак, ты не знаешь, что Кац переводчик разведотдела?» Может быть, это звучало грубовато, может быть, следовало бы помягче, но подполковник Сваричевский тоже имел свой стиль. Лейтенант умиротворился.

В Василькове находилась Женя Торбина. Впервые мы оказались вместе на более или менее долгое время. Вечером, когда все дела казались завершенными, а я не дежурил, подполковник Сваричевский звонил из своей резиденции, т. е. из соседней хаты: он требовал меня к телефону. Говорил: «Кац, дела есть?» «Пока нет…» – отвечал я. «Надевай шинель, пошли к связисткам». И мы шли по темным улицам Василькова, он – к своей славной белокурой Ане, я к Жене Торбиной. Даниленко не поощрял моей дружбы с Женей: я ведь писал стихи про Нину. Тем не менее, когда наступил Женин день рождения, он пошел со мной на базар и значительно дополнил имевшуюся у меня наличность для покупки какого-то цветастого платка. А у Жени было тепло, уютно, и она играла на гитаре, и говорила, что может поцеловать меня 500 или 600 раз, спрашивала, согласен ли я. Я, разумеется, соглашался, но никогда не располагал нужным количеством времени для доведения эксперимента до конца. В окно стучал Сваричевский, я снова накидывал шинель, и мы снова шли по темным улицам Василькова. Женя Торбина сшила мне красивый кисет из красного шелка. Он был, наверное, не хуже того, что когда-то получил в подарок командарм 40 генерал Попов. Женя отдала мне новый кисет и попросила, чтобы я выбросил старый о надписью «Леше от Ривы». Я выполнил эту небольшую просьбу. Ривы уже не было в 40 армии.

Иной раз собирались в хате у Даниленко. Читали стихи, боролись. Потом капитан организовывал из мальчишек и девчонок две команды, мы становились во главе и начинали бой в снежки. Шла война, но оставалась и жизнь.

Была и большая работа. Однажды линию фронта перешла двенадцатилетняя девочка. Даниленко и я разговаривали с нею. Она рассказала, что ушла из деревушки, расположенной у передовой, потому что там голодно и страшно. Долго ползла по снегу. Серьезно и устало смотрели глаза этой девочки, серьезно и устало отвечала она на наши вопросы. Я регулярно дежурил по отделу, нередко докладывал прямо с узла связи обстановку командарму Жмаченко или полковнику Белодеду, который в то время исполнял обязанности начальника штаба. Совершенствовалась связь с войсками. Наш отдел и соответствующие отделы в корпусах получили американские радиостанции, которые, как считалось, невозможно было подслушать. Они работали по определенному графику и в случае необходимости с их помощью можно было вести переговоры открытым текстом.

Мы решили испытать новую рацию. Капитан Меньшиков установил ее на подводу и отправился с Бурылевым в какой-то пункт. Оттуда он передал, что обнаружил поле с неубранной свеклой. Подполковник Сваричевский приказал запастись ею на всякий случай. Подполковник славился умением вести рациональное хозяйство. Отдел располагал солидным обозом. Меньшиков успешно справился с возложенной на него задачей. Рация оказалась отличным средством связи, а из свеклы хозяйка дома, в котором мы ночевали, сварила самогон, пылавший синим огнем. Ни один отдел штаба не имел ничего подобного. Утром мы вставали, выпивали по стакану самогона и шли в столовую завтракать. После этого начиналась деловая страда. В разведотделе стоял густой туман от махорки и дразнящий запах свекольного самогона, переносимый немногими и среди немногих – нами.

В один из таких обильных дней в отдел приехали офицеры разведки (капитан, фамилию которого я забыл, и поручик Илович) из чехословацкой бригады полковника Л. Свободы. Бригада входила в состав 40 Армии. Вот, что мы знали об этой бригаде: она покрыла себя славой в боях под Харьковом, отбивая танковые атаки. Не знаю, правда ли это, но рассказывали, что один поручик пошел с противотанковыми гранатами на «Тигра», подорвал тяжелую машину и погиб сам. Солдаты и офицеры относились с громадной любовью к своему командиру, делившему с ними все тяготы боевой жизни. Однажды, заметив порванный телефонный провод, полковник остановил машину и сам устранил разрыв.

