Текст книги "В садах Эпикура"

Завершилось окружение большой вражеской группировки в районе Косунь – Шевченковской. Противник предпринимал отчаянные попытки вырваться из окружения. На выручку двинулись в контрнаступление хорошо укомплектованные дивизии, корпус СС, много танков. Армия вела ожесточеннейшие бои. Даниленко и я днем и ночью допрашивали пленных. К нам попал немецкий капитан, комендант какого-то городка, и его переводчица из оккупированных жителей. Оказалось, что капитан вел себя на занимаемом посту прилично и даже имел какую-то связь с партизанами. Не помню, каким образом, но эти показания подтвердились. Поэтому мы позавтракали все вместе в хате, где расположился Даниленко.

Бои становились все тяжелее. Пару раз «Юнкерсы» бомбили Ставище. Несколько бомб упали недалеко от домиков отдела. Одна из наших дивизий, выдвинувшаяся вперед, оказалась отрезанной. Удалось ее вызволить. Как известно, действия 1-го и 2-го Украинских фронтов координировал маршал Жуков. Он бывал и в 40 Армии, но я его не видел, однажды Сваричевский и я присутствовали на узле связи, когда наш командарм Жмаченко докладывал маршалу обстановку. Все испытывали большое напряжение. Усугублялось оно тем, что в штабе Армии некоторое время представлял маршала Жукова генерал-полковник Курочкин. Над нашими головами повисла тягостная угроза трибунала. Генерал Курочкин грозил им при всех обстоятельствах. Может быть, в той ситуации иначе и нельзя было поступать. В трудных условиях войны каждый должен чувствовать, что невыполнение приказа равнозначно смертному приговору. Не знаю. Только генерал Курочкин нагнал страху на всех. Однажды лихой Сваричевский явился с доклада, сел на табуретку и задохнулся от слез. В какой-то момент возникла угроза его отстранения от должности. Я помню, как он сидел на железной койке, уронив голову и комкая в руках папаху. Я сел рядом и сказал: «Все обойдется, если случится беда, мы все запротестуем». «Ты с ума сошел», – глухо ответил «фюрер». Но я находился в своем уме и был полон решимости. И не я один. Наше общее настроение было столь явным, что подполковник Груздев отправился к командарму и в конце концов все уладил. Был и со мной смешной случай. Я дежурил по отделу. Пискнул зуммер полевого телефона. Я поднял трубку и сказал: «Дежурный по отделу Кац слушает». «Доложите обстановку», – услышал я незнакомый голос. Понятно, что я осведомился, кто спрашивает. Раздалось грозное: «Курочкин!» Я вытянулся перед телефоном и, стоя, доложил обстановку. Присутствовавшие отдельцы весело надо мной посмеялись. Но ведь не им пришлось разговаривать с генералом Курочкиным.

Тяжелые бои произошли в районах деревушек Павловка и Тыновка. Горели десятки немецких танков, дивизии «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» бросались в атаки и гибли под огнем. И мы несли большие потери. И все-таки немцы не прорвались к окруженным войскам. В боях у Тыновки участвовала чехословацкая бригада Л. Свободы. Поручик Илович получил за эти бои орден «Отечественной войны 2-ой степени». Он, Меньшиков, Даниленко и я выпили по сему поводу. Поручик рассказывал: «Мы отбили восемь атак батальона немцев. Я сам зажег два танка!»

