Текст книги "В садах Эпикура"

Немец выдавал себя за антифашиста, сообщил, что в плен его никто не брал, что сдался он сам, охотно отвечал на вопросы. Уходя с допроса, он сжал правую руку в кулак и приветствовал всех жестом немецких коммунистов «Rot Front». А я, между тем, был уничтожен. Командарм, разумеется, ничего не сказал. Подполковник Утин пожалел меня: «Сплоховал ты! Ничего, обойдется!» Обошлось. Очень скоро я научился допрашивать пленных.

Шла и не связанная с войной жизнь. Я подружился с сыном полковника Белодеда лейтенантом Виктором Белодедом, красивым парнем моего возраста. Он служил в разведке штаба артиллерии. Мы с ним много болтали, шатались в окрестностях кирпичного завода. Он показал мне немецкий пистолет «парабеллум». Пошли в какой-то ров. Виктор нашел немецкую каску и выстрелил в нее пару раз. Я попросил у него пистолет, мне тоже хотелось пострелять. Лейтенант строго сказал: «Личное оружие нельзя давать в чужие руки». Я не стал спорить, но подумал, что он хоть и моих лет, но уступает мне в возрасте: я через такое отношение к оружию прошел, когда свистел в гильзы. Вслух же я похвалил его за строгое соблюдение устава и рассказал ему, как Усанов, нарушив оный, поручил мне автомат, и, как я потерял его отнюдь не в сражении. Другим моим приятелем стал ефрейтор связист (забыл его фамилию), рвавшийся в авиацию. Он ясно представлял себе, насколько опаснее служба в авиации, чем в армейском полку связи. Но он хотел летать. В конце концов он добился перевода в какую-то летную часть. Этот парень в свободные минуты приходил ко мне, мы разговаривали, и я ему напевал Вертинского. Но ему нравилось «То не ветер ветку клонит».

Мне выдали хорошее обмундирование и, на этот раз, по росту. Я обменял все от пилотки до портянок, получил на зиму теплые вещи. По повелению подполковника Сваричевского (в тот момент я в таких повелениях еще нуждался), я снял с пленного немца добротные сапоги, а ему отдал свои обмотки и ботинки. Вид у меня стал совсем бравый. В результате героических усилий, я даже избавился от вшей. Помогли девушки связистки, регулярно стиравшие мои боевые пожитки. Так вот, я, конечно, не оправдал надежд Сваричевского и не перевернул всех связисток Полевого Управления. Но я и не оказался вовсе недостойным его надежд. Он это скоро обнаружил и только предупредил: «Имей в виду, Рива нравится командарму…» Рива считалась одной из лучших морзисток. Но дело не в том, Рива была красавицей. Ничего не знаю о ее отношениях с командармом. Никогда о них не заговаривал. Мне было 20 лет, Риве лет на пять побольше. Я любил Риву, а Рива любила меня. Вот и все. Рива сшила мне бархатный синий кисет на белой подкладке и вышила на нем розовыми нитками: «Леше от Ривы». Однажды я шел мимо печи для обжигания кирпичей. Хороший осенний день клонился к закату. Было тихо, как может быть тихо в нескольких километрах от фронта. Слышалась артиллерия. Шагал я быстро и наткнулся на группу командиров, сидевших на стульях, о чем-то мирно беседовавших. Здесь были: командарм, Сваричевский, Утин и еще несколько человек. Разумеется, я не намеревался задерживаться, но меня заметил командарм. Он меня окликнул: «Переводчик, как дела?» Я вытянулся и в общем-то не знал, что ответить. Вмешался Сваричевский: «Дела у него хороши. Рива ему кисеты шьет». Все засмеялись, а командарм сказал: «А ну, покажи-ка кисет». Я протянул синий бархатный мешочек. Он продолжал «Разве это кисет? Вот мне прислал кто-то в посылке кисет из красной материи с надписью: “Дорогому бойцу”. А это что?» Я спокойно ответил: «У моего кисета белая подкладка, а белый цвет – символ невинности». Мои слова произвели сенсацию: Рива и невинность в чьем-то понятии не совмещались. После этой беседы в обществе командующего мое положение на ВПУ безусловно укрепилось. А Рива, красавица Рива просто для многих была зеленым виноградом.