Прибывшие в отдел чехи, отдали честь, щелкнув каблуками и приложив к шапкам по два пальца правой руки. Произошло официальное знакомство. Пока капитан изучал обстановку, Меньшиков и я увели поручика Иловича в соседнюю комнату и угостили хорошей порцией самогона с мясными консервами. Разговорились. Чех рассказывал о Праге и Братиславе, какие это чудесные города. Я о чем-то его спросил, обратившись «господин поручик». Он сказал: «Сержант, не зовите меня господином поручиком, я товарищ». На том и порешили. Поговорили о женщинах и, вежливо поддерживая друг друга, вышли в общую комнату. Чешский капитан разговаривал с Даниленко. Оба оказались историками, и речь шла об известном чешском ученом Грозном, который расшифровал письмена хеттов. (Даниленко в конце мая 1945 г. побывал у него, был хорошо принят, привез книги с дарственными надписями.) Прощались без официальностей, просто пожимая друг другу руки.

В Василькове шел суд над схваченными полицейскими. Это зверье редко попадалось. Уходили, пока могли, с немцами. Трибунал заседал в городском театре. Я заходил туда. Присутствовало много людей. Полицаи сидели на скамье подсудимых в немецкой форме. Приговорили их к повешению и повесили на площади. Я присутствовал при этом. Рад был, что их повесили.

Новой рацией мы широко пользовались. Против этого никто не возражал: подслушать ее было невозможно. Но однажды случилось вот что: в корпусном разведотделе служил переводчиком хороший парень лейтенант Гуревич. Наш начальник информации добряк Прочаев, рассердившись на какую-то мою вольность, в горячах воскликнул: «Кац, запомни, кто ты, а кто я!» Я обозлился и сочинил стихотворение – диалог Прочаева с Гуревичем:

 
«Гуревич, брат мой воин неизменный,
Ну, как у нас идут дела?
Скажи мне сразу? есть иль нету пленный,
И что нам ночка принесла?
 
 
Все хорошо, божественный Прочаев,
Хотя довольно ранний час,
Хотя звонка я вашего не чаял,
Но информирую как раз…
 
 
Ах, есть ли пленный? Капельку терпенья!
Рукой горящих ран не тронь…
Покуда все течет без измененья,
Лишь методический огонь…»
 

Исполнялась эта вещь на мотив песенки Утесова «Все хорошо, прекрасная маркиза». Второе стихотворение было подражанием «Землянке» А. Суркова.

 
«Путь блестит электрический свет,
А на сердце такая мура,
Потому что велел Белодед
Карту сделать ему до утра.
 
 
Телефон, словно муха, жужжит,
Не видать, не слыхать ни хуя,
Бестолково Прочаев кричит:
“Кац, запомни, кто ты, а кто я!”»
 

Песни эти, прославив меня в рамках отдела, так и забылись бы, если бы я, с общего одобрения, не исполнил их по рации во время переговоров с Гуревичем. К ним я добавил несколько ариеток Вертинского. Надо же было, чтобы, кроме Гуревича, это услышал весь разведотдел корпуса и, приехавший туда, подполковник Сваричевский. Только блеск исполнения избавил меня от заслуженной кары в виде двадцати суток ареста с вычетом 50 процентов заработной платы. Мы получили, не поддававшееся толкованиям, предписание использовать рацию только по назначению. Разумеется, об обнаружении поля со свеклой, пригодной для изготовления самогона, можно и должно было сообщать по американской рации. За неиспользование рации по назначению тоже полагалась кара.

В конце декабря 1943 года 40 Армия приняла участие в Житомирско-Бердичевской операции. Может быть, подполковник Сваричевский знал о ее подготовке. Остальные работники отдела в нее не посвящались. Однако, когда в Васильков прибыл маршал Жуков, мы поняли: предстоят большие дела. Иначе и не могло быть, раз маршал Жуков прибыл в штаб Армии. На докладе у него был подполковник Сваричевский. Произошло недоразумение: карту для Сваричевского готовил, недавно принятый в отдел, дурашливый капитан Чернозипунников. Он обвел Белую Церковь синим карандашом и отметил, будто авиация фиксирует здесь ежедневно выгрузку 14 эшелонов с войсками. Увидев это, маршал заметил: «Белая Церковь не может принять 14 эшелонов в день». Хорошо, что подполковник Сваричевский тут же исправил ошибку, вспомнив, что авиация за три недели зафиксировала 14 эшелонов. Обошлось. Выслушав всех, посмотрев на карту, которую расстелили для него на полу, Г. К. Жуков очень спокойно произнес: «Товарищ командующий, начнете по графику». И все. На Сваричевского маршал произвел очень сильное впечатление, нас взволнован его рассказ. На Чернозипунникова не хотелось смотреть. Теперь мы знали: 25 декабря 1943 года 40 Армия начнет наступление.