В середине января я был награжден орденом «Красной звезды». Подполковник Браверман поехал со мной во второй эшелон в отдел кадров Армии для его получения. Получили, вышли на улицу. Браверман на морозе обнял меня, пожал руку, поздравил. Потом, выполняя волю «фюрера», мы забрали его давнишнюю подругу повариху Надю и поехали в Ставище. Я вошел к полковнику с новенькой «Звездой» на груди. Он сказал: «Ишь ты!» и пожал мне руку. Прошел примерно час. Вечерело, запищал зуммер. Полковник срочно требовал меня к себе. Я надел шинель и кинулся в соседнюю хату. Диванчик, на котором так недавно и так уютно расположилась Надя, был пуст. Полковник взволнованно сказал: «Кац, выручай! Я сидел около Надьки и в это время явилась Аня. Я и слова не успел сказать, как она ушла. Ты знаешь, Анька мне дорога. Выручай. Что хочешь делай, но выручай!» Бурылев снарядил сани, и я полетел по снежной дороге в полк связи. Аню я застал в полутемной комнате хорошо натопленной хаты. Она сидела одна на печи, забившись в угол, и плакала. Увидев меня, она воскликнула: «От него пришел? Катись к…» Я сел на лавку и сказал, что действительно от него и за нею. «Ты с ума спятил! – удивилась Аня. – После Надьки я к нему не пойду». Я пустился в рассуждения. Я сказал, что полковник не ожидал Надю, что она увязалась за нами, и знай я о ее намерениях, никогда бы ее не взял с собой. Да и что случилось? Аня сказала, что видела, как полковник сидел около Надьки и гладил ее. Это она сама видела. Я возразил: «Ты ошибаешься. Сидеть-то он сидел, и это как раз свидетельствует в его пользу. Он ее не гладил. Он сам мне говорил, что не гладил. И зачем бы ему ее гладить?» Я говорил долго и убедительно. Все это было абсурдным и вздорным, но ведь славная молоденькая Аня изо всех своих женских сил хотела мне верить. Она ведь любила легкомысленного, но умелого полковника Сваричевского. Кончилось тем, что я привез Аню к полковнику. За эту операцию он присвоил бы мне звание Героя Советского Союза. Жаль, что на сей счет у него не имелось полномочий.

С новеньким орденом я на следующий день явился на узел связи. Девушка связистка сказала: «Лешка, какой ты счастливый мальчишка!» Она была безусловно права. 17 января 1944 года мне исполнилось 22 года. Даниленко устроил пиршество. Хозяйка хаты, где он жил, зажарила гуся, дала бутыль самогона. На празднество прибыл полковник Сваричевский. Выпили и закусили. Даниленко отстукал на столе ритмы, я исполнил коронный номер. Повеселились. Остаток дня и ночь я проспал. Это был мне подарок от офицеров разведотдела. Ко мне хорошо относились.

Вскоре меня принимали в кандидаты партии на бюро штаба Армии. Подполковник Груздев рассказал мне основные положения устава. Что касается международной обстановки, то, по его мнению, если члены бюро и зададут мне какие-нибудь вопросы, то только для того, чтобы узнать у меня новости. В этом случае я должен помнить, что некоторые сведения секретны. Я же волновался совсем по другому поводу. Надо мной висела тень моего несчастного отца. Но все, разумеется, обошлось. Меня приняли за пару минут. Забегая вперед, скажу, что 9 марта я получил кандидатский билет. Среди членов бюро, совершенно для меня неожиданно, оказался начальник административно-хозяйственной части штаба Армии. Это меня разочаровало: закоренелые разведчики не почитали интендантов. Закоренелые разведчики не задумывались над проблемами снабжения. Они потребляли.

Между тем, с концом февраля дохнуло весной. Никогда не встречал я ее так рано и теперь радовался оттепели и каким-то непередаваемым запахам нехолодного влажного ветра. Пришло паршивое письмо от Нины. Я, разумеется, написал ей о своем ордене. Она ответила насмешкой. Я очень огорчился, пошел к Даниленко, хотел напиться, но выпивки не получил. Пошел утешаться к Жене Турбиной. Она только что вернулась из госпиталя: лечила глаза. Женя со связистками жила довольно далеко за озером. Я ходил к ней по хрупкому льду. Обходилось. Один раз, правда, едва не утонул. Возвращался через озеро после празднования 8-го марта, провалился у берега, но кое-как выбрался. Женя по-прежнему меня любила. Увидев меня, брала за белый воротник полушубка, прятала в нем лицо. Она говорила: «Скорее бы весна, чтобы все зазеленело, все высохло». Ей хотелось звездной ночи, запаха травы и цветов. И мне хотелось того же. И еще хотелось, чтобы кончилась проклятая война. И я, злой на Нину, сказал: «Женька, у меня действительно нет девушки, кроме тебя». А она накинула на плечи поверх гимнастерки, подаренный мною, цветастый платок и пела под гитару.