Осенью 1942 г. в «Правде» печаталась пьеса Корнейчука «Фронт». Я ее прочитал. Приехал на кирпичный завод полковник Черных. Были Сваричевский, Сетенко и еще один майор. Стали обсуждать новую пьесу. Собравшимся она не нравилась надуманностью ситуации. Вставил слово и я, сказав, что даже мой старый знакомый Усанов не был таким дураком, как полковник Удивительный, да и почему во главе армии оказался никуда не годный командующий. Как это могло случиться? На эту сторону дела обсуждавшие пьесу внимания не обратили. Поэтому мои замечания остались без ответа. Черных покачал головой, восприняв мою речь с таким же удивлением, как Валаам разглагольствования своей ослицы. Когда же все ушли, Сваричевский мне сказал, чтобы я не болтал лишнего, особенно в присутствии лиц из особого отдела. Оказалось, что незнакомый майор – это офицер из контрразведки и фамилия его Знаменский. Я принял к сведению предупреждение подполковника. Впрочем, до конца войны у меня сохранялись отличные отношения с майором Знаменским и другими работниками особого отдела. Гораздо больше, чем пьеса Корнейчука, «Фронт», мне понравились «Русские люди» Симонова, особенно сцена, в которой Глоба с песней уходит умирать.

Все рассказанное вовсе не свидетельствует о развеселой жизни. Это эпизоды. Повседневность была трудной, ответственной, подчас опасной. И потому я писал в октябре 1942 г., сидя в пустой комнате расшатанного взрывами домишки у печи для обжигания кирпича:

 
«Хотелось плакать в этот горький миг,
Остался я один, и ты одна осталась.
И вот сегодня журавлиный крик
Поднял в душе убитую усталость.
 
 
Снаряды рвали черный прах земли,
Лучи ж заката ласково играли,
И мук земных не знали журавли…
 

Так вспоминалась Нина. Прошел только год с того дна, когда я простился с ней на площади Ногина. Но этот год равнялся нескольким жизням.

Во второй половине сентября 40 Армия частью сил повела наступление на Воронеж. Я был посвящен в его подготовку. Подполковник Сваричевский ничего от меня не скрывал. Я знал даже о дне начала наступления. Пожалуй, здесь нужно остановиться на одном психологическим моменте. Знать день наступления – значит владеть важнейшей военной тайной. Участвовать в работе разведотдела (а я в ней участвовал, собирая информацию, ведя карту), отвечать на некоторые вопросы командующего (я переводил ему некоторые письма убитых немцев, называл номера немецких частей по солдатским книжкам) – все это достаточно ответственные дела. Я мучился от желания поделиться своей осведомленностью, хотя бы с ближайшими друзьями – лейтенантом Белодедом или поварам Зюзей. Ведь они задавали мне многочисленные вопросы, жаждали новостей, а я мог бы удовлетворить их любопытство.

Меня распирало от обилия доверенных секретов. Но я выдержал испытание. Ни в тот раз, никогда позже я не проронил и слова, касавшегося моих дел, независимо от степени их важности. Позднее начальник отдела информации капитан Прочаев – очень штатский человек – сказал мне, склонив по привычке голову на правое плечо: «Леша, ты знаешь военные секреты. Никому о них не рассказывай. Для удовлетворения честолюбия достаточно того, что тебе их доверяют». Он был прав.

Итак, войска Армии ясным, прохладным сентябрьским утром перешли в наступление. Первые два дня оказались результативными. Удалось отвоевать часть воронежского пригорода и небольшой плацдарм на реке Воронеж – Чижовку. На этом наше продвижение остановилось: плохо было со снарядами, наступление осуществлялось без танков и самолетов. Но Чижовка нависла над боевыми порядками 323 дивизии немцев, она переходила в контратаки, засыпала Чижовку снарядами и бомбами. Чижовка превратилась в ад. Но наши войска врылись в землю и не отходили ни на шаг. По ночам немцы и мы убирали убитых. Огня не вели. Обе стороны, будто знали, что, если трупы не будут убраны, то нечем станет дышать, окажется невозможным набрать котелок воды из реки. И все-таки немцы не вернули Чижовку, а бои под Воронежем были прямой поддержкой сталинградцам.