В ночь на 25 декабря 1943 г. Сваричевский и я прибыли в небольшое село Веприк, куда выдвинулось ВПУ. Никого из разведотдела, кроме нас, здесь еще не было. Я пристроился спать на лавке около телефона. Совсем рано утром позвонил полковник Белодед, спросил об обстановке у противника. Я доложил. Вскоре после этого разговора я услышал гул артиллерии. Началось артнтаступление. Как всегда в таких случаях, мы волновались. Я бегал из угла в угол. Едва отгремели залпы «Катюш», схватился за телефонную трубку. Сваричевский сказал: «Отставить! Хорошо, что ты не командарм, не было бы от тебя житья». Вскоре все-таки я стал звонить в один из корпусов и очень рассердился тому, что провод занят командующим. Наконец я услышал в трубке голос подполковника Бравермана. Произошел примерно такой разговор: «Здравствуйте, товарищ подполковник». «Здравствуй, Кац. У тебя есть под руками красный карандаш?» «Да». «А карта у тебя под руками есть?» «Да». «Тогда возьми красный карандаш и отмечай по карте». И он стал называть освобожденные населенные пункты. Наступление началось успешно. Потом он передал показания пленных. Сваричевский выслушал мой доклад и сказал: «Ну, звони Белодеду». Дело в том, что полковник Белодед был только исполняющим обязанности начальника штаба, и Сваричевский счел возможным поручить дело мне. Я доложил. Так началось большое наступление, которое привело 40 Армию в мае 1944 г. на государственную границу с Румынией. Но об этом в своем месте. Потом привезли пленных, и я целый день их допрашивал. К вечеру я совершенно обессилел. Именно в этот момент в хату вошел капитан из политотдела. Я только что закончил допрос. Капитан попросил меня перевести несколько его вопросов. Я немедленно исполнил требуемое. Капитан ушел, а через пару дней я с изумлением прочел в армейской газете «За победу» статью «Зимний фриц 1943 года». Статья была подписана «Старший сержант Кац». Так появилась моя первая печатная работа. Замечательна она тем, что я ее не писал. Вот ее текст: «Унтер-офицер Пауль Швихтенберг долгое время воевал с комфортом. Его 25 танковая дивизия больше года находилась в Норвегии, и он, Пауль, знал о настоящей войне только по газетам. Счастье сопутствовало ему – в сентябре дивизия была переброшена во Францию. Опять безмятежная жизнь, пьянки, публичные дома.

Но, как говорится, ничто не вечно под луной. В ноябре счастье изменило Паулю Швихтенбергу. Дивизия вновь погрузилась в эшелоны. Но теперь уже не в Норвегию, не в Голландию ехал бравый унтер-офицер, а в Россию – в «мясорубку», как он и его товарищи по разбою выражались.

С этих пор все пошло по наклонной плоскости. 9-ый танковый полк, в котором унтер устроился писарем, насчитывал 70 танков. За несколько дней боев под Фастовым русские уничтожили 30 машин. Командование дивизии сформировало из оставшихся без материальной части танкистов и писарей роту в количестве 105 человек и направило ее в 146 мотополк на усиление обороны. В числе этих вояк был и Пауль. Командир вновь испеченной роты лейтенант Клауз, получив участок обороны, 24 декабря заявил солдатам: «Здесь будем держать оборону до конца войны. Русские выдохлись и больше наступать уже не могут. А 25 декабря фрицам пришлось убедиться в обратном. Рано утром из боевого охранения прибежал перепуганный солдат и закричал – Русские наступают. Пауль бросился в блиндаж спасать свое награбленное имущество… – Ее успел я собраться, как на наши позиции ворвались русские. Мне ничего не оставалось, как сдаться в плен. Всего один день пришлось воевать с красной армией бравому унтер-офицеру и многим его коллегам. И вот сейчас он, блудливый фриц образца 1943 года, съежился и, жалко моргая глазами, хнычет, что Гитлеру капут и так далее. Гитлеру действительно будет капут, когда все его солдаты и офицеры станут походить на такого вот трусливого пса. Чтобы ускорить это, надо нанести решающий удар по всей фашистской армии. Светлые дни не за горами».