В начале февраля 1944 г. я получил первое и последнее за время войны письмо от Юрки Зыкова. С Юркой Зыковым мы вместе росли и учились в школе. Он всегда хотел стать летчиком. С раннего детства. Он любил мастерить: клеил сложные коробчатые змеи, строил модели самолетов и планеров. Все это летало. Когда велосипеды считались редкостью, ему купили какую-то ржавую развалину. С помощью керосина, молотка и клещей он заставил колеса вертеться. Мы стали ездить на велосипеде. Все, кроме меня. Я не доставал ногами до педалей, а потому меня возили на раме в качестве пассажира.

У Юрки Зыкова была сестра Лиля на два года его моложе. Где-то в начале 30-х гг. родился брат, которого нарекли нечеловеческим именем Эвир. Расшифровывалось это как Эпоха Войн и Революций. Эпоха оказалась на два месяца недоношенной, росла шепелявой и кривоногой. Но выросла, живет и называется Александром. Имя Эвир пришлось переменить, потому что в школе эпоху именовали Эвировичем, а это уже оказалось нестерпимым.

Так вот, еще обучаясь в десятом классе, Юрка Зыков поступил в аэроклуб. Он с величайшим увлечением учился летать, рассказывал, как поднял самолет в воздух, как не сумел с первого раза посадить его и сделал лишний круг над аэродромом, но все-таки посадил. Окончив десятилетку и аэроклуб, он поступил в 1940 г. в летное училище. Перед войной я получил от него письмо и фотографию. Юрка Зыков смотрел с нее целеустремленно и решительно. На фотографии надпись: «На память моему старому другу Алексею Ю. Зыков. 28.1.41». После этого прошло ровно три года: его второе письмо ко мне датировано 26 января 1944 года. Юрка писал:

«Здравствуй, дорогой Лешка!

Первый раз за столько времени получил от тебя письмо. Как это меня обрадовало! Ведь ты понимаешь, сколько я потратил бумаги на письма, чтобы найти тебя в вихре событий. И ведь не смог. Ты меня нашел. Был ведь в Москве и у твоей матери адрес взял (48945), да он, как видишь, не тот оказался. Но, слава богу, все в порядке. Лешка, дорогой, сколько воды утекло за это долгое время. Ты знаешь, наверно, начал я под Сталинградом, когда немецкие войска только начали прорываться к Дону. И вот начались бои, которых мир не видел и каких с тех пор и я не встречал. А много пришлось мне пережить и увидеть. Большой путь пришлось мне проделать от стен Сталинграда до глухих болот и лесов Белорусии. И хоть бы день отдыха. Много приходится летать. Был вот случайно в Москве. В командировку летал. Семь дней пролетели, как в тумане. А после опять бои, да какие! Орел, Севск! И везде, где трудно было нашим наземникам, шла воздушная гвардия, славные пехотинцы воздуха – штурмовики. Ну так вот. Был в Москве и увиделся, конечно, с Кети. Поверишь, ничего особенно близкого между нами не было. Чудная она, правда, очень (Я, конечно, думаю, что про мои строки она ничего не узнает никогда). Сижу на задней терассе, вдруг врывается, как смерч, и сразу целовать. Я от неожиданности ничего сразу не понял. А придя в себя, я вежливо, взаимнообразно с ней поздоровался. Ну, а потом, когда было свободное время, сходили вечером в кино с ней. И однажды, этак часов до двух, провел с ней вечер у нее в доме в комнате, что наверху. Договорились до того, что она, дурочка, чуть не расплакалась, схватила мой пистолет, направила мне в грудь и говорит, что мол все равно обману ее и уж лучше, если ни ей не достанусь, так уж другим тоже. Едва отобрал его. Пришлось прочитать ей нотацию, как Онегин Татьяне: «Услышал я души доверчивой признанье. Мне ваша искренность мила, она в волненье привела давно умолкнувшие чувства. Но вас любить я не хочу…» (Как видишь, небольшая только перестановка слов). Ну а потому и было печальным наше прощание. Видишь ли, я прочел несколько твоих писем к ней. Она дала. Ну и я пощадил твои чувства к ней (мне показалось, что они у тебя к ней есть)[5]5
  Видит бог, что мой друг допустил ошибку. Милую Кети я любил, как и всех женщин той части мира, которая сражалась на стороне Объединенных наций.