К этому времени я научился допрашивать пленных. Помог полковник Черных. Из дивизии сообщили, что есть пленный. Мы приготовились. Я твердо решил отстранить от перевода любого дивизионного знатока, буде таковой появится. Пленный оказался щуплым белобрысым парнем лет 19. Он был очень напуган, отвечал на все вопросы. Солдат знает немного, а работнику разведки хочется знать больше. Очень важно выработать в себе меру требовательности, уметь отличать запирательство от неосведомленности, правду от лжи, ложь ради угодничества, и многое, многое другое. Постепенно я этому научился. Но сейчас я переводил то, что спрашивал Сетенко. Пленный и я понимали друг друга, я убедился, что говорю по-немецки, а сам разбираю диалект. Допрос прошел хорошо. Мое поражение при допросе у командарма забылось.

Закончив дело, я отвел пленного в караульное помещение. Специального места для пленных не было. Немец оказался среди наших солдат. Конечно, они захотели с ним побеседовать, пристали ко мне, чтобы я переводил их вопросы. Я не отказался. И здесь-то произошло самое интересное. Немец почувствовал, что он вне опасности: его накормили, дали закурить. Он уселся на железную кровать. Солдатики захотели узнать, почему он воюет против нас. Пленный спросил меня, может ли он быть откровенным. «Конечно!» – ответил я. Тогда он поинтересовался, сколько мне лет. Я сказал: «Двадцать». «Мы почти ровесники, – неожиданно радостно воскликнул немец. – Давай говорить друг другу – ты». Я подумал и согласился. И тогда пленный с необычайной уверенностью ответил на вопросы наших солдат: «Германия напала на Советы, потому что в противном случае Советы напали бы на Германию. Русские войска сосредоточивались у границы. Фюрер вынужден был начать войну, чтобы спасти Великую Германию». Когда я все это перевел, солдаты зашумели от удивления. То, что нам казалось абсолютным абсурдом, и правильно казалось, для немца было непреложной истиной. На вопрос о том, почему Германия вообще воюет, пленный ответил совершенно избитыми рассуждениями о жизненном пространстве. А когда его спросили, как он смотрит на перспективы войны, он выразил полную уверенность в скором и победоносном ее завершении для Германии. Всем этим бредом я был ошарашен не меньше, чем мои приятели из охраны. О целях немецкой агрессии, о тупом фанатизме немцев писали все газеты, говорили на любой политбеседе. Но вот теперь заговорил живой немец и собственной персоной подтвердил и газетные статьи, и политбеседы. Получилось сильно.

Утром приехал из Усмани Черных. Он решил воспользоваться мной в качестве переводчика, хотя относился ко мне плохо. (А вообще-то он видел наши отношения со Сваричевским и не вмешивался в них.) Ввели пленного. Тот, помня нашу беседу, запросто подмигнул мне самым веселым образом и сел на табуретку. Черных побагровел и сказал: «Встать!» Мне даже не пришлось переводить. Белобрысый парень вскочил, как на пружинах. Полковник Черных вел допрос сурово, очень требовательно, задавал умные вопросы, из ответов на которые можно было потом сделать серьезные выводы. От пленного требовалась большая сосредоточенность, а мальчишка, конечно, сразу этого не учел, он путался, уклонялся от прямых ответов, особенно, когда Черных повел речь о зверствах на оккупированной территории. Немец заговорил о том, что он простой солдат, что он выполняет приказы, а зверства чинят СС. Полковник Черных пару раз легонько стукнул пленного шомполом по заднице, тот от страха взвыл, но быстро сосредоточился и стал отвечать куда конкретнее, чем до этого.