В отдел вернулся с передовых позиций капитан Сетенко. Он рассказал, что когда солдаты разведчики узнали, что автор статьи хорошо знаком ему, Сетенко, они сказали: «Вот это дает». И статью они читали, и были довольны. Капитан из политотдела знал, что и как надо писать в армейскую газету, а славу он отдал мне. И никто, как я думаю, не обратил особого внимания на сообщение соседней заметки о том, что англичане потопили немецкий линкор «Шарнгорст». Кому было дело до какого-то там линкора, когда свой брат сержант заявляет, что конец войны не «за горами», да еще судит о вещах по разговорам с живым немцем. В общем я радовался этой статье в газете «За победу» и тогда и сейчас считал и считаю себя ее автором.

Дня 3–4 я работал за нескольких человек. Когда приехал Прочаев и остальные, я едва держался на ногах. Подполковник Сваричевский всем очень меня хвалил, а я очень радовался, потому что любил и люблю, когда меня хвалят за работу. Потом был допрос пленного у командарма. Он задал несколько вопросов, я перевел и пленного увели. Подумав минуту, генерал Жмаченко спросил у подполковника: «Переводчик давно и успешно работает в отделе. Почему он не имеет награды?» Сваричевский подтвердил, что я действительно заслуживаю награды. Так я был представлен к награждению орденом «Красной звезды».

Теперь я расскажу о случившемся в небольшом украинском селе Мало-Половецкое. Здесь в паре километров от передовой дислоцировался 713 охранный полк немцев. Два его батальона таяли в непрерывных контратаках, а третий находился в селе и выполнял специальное задание командира дивизии. Шестьсот жителей села, среди которых было немало женщин, детей и стариков, согнали в просторный холодный сарай. Полковой писарь австриец получил приказ на расстрел «партизан», он вышел на мороз и схватился за голову. На вопрос коротконогого фельдфебеля – в чем дело – ответил, что всех людей, запертых в сарае, приказано расстрелять. Фельдфебель усмехнулся, заметил, что это просто, хотя он бы использовал этих людей получше, а именно, погнал бы впереди контратакующих батальонов: «Может быть, Иван не стал бы стрелять. Пускали же римляне быков впереди легионов». Фельдфебель оказался эрудитом. К вечеру заключенных вывели, поставили у заранее выкопанных рвов и полоснули из пулеметов. Когда несчастные кинулись врассыпную, по ним открыли огонь из разных, продуманно расположенных огневых точек. Перебили всех, трупы побросали в ров, засыпали мерзлой землей и снегом.

Утром наши войска ворвались в Мало-Половецкое и захватили несколько охранников. Заставили выкопать трупы расстрелянных. И я видел это. Вместе с Даниленко мы допрашивали писаря австрийца. Именно он и рассказал подробности преступления, совершенного в Мало-Половецком. Оказался в плену и коротконогий фельдфебель – знаток римской истории. Мы спросили, кто вместе с ним участвовал в расстреле. Фельдфебель молчал, повторяя, что он простой солдат, выполнял приказ, расстрелял партизан. На все это можно было реагировать только одним способом: Данилеко врезал ему в морду. Фельдфебель взвыл, стал просить, чтобы его не убивали. Мы ему сказали, что убить его, к сожалению, не имеем права, но судить его будут. Трибунал судил его и еще нескольких охранников – активных участников расстрела людей в Мало-Половецком. Преступников приговорили к повешению и повесили. Я не успел поприсутствовать при этом.