[Закрыть]. Может быть, это и не так, и ты скажешь, что я был тогда глуп. Но зачем зря, из-за нескольких минут личного счастья коверкать человеческую душу. Вдобавок у меня в Москве есть хорошая девушка – Люся (ты знаешь ее). Я половину проведенного в Москве времени жил у нее. Жив буду, пожалуй более серьезно подумаю насчет нее. Уж очень она хорошая, во всех, и физических и моральных, отношениях. Ирина Брунс и Зина Смирнова (я с ними веду переписку), по моему, и то гораздо лучше Кети. Хотя последняя и не так уж плохая девушка. Но пишет только уж очень глупая. (Я везде оставляю стиль и написание автора. – А. К.) Слишком много в ее письмах лирики и романтизма. Я часто задумываюсь над ее письмами, как она их пишет, что думает в тот момент? Читать их приятно, но слишком странно звучат их строки в нашей суровой боевой обстановке. Вспомнил я только что один случай. Когда сбили меня (это было под Сталинградом) упал я в степи. Выскочил из самолета, он горит, патроны рвутся. Отбежал несколько шагов и упал. Пришел в себя и, как сейчас помню, сухую траву кругом, а вверху в, сине-синем небе бегут реденькие белые облака. Кругом тихо, где-то голоса людей, которые меня искали. А по одной былинке ползет «божья коровка» и нет ей до меня никакого дела. И лицо у меня все в крови, рука и нога перебиты, и так тяжело и тошно мне стало, а пошевелиться не могу. Хотел крикнуть, да какой-то хрип получился вроде стона. Тут меня и подобрали. И долго я вспоминал это видение. Живет ведь такая тварь, жизнью наслаждается и никакого ей дела нет до судьбы твоей. Такова и Катерина. Трудно ей, носящейся в заоблачных мечтах, понимать нашу суровую действительность.

Иринка Брунс сейчас в Куйбышеве, работает на заводе. Я с ней с 40 года веду регулярную переписку. Недавно, точнее, после Москвы, начал переписку с Зиной Смирновой. Она обижается на тебя за твое молчание. Она всё моими письмами восхищается, а что в них прекрасного? Анна Федоровна Сазонова (наша бывшая учительница литературы. – А. К.) передавала через нее мне новогодний привет.

О себе. Воюю понемногу. Четыре раза награжден: два «Знамя», Отечественная и медаль. Гвардеец, полк краснознаменный. После командира полка, один из первых. Это мое положение. Ну а жизнь течет в общем неплохо. Работы много, полетов много, а ответственности еще больше. Видишь, Лешка, какое вышло длинное письмо. Приходится кончать. Пиши, друг. Буду ждать. Мой адрес ПП 42066. Ну вот и все. С приветом Юрка».

Я переписал это письмо, которое не требует комментариев и не может быть прокомментировано. Наташенька, вот таким был Юрка Зыков. Он же Герой Советского Союза, летчик-штурмовик. Такие ребята и разгромили немцев. И не надо удивляться тому, что он, каждый день плясавший в паре со смертью, не думал о ней, а строил планы насчет Люси, сравнивал ее с Катей, Зиной, Ириной. Ему было 22 года, он был еще, как и я, Чубуком, не знавшим, какая из Мил лучше. Вот только страшная война посадила его за штурвал бомбардировщика. Поэтому, между прочим, остался жив другой, нынешний, Чубук.

Больше я не получал писем от Юрки Зыкова. Его атаковали «мессершмидты» и подожгли. Простреленными руками он тянул самолет к земле и погиб при неудачной посадке на бугристом поле. После войны я увидел кусок алюминия – остаток самолета Юрки Зыкова, сохраненный родными.