Полковник закончил допрос. К моему переводу у него претензий не оказалось. Он спросил, понял ли я, как нужно допрашивать пленного. Я ответил: «Понял». Я действительно многое понял: как ставить вопросы, чего добиваться, и самое главное: я понял, какой глупостью было мое панибратство с паршивым фашистом, переход с ним на «ты». Я рассказал полковнику о разговоре в караульном помещении. Он отнесся к этому равнодушно, хотя сказал, чтобы я в отношении пленных не выходил за пределы своих обязанностей. Для бесед подобного рода есть политотдел. Мне разрешается говорить с пленным о чем угодно, но устраивать встречи – не мое дело. Все сказанное я принял к неукоснительному исполнению на всю мою дальнейшую службу. А бесед с пленными было у меня множество. Делал я глупости. Но о них в своем месте.

Допросы пленных становились делом обычным. Вспоминается один из них. Пленный немец был ранен в руку. Рану перевязали, чувствовал он себя вполне удовлетворительно, отвечал на вопросы. Разговор с ним был окончен, часовой увел его. Вдруг два блестящих майора – адъютанты командующего армией – изъявили желание посмотреть на пленного, поговорить с ним. Я отправился с майорами в караульное помещение. Пленный сидел на соломе, прижимая к груди раненую руку. При нашем появлении он встал. У адъютантов не было деловых вопросов. Сейчас даже не припомню, о чем пошла речь. Неожиданно один из майоров ни с того, ни с сего размахнулся и влепил пленному оплеуху, вынул носовой платок и вытер руку. То же самое через секунду повторил другой. Немец от неожиданности стукнулся головой об стенку. Он не произнес ни звука, но взглянул на майоров с таким презрением, что мне стало тошно. Не знаю, заметили ли это майоры, но они удалились. Я чувствовал себя омерзительно. Нет. Я никогда не бил пленного, никогда. Я отлично сознавал и сознаю, что мы воевали против зверей. Но я никогда не считал для себя возможным что-либо перенимать у зверя. Опыт фашистских застенков для меня не содержал ничего поучительного. Поэтому, между прочим, я не стал вести беседу с немцем тяжело раненым в ногу. Он лежал в хате на соломе и смотрел в себя. Мы вошли к нему с доктором Бендрикивым. В хате пахло гнилым мясом. Бендриков сказал, что у пленного гангрена и что он через несколько часов умрет. Мы решили не задавать ему вопросов. Я ушел с тяжелым чувством. Меня вдруг поразила мысль о беспредельном одиночестве умирающего. О чем он мог думать? Не знаю. Ему, видимо, было очень тяжело. Он уставился в потолок и облизывал губы.

Войска Армии перешли к обороне. Командарм Попов был куда-то переведен. Армией командовал его заместитель генерал Ф. Ф. Жмаченко. Военно-Полевое Управление утрачивало свое значение. Здесь оставался узел связи, да несколько офицеров из оперативного отдела. В конце сентября или в октябре, я снова побывал со Сваричевским в Воронеже. Мы шли по битому кирпичу, мимо развалин многоэтажных домов. Недалеко рвались мины. Помню раненую лошадь, она понуро стояла, чуть приподняв раздробленную окровавленную переднюю ногу. Никто почему-то не додумался ее пристрелить. Подполковник Сваричевский с кем-то встретился, закончил дела, и мы благополучно вернулись на командный пункт. Я побывал в Усмани, познакомился со всеми офицерами разведотдела, с переводчиком Корнблюмом. Встретили меня по-братски, как старого знакомого, но полковник Черных, по-прежнему, своим меня не считал. Я возвратился на ВПУ под Воронеж, где со мной по очереди жили то Сетенко, то Сваричевский. Вечерами собирались, стучали в домино, слушали патефон. Пластинки привезли из Воронежа. Я слушал модные перед войной медленные фокстроты и печальные танго. Было одиноко и грустно. Я писал для Нины плохие стихи. В одном из них есть такие правдивые строчки:

 
Тихо струны гитары струились,
Чуть светильник борол полутьму,
Мы тихонько на руки клонились
В голубом папиросном дыму.
Каждый думал свое, дорогое,
Каждый жизнь до конца вспоминал,
И снаряды, как что-то пустое,
Хоть рвались, но никто не слыхал.
 