Случившееся никак не отразилось на нашем отношении к пленным вообще. Был такой случай: в плен попали несколько немцев и среди них один с перебитыми ногами. Необходимая помощь ему была оказана сразу. Стояли сильные морозы, а до лагеря военнопленных предстоял довольно большой переход. Транспорта у нас не оказалось. Мы закончили допрос, вызвали охрану и приказали пленным нести раненого на носилках. Один из них подошел к нам и шепотом предложил: «Идти далеко. Не лучше ли пристрелить раненого?» Даниленко и я пригрозили ему расстрелом, в случае если они не донесут своего солдата до пункта, где есть лазарет. Соответствующий приказ получила и наша охрана.

Раз уж речь зашла о карателях, то расскажу еще об одном случае. Как-то попал в плен солдат, служивший в, сформированном немцами, батальоне из крымских татар. Батальон был карательным. Мы с Даниленко допрашивали этого мужика. Он делал вид, что не понимает по-русски. Но это был зверь. Беспокойно моргал он гноящимися свирепыми маленькими глазами и весь дышал такой ненавистью и таким страхом, что на него жутковато было смотреть. Это кстати единственный случай пленения карателя подобного рода за все время моего пребывания в разведотделе. В связи с этим вот что: немцам не удалось создать боеспособных соединений из народов, оказавшихся в оккупации. Мы знали о власовцах, но они формировались без учета национальной принадлежности.

Новый 1944 год встречали в Мало-Половецком. Пили самогон, закусывали американской тушенкой. Минувший год был хорошим. Немцев били везде. Сравнительно немного оставалось до старой государственной границы. Удалось прорвать блокаду Ленинграда, дивизии Роммеля с трудом отбивались от войск союзников, наступавших в Италии. И все-таки именно из Италии немцы перебросили часть сил на Украину. Не помню, в каком точно месте, в плен попал солдат из 16 танковой дивизии немцев. Этот малый воевал во Франции, в Африке, в Италии. Он говорил: американцы начинают наступать после сильнейшей артиллерийской подготовки, под прикрытием множества самолетов и многочисленных танков. Стоит ли удивляться, что американская пехота идет в наступление с сигаретами в зубах и несет небольшие потери?

Так вот, мы встречали новый год. Произносили тосты, а потом пели. В то время особенно популярными были песенки из кинофильма «Два бойца» – «Темная ночь», на стихи А. Суркова «Землянка» и сильные песни Хренникова из фильма «В шесть часов вечера после войны». (Об этом фильме следует сказать пару слов. Сейчас его сюжет может показаться и упрощенным, и мелодраматическим. Но во время войны фильм производил большое впечатление. Прочувствованный дикторский текст «Я вас прошу пожелать мне счастья, рассвет недалек, на рассвете бой» воспринимался каждым. Но дело даже не в этом. В кинофильме был показан конец войны, встреча людей в Москве на Красной площади. Тем самым конец войны, который смутно мечтался, становился овеществленным, если можно так выразиться.)

Потом мне предложили исполнить коронный номер. Я нередко и всегда успешно исполнял его вместе с Даниленко. Тот отбивал мощный такт кулаками по столу, а я пел фокстротик Лещенко о том, что «на Кавказе есть гора самая большая, а под ней течет Кура мутная такая…» После этого обычно расходились, кто – спать, кто – дежурить.

Новый Год встречал с нами, только что прибывший в отдел, заместитель начальника по политчасти подполковник Груздев. Славный был это человек: спокойный, умный, доброжелательный. К сожалению, в отделе его не утвердили. Пребывание в окружении считалось в то время и вплоть до 1956 г. пятном вроде того, какое лежало на мне, хотя я в качестве сына не отвечал за отца. Так вот подполковник Груздев побывал в окружении. Но пока он оставался в отделе и благотворно воздействовал на подполковника Сваричевского, временами шумливого.

Сваричевский все еще оставался подполковником. Тем не менее, когда полковникам выдали красивые папахи, он добыл себе таковую и стал носить противозаконно и лихо. Вскоре он получил звание полковника, и папаха утвердилась на его голове. Думаю, что папаха ускорила его продвижение по служебной лестнице. Наверное, командующий не обращал внимания на количество звезд на погонах Сваричевского. Его награждали орденами, но звания не прибавляли. А теперь генерал Жмаченко, может быть, заметил несоответствие между погонами и папахой, и устранил его.