После разгрома немецкой группировки в Корсунь-Шевченковском котле 40 Армия вошла в состав 2-го Украинского фронта и начала подготовку к новому наступлению. Много дел было в разведотделе. Немецкие войска получили на вооружение новые противотанковые средства – фаустпатроны и так называемые оффенрор-трубы со спусковыми механизмами, выбрасывавшими снаряд большой пробивной силы. В условиях уличных боев и фаустпатроны и оффенрор были очень эффективными, в поле не так. Для уничтожения танка его нужно было подпустить метров на 30–40, а при стрельбе надевать противогаз. И фаустпатроны и оффенрор оказались в распоряжении отдела, мы прочли инструкции к ним, но сами испытывать не решались. Мы с Даниленко предложили использовать для этой цели пленных, умевших обращаться с новым оружием, и получили разрешение. Приступили к делу. Немец надел противогаз, долго ложился и наконец нажал спуск. Раздался громкий выстрел. Мы увидели, как нужно стрелять фаустпатронами и из оффенрор. Об эффективности их судить не могли, т. к. не было цели: стреляли просто в крутой берег озера.

Генерал Жмаченко решал вопрос о начале наступления. Он заинтересовался распорядком дня у немцев на передовой и захотел сам выслушать показания пленных. Как обычно, переводил я. У нас находились несколько пленных солдат и оберлейтенант. Командующий тщательно допрашивал их, делал какие-то записи. Закончив, он сказал мне: «Все. Веди их. Будем их бить». Последние слова, с разрешения генерала, я перевел пленным. Они щелкнули каблуками. Потом пленных допрашивал новый начальник штаба генерал Шарапов – невысокий старичок, не только строгий, но и крикливый. Он сменил полковника Белодеда, назначенного командиром дивизии. К несчастью, полковник заболел какой-то тяжелой формой ангины и умер. Я испытал чувство подлинного горя, встретив Виктора Белодеда, не нашел, что сказать.

5 марта 1944 г. Второй Украинский фронт перешел в наступление и прорвал оборону противника. В тяжелом бою был взят город Умань. 40 Армия продвинулась далеко вперед, за ней спешил и штаб. Наш отдел передвигался частями. Группа ехала на новое место. Пока она находилась в пути, связь с войсками поддерживали оставшиеся. Я, в зависимости от распоряжений полковника Сваричевского, оставался либо на старом месте, либо ехал вперед. Расскажу о том, что я знал и видел.

Шла весна. Под мартовским солнцем растаяли снега, бурно потекли вешние воды. Началась распутица. На раскисших дорогах завязла тяжелая немецкая техника. Никогда я не видел ничего подобного: на дорогах западнее Умани стояли во множестве, завязшие в топкой грязи, телеги, тягачи, орудия, танки, грузовики с боеприпасами, легковые машины. Все это брошено в такой спешке, что даже не приведено в негодность. Пленные показывали, что в тяжелые орудия впрягали коней. Кто-то из пленных показал, что видел, как где-то за Уманью завязла сильная машина фельдмаршала Манштейна. Он вышел на дорогу, спе́шил какого-то верхового и ускакал, оставив у машины адъютантов. Они, видимо, что-то сделали: машина фельдмаршала нам не досталась. Но все равно. Успех наших войск был громадным.

Подполковник Браверман и я до 10 марта оставались в Ставище, коротая время. Он рассказывал анекдоты, исполнял еврейские песни и свадебные танцы. Потом, получив приказ Сваричевского, собрали все пожитки и тронулись на полуторке с общим ординарцем Потапом. Немцы бросали технику, потому что на них наседали танки. На Бравермана и меня на этот раз танки не наседали, но двигаться вперед было очень трудно. Мы то и дело толкали наш грузовичок, а к вечеру завязли окончательно. В маленькой деревеньке нашли зенитное подразделение и остались здесь ночевать. Приняли нас отлично. Накормили. Браверман принялся рассказывать анекдоты и говорил, не смолкая, часа три. В короткие перерывы между его анекдотами мы хохотали, как сумасшедшие. Шум стоял невероятный. Потом один зенитчик запел под гитару старые песни, многие из которых были переделаны под новую обстановку. Пел очень здорово. Вообще солдатская самодеятельность ни с чем, пожалуй, несравнима. Я слышал в одной разведроте песенку про погибшего командира. Она начиналась словами «Упал на землю с пробитой грудью». Это была высокая поэзия, рожденная подлинным вдохновением и основанная на том, что безусловно пережил и видел автор. Разве не увидев и не пережив, можно написать так?