Это правда – то, что здесь написано.

В ноябре выпал первый снег, землю сразу же прихватило морозом. Началась зима. В ночь на 7 ноября на ВПУ прибыл майор Браверман, занимавший высокий пост в разведотделе. Мы знали друг друга понаслышке, виделись раз или два, а теперь предстояло немного побыть вместе. Был мороз. В соседней рощице рвались снаряды, но мы знали режим огня и чувствовали себя спокойно. Браверман открыл банку рыбных консервов и достал фляжку со спиртом. Мы поздравили друг друга с праздником, выпили, закусили и прилегли на койках. Браверман был кадровым военным. Происходил из семьи сапожника. Он рассказал мне грустную историю о своих стариках, не успевших эвакуироваться из Винницы, про свою горячо любимую жену. Потом стал говорить о своем пристрастии к музыке, про то, как впервые попал в оперу. Слушал «Кармен» и несколько дней находился под впечатлением этой музыки. Потом мы спели с ним «Землянку» и, наконец, он стал рассказывать анекдоты: «Балагула назначили ребе, он созвал паству и сказал: “Евреи, старый ребе умер, мать его ёб! Теперь я ваш ребе, мать вашу ёб! Что за жизнь пошла? Все почтенные евреи не вылезают из бардаков!” Кто-то из паствы ударил себя в лоб и крикнул: “О!” Балагул спросил: “Почему ты сказал «о?»” “О, я вспомнил, где оставил свои галоши!”» В таком духе повествовал Браверман в ночь перед двадцатипятилетием Октябрьской революции под аккомпанемент недалеких разрывов снарядов. Мы хохотали, как сумасшедшие.

В ноябре 1942 г. Воронеж был исключен из полосы действий 40 Армии. Ее штаб разместился в селе Солонцы, где Сваричевский и я получили большую промерзшую хату. Топить было нечем. Когда становилось особенно холодно, я снимал с крыши солому, топил печь. Вообще-то спасало хорошее обмундирование. В Солонцах мне как переводчику рядом с Корнблюмом делать было нечего. Черных с трудом терпел мое присутствие, но и никуда не отправлял. Между тем он мог бы это сделать. Армией теперь командовал генерал Москаленко, а он о моем существовании, разумеется, ничего не знал. Позже Черных все-таки изгнал меня в роту охраны. Но этому предшествовали некоторые события, заслуживающие описания.

Прежде всего стоит подвести некоторый итог моего пребывания в разведотделе. Я стал настоящим военным переводчиком, освоился с информационной и оперативной работой. Жил я в суровых условиях боевой обстановки. Конечно, служба в штабе армии по степени опасности не входит ни в какое сравнение с простым пребыванием на передовых позициях. Я и не делаю никаких сравнений. Я хочу сказать, что острая обстановка боя была мной пережита. Я научился ориентироваться в сложных, опасных ситуациях независимо от того, часто или редко они выпадали на мою долю. Однажды мне пришлось быть на ВПУ с майором Зайцевым из оперативного отдела. Нас почти непрерывно обстреливали из минометов. Жить и работать в этих условиях было очень трудно, а мы жили и работали. Зайцев при мне сказал приехавшему Сваричевскому: «Смелый парнишка твой Кац». Большей похвалы мне не требовалось. Подполковник Сваричевский и некоторые другие командиры придавали всему этому значение. Полковник Черных не придавал.

Жил я неплохо. Читал как-то попавшие мне в руки книги Яна о Чингисхане и Батые. Подкармливала меня пышная красавица Надя – повариха из офицерской столовой и подруга подполковника Сваричевского.

Однажды подполковник Сваричевский распорядился запрягать. «Виллисов» в то время в разведотделе не было и разъезжали на лошадях. Старый кавалерист имел в своем распоряжении отличную тройку и ездового Бурылева. Этот хитроватый, но хороший парень так и пробыл у Сваричевского до конца войны. Как все ординарцы, он покровительственно относился к тем, кого уважал, и с презрением к неуважаемым, независимо от чинов. Я находился в числе покровительствуемых.