Подполковник Груздев повел со мной разговор о вступлении в партию. Это было, конечно, проявлением хорошего отношения ко мне. Он и не догадывался, в какое поверг меня смятение. Я хотел вступить в партию. В ней состояли все работники отдела. Я находился накануне двадцатидвухлетия, и, конечно же, вступление в партию представлялось мне переходом в стадию полной зрелости. Но ведь предстояло рассказать и написать автобиографию. Мою биографию хорошо знали в отделе. Как бы громко это ни звучало, но ведь это факт, что я принадлежал к числу тех, кто «под шеломом взлелеяны, с конца копья вскормлены». Но ведь отец-то мой был арестован, и этого никто не знал, а это оставалось решающей частью биографии. Я страдал. Не выдержал и пошел к Даниленко. Рассказал ему все, разговаривали долго. Даниленко заявил, что на партийном собрании нужно все рассказать. Я ответил: «Хорошо, но убежден, что меня не только не примут в партию, но выгонят из отдела». Даниленко вызвался специально поговорить со Сваричевским. Я предупредил: исход будет тем же. Дело не в Сваричевском, а в отношении к этим фактам, о котором я могу судить с достаточным знанием дела. Даниленко согласился со мной, предупредив, что на собрание он не пойдет: не хочет отступать от своих принципов и злоупотреблять моим доверием. Рекомендации я получил от него, полковника Сваричевского и капитана Сетенко. Принимали меня в партию с большой теплотой, искренне и хорошо высказывались. Никто никаких вопросов мне не задавал. Приняли единогласно. Даниленко отсутствовал, сказавшись больным. Я был рад и измучен. Произошло это в январе 1944 года, в городке Ставище.

К середине января 1944 г. войска 40 Армии продвинулись вперед более, чем на сотню, километров, овладели Белой Церковью. Однако немцы предприняли мощное контрнаступление, и мы перешли к обороне. Продолжалась она недолго. В конце января, начале февраля Армия вновь устремилась вперед, приняла участие в разгроме немцев в Корсунь-Шевченковском котле. Это большой фон, на котором протекала моя повседневная жизнь и работа.

В небольшой городок Ставище я прибыл с ноющим сердцем и больной головой. Причиной тому и другому послужило следующее. Ехал я в полуторке с пожилым (с точки зрения 22 лет) подполковником Стихиным из Оперативного отдела, незнакомыми мне капитаном и лейтенантом. Наш шофер был так пьян, что его усадили в кабину. Ехали мы по мерзлой дороге, вихляли из стороны в сторону и время от времени влезали в сугробы. Тогда шофера сменил капитан. До кабины он добрался сам. Но его очень относительная трезвость никак не компенсировала навыков даже пьяного профессионала. Практически, продвижение вперед становилось невозможным. Дело было к вечеру, и подполковник решил заночевать в каком-то селе, где у него оказались знакомые. Промерзшие и замученные, мы ввалились в хату. Нас хорошо встретили две молодые женщины. Шофер, капитан завалились спать, Стихин, лейтенант и я приняли, разумеется, приглашение к столу. Самогон был хозяйским, американская тушенка, в соответствии с ленд-лизом, наша, мы запировали. Подполковник Стихин вдохновился на чтение стихов. Читал он Некрасова и Никитина, и все шло, как обычно. Я сидел рядом с одной из женщин и беззаботно болтал… Тут подполковник Стихин, на минуту прервавший декламацию, придвинулся к моей даме и обнял ее. Мой славный друг полковник Сваричевский учил меня, что в делах женских первенство принадлежит отнюдь не старшему по чину, не говоря уже о возрасте. Я просто снял похотливую руку подполковника с широкой талии моей собеседницы. Это повторилось дважды. Вдруг подполковник вскочил, поставил меня по стойке «смирно» и приказал отправиться и охранять машину. Я вскипел, потому что хорошо выпил, но лейтенант схватил меня за плечи и вывел на улицу. Мы ушли с ним спать в соседнюю хату. Вот почему наутро у меня болела голова и было муторно на душе. Приехав в Ставище, я включился в очередные дела и забыл это печальное происшествие. Стихин, с которым мы потом часто встречались, о нем не напоминал. Я тоже.