Так вот, мы поехали под вечер в деревню Данково, куда предполагалось перемещение командного пункта Армии. Была тишина… Тройка летела по накатанной дороге. Подполковник Сваричевский и я блаженствовали. В Данкове выбрали хату побольше и в которой светились окна. Постучались. Вошли. Увидели в полумраке керосиновой коптилки несколько девчат и женщину постарше. Одна из девочек играла на гитаре, другая пела частушки и плясала. Эта штука называлась «матаня». Встретили нас приветливо, угостили самогонкой. Подполковник стал ухаживать сразу за всеми, я пригляделся к гитаристке. Не помню, сколько прошло времени. Анька (так отрекомендовалась гитаристка, когда я спросил ее имя) вышла на улицу. Я накинул на плечи шинель и вышел вслед. О чем-то поговорили и поцеловались. Потом пошли спать на печку. Красивой и доброй девчонкой оказалась длиннокосая Анька. Ей и мне было хорошо. Недолгое солдатское счастье. Я помнил его и в 1943 г., в июне, написал длинное стихотворение «Анька». Под свежим же впечатлением сложились такие строчки:

 
Новь рассмеялась луной,
Ночь со снегами шептала.
Ты целовалась со мной
И на гитаре играла.
 
 
Все говорила «люблю!
Помни!» А в зимнем разгоне
Горькую долю мою
Мчали горячие кони.
 

Почему я вспомнил об Аньке? Мимолетная Анька – это глубокий след в жизни. Но с ней связаны и некоторые другие события.

Время шло, как оно обычно идет в обороне. Как-то подполковник Сваричевский уехал в часть, а меня оставил стеречь мешок, искусно запертый на замок. Надо же было, чтобы в этот момент в разведотделе появилась лейтенант переводчица, направлявшаяся с курсов в дивизию. Я до сих пор не понимаю, почему Черных, так скептически воспринимавший меня, не отправил меня в дивизию. Ведь почти нигде не было переводчиков. Моих же достижений на этом поприще он не отрицал. Так или иначе, а я пригласил лейтенанта на, очень кстати подвернувшийся, просмотр кинофильма. Пока мы восхищались подвигами Георгия Саакадзе, я пожимал ей руку и не заметил, чтобы ей это не понравилось. Фильм кончился, лейтенант стала подумывать о ночлеге. Я предложил ей свои просторные, холодные апартаменты. Лейтенант не отказалась. Я бросил в печку остатки соломенной крыши, и пустая комната озарилась таинственным светом, разливавшим негу тепла. Прошла ночь. Мы распрощались с лейтенантом, и она уехала. Я не учел одного пустяка, да и не стал бы учитывать. Мое гостеприимство стало известно супруге полковника Черных, которая блюла нравственность разведотдела, когда сам грозный полковник отсутствовал. Так вот, лейтенант-переводчица промелькнула на моем горизонте, конечно, в отсутствие полковника. Однако по возвращении на командный пункт, он был своевременно обо всем осведомлен своей ретивой супругой. Супругу эту ненавидели все в отделе. Кончилось тем, что один из заместителей Черных пошел к члену Военного Совета и выдвинул требование: либо он – заместитель, либо она – супруга полковника. Пришлось ей эвакуироваться в тыл. Произошло это позднее. Теперь же полковник вызвал меня к себе и даже не сказал, а прошипел: «Чтоб духу твоего здесь не было! Марш в роту охраны!!» И я ушел в роту охраны, которой командовал крикливый, но в общем-то славный капитан (позднее он погиб во время бомбежки). Приехал Сваричевский, полностью одобрил прием, оказанный переводчице, сказал, что мое изгнание продлится недолго. Командир роты охраны не очень-то знал, что со мной делать. Ставить меня на пост вроде бы казалось неудобным: все-таки переводчик разведотдела, личный друг подполковника Сваричевского. Командир роты потолковал со мной и решил назначать меня начальником караула. В целом это дело достаточно важное, в мою обязанность, во время дежурства, входило нести ответственность за охрану командного пункта, следить за сменой часовых, проверять их на постах и т. д. Справлялся я с этим вполне, и капитан был доволен, и комендант штаба меня хвалил. Просто я был дисциплинированным и строго соблюдал требования Устава, в роте охраны относились ко мне скверно только двое: один из них пожилой ефрейтор Винник. Вот уж не знаю, за что он меня невзлюбил. Нередко он охранял пленных во время допросов. И вот однажды он заявил в Особый отдел, будто я неверно перевожу ответы немцев. Он, Винник, немецкий язык понимает, и моя фальсификация для него очевидна. Потом он заявил туда же, будто я читаю немецкие листовки (был случай, когда немецкий самолет сбросил над кирпичным заводом листовки). Я их собирал, по приказанию подполковника Утина. Разумеется, по положению в разведотделе листовки для меня не могли быть секретом. Так или иначе, у меня состоялась беседа с капитаном особистом, обвинения Винника отпали, ему предложили оставаться бдительным на своем посту. Так вот, Винник меня не любил. Паршиво относился ко мне и замполитрука роты (фамилию я его забыл). Я часто разговаривал с бойцами на политические темы, у меня неплохо получалось, потому что я внимательно читал газеты, пользовался громадным материалом статей И. Эренбурга, несекретными данными о противнике, которые всегда мог получить в разведотделе. Я отвечал на вопросы. За это меня и не любил заместитель политрука роты, он и Винник ждали моего срыва и дождались.

В конце ноября, до официального сообщения, я узнал в отделе об успехах под Сталинградом. Это очень окрылило. Ждали событий и на нашем участке фронта. Перед 40 Армией в первом эшелоне оборонялись венгры и итальянцы. Они очень страдали от морозов, нередко сдавались в плен, но у себя в ближайшем тылу бесчинствовали, т. е. грабили, насиловали и т. д. Страшное дело совершили венгры со своим еврейским населением. Евреев мужчин призывного возраста собрали, сформировали из них рабочие батальоны, дали в руки лопаты и отправили в прифронтовую полосу долбить промерзшую землю, строить укрепления. Евреям не выдали даже того дрянного теплого обмундирования, которым обеспечили солдат, люди работали в полуботинках, в демисезонных пальто. Они умирали от холода, болезней, голода. При всех удобных случаях венгерские евреи переходили на нашу сторону. Но пока фронт оставался стабильным, таких случаев представлялось немного.

В свободное время я бывал в разведотделе, у подполковника Сваричевского, у Корнблюма, участвовал в допросах пленных. Даже Черных смотрел на меня помягче. Однажды, кажется, в декабре у меня получились два свободных дня, и я решил наведаться в Данково к Ане. Предлог для похода я нашел такой: в Данкове находился взвод роты охраны. Солдатики стосковались там по хорошей политбеседе. Я вызвался восполнить все пробелы в их политическом образовании. Командир роты охотно отпустил меня в Данково. Я прошагал восемь километров по морозу, пришел во взвод, провел там беседу и, с разрешения командира взвода, отправился на ночлег, точно указав место моего пребывания. Я явился к Ане. Она очень обрадовалась, поставила на стол толченую картошку, я снял ремень и по-домашнему принялся за ужин. Не успел я насытиться, дверь хаты открылась и в ней показался замполитрука роты, он посмотрел на меня и сказал: «Вот как ты проводишь политбеседу?!» Ничего не прибавив, а только сверкнув глазами и покачав головой, он вышел. Я спокойно, с чистой совестью, продолжил ужин. Ведь беседу-то я провел. Наутро я вернулся в Солонцы и немедленно был вызван к командиру роты. Боже мой! Что тут началось?! Очень шумливым был капитан. Он кричал, что я его обманул, что он бы и сам отпустил меня, если бы я прямо сказал, что собираюсь к бабе, что он мне доверял, а теперь я разбил его лучшие надежды. Я и слова не мог вставить в этот ни с чем не сравнимый монолог. Было очень обидно: виноватым я себя не считал: ну с какой стати я должен докладывать, с кем я проведу свободный вечер?! Капитан откричался и сказал, что обо всем доложит по начальству. Из разведотдела меня изгнали в роту охраны, как Адама из рая, и за аналогичный поступок. Куда меня могли двинуть из роты охраны, я не знал. Над этим надлежало думать начальству. Но преступление мое обошлось без наказания. В январе 1943 г. 40 Армия перешла в наступление. Снова образовалось Военно-Полевое Управление, и подполковник Сваричевский забрал меня на войну. А про Аньку я написал:

 
Но грянули тяжкие взрывы,
Поток наступления забил,
Видали донские обрывы
Второй на земле Измаил.
И Анька мне в грохоте снилась,
И письма бежали вослед…
Судьбы мимолетная милость,
Былого хороший привет.
 
 
Былым становилась Нина.
 

В Острогожско-Россошанской, Воронежско-Косторненской и Белгородско-Харьковской операциях 40 Армия вела бои на направлении Главного удара. Уже сразу после артиллерийской подготовки обозначился большой успех наступления. Венгры и итальянцы не выдержали натиска танков и пехоты, стали беспорядочно отступать, сдаваться в плен. Тяжелее приходилось в боях против немцев, но и они вынуждены были отходить.

На Дону в январе 1943 г. стояли сильнейшие морозы. Подполковник и я ехали на новое ВПУ. Он сидел в кабине, я мерз, несмотря на хорошую одежду, в кузове полуторки. Миновали только что оставленный противником передний край обороны, увидели следы недавних боев. Еще не успели убрать убитых. Они лежали то там, то здесь, чуть запорошенные снегом, лицами вниз. Помню, у одного была раздавлена голова. Как случилось такое, то ли его задел гусеницами танк, то ли еще что-то – не представляю. Наступил вечер, когда мы добрались до большого села Урыв. Здесь пахло гарью и чем-то приторным, которое я не умею определить. Но такой запах обычно стоит в местах боев. Это запах взрывчатки и мертвого – убитых людей, лошадей, сгоревших построек, спаленных танков – всего, что было в бою и погибло. Урыв чернел в ночном мраке развалинами и устремленными в небо печными трубами. Трещал жгучий мороз, а согреться было негде, не из чего было разжечь костер. Мы замерзали. Кое-как нашли по дороге какой-то домишко. Там приткнулись на ночь. Я не помню сейчас, как развивались события день за днем. Войска Армии быстро двигались вперед, мелькали деревни, города Короча, Белгород, Богодухов и многие другие. Мы попадали под бомбежки, артобстрел, но все это казалось неизбежным, обычным, хотя и страшным. В это-то время я и заслужил высокую похвалу от смелого майора Зайцева. На каждом новом месте, если это не был населенный пункт, Сваричевский в землянках строил фундаментальные печи. Иногда мы не успевали их растапливать, ехали дальше. Я спрашивал, зачем нужно строить печи? Сваричевский отвечал: «Знай, где бы ты ни остановился, устраивайся так, будто надолго. Это пригодится». И я месил глину, таскал кипич. И это помимо всего того, что нам приходилось делать по прямым обязанностям. Вообще Сваричевский любил тепло. Поэтому он заставлял меня натапливать помещение до уровня бани. В одном селе от моего усердия сгорел дом. Дело было ночью. Сваричевский и я успели собрать пожитки, выскочить на улицу под аккомпанемент рвущихся патронов. Подполковник любил возить с собой хороший комплект боеприпасов. В данном случае горел ящик патронов для парабеллума, который я не успел вытащить.

В большом селе Болдыревка я, кажется, впервые увидел командарма Москаленко. Он быстро шагал, разговаривая с каким-то офицером. Худощавый стройный генерал казался порывистым, энергичным, молодым. На минуту он остановился у трупа зарубленного венгерского еврея. Это мне запомнилось. На дороге лежал небритый, оборванный, пожилой человек. Его стриженная под машинку голова была рассечена до глаз умелым и сильным ударом сабли. Очевидно, какой-то венгерский офицер (они имели палаши) с коня зарубил этого еврея.