 
«Город наш родной окутан дымом,
Пулями прострелян каждый шаг,
А на нашей площади любимой
Виселицы черные стоят…»
 

Утром мы двинулись в путь, прибыли на командный пункт, но видели своих не больше часа. Они уехали вперед, мы за ними и опять завязли. Ночевали где-то так, что я записал в дневнике: «В тесноте, но не в обиде». Слишком уж быстро мы двигались, и я забыл, кто и как сделал для меня тесноту необидной. В селе Монастырище мы все-таки догнали отдел. Я успел сделать два дела: переводил допрос пленного у генерала Шарапова: Почему-то он все время меня предупреждал: «Переводи правильно!» А я и без того переводил правильно. После допроса мельком повидался с Женей Торбиной и снова стал собираться в дорогу. На этот раз я ехал с полковником Сваричевским. По дороге остановились и осмотрели настоящее кладбище немецкой техники. Запомнились небольшие машины, напоминавшие модели танков. Полковник Сваричевский предположил, что это мины с дистанционным управлением. Войска двигались так быстро, что разведывательные сводки из штаба фронта запаздывали. Капитан Меньшиков вел большую карту по сводкам Информбюро. Оказывалось трудным поддерживать связь с войсками. Наши капитаны Чернов и Чернозипунников попытались воспользоваться железнодорожной дрезиной и попали под обстрел немцев. К счастью, все обошлось благополучно. Капитаны вернулись без потерь.

Потом я снова ехал с Браверманом: он на подводе, запряженной парой, я – верхом. Рядом с подполковником сидела машинистка Лиза – подруга Даниленко. Было очень холодно. Сначала моросил дождь, потом пошел снег. Я пересел в телегу, кое-как закурил. И тут подполковник Браверман пустился в рассуждения о классической музыке. Свою речь он иллюстрировал исполнением отрывков из знаменитых опер. В течение двух часов (это минимум миниморум) над промокшей и промерзшей степью раздавались то вопли гиены, то вой голодной волчьей стаи, как я их себе представлял. Подполковник же был уверен, что исполняет известный отрывок из «Корнвильских колоколов». Бедная, полуглухая, промерзшая Лиза тряслась от смеха, а подполковник вспоминал все новые и новые оперы. Я снова вскочил на коня.

К ночи добрались до командного пункта Армии. Было темно. Дороги мы не знали. Подполковник Браверман приказал мне спешиться и отправиться на поиск. Я спрыгнул с коня и угодил по колено в воду. Пошел в темноту. Набрел на какую-то хату. Постучал, меня впустили. В полутемной комнате сидели мужчина и женщина. Они быстро налили мне большую кружку какого-то сладкого горячего отвара. Я немного согрелся, поблагодарил, побрел дальше. Прошагал по воде километра два и все-таки нашел своих. Промокшие до костей, мы добрались до места часам к трем ночи. На холодной печке я продрожал до рассвета. Утром отдел снова двинулся вперед. Подполковник Браверман и я задержались на сутки. Дул холодный ветер, падал мокрый снег. С трудом добирались мы до Гайсина. Я снова ехал верхом, подполковник и Лиза ежились в телеге. Конь мой крутил головой, не хотел идти против ветра, норовил сойти с дороги. Я смертельно хотел курить, но замерзшими пальцами не мог свернуть цигарку. Подполковник Браверман спрыгнул на землю и рысцой трусил за повозкой. Кажется, ему не помогала даже классическая музыка.

Наконец мы въехали в Гайсин. По обочинам дороги лежали трупы убитых немцев в белых маскхалатах, виднелись присыпанные снегом воронки от авиабомб, попадались брошенные машины, пушки, ящики со снарядами. Проехали мимо мрачного здания, обнесенного колючей проволокой, окруженного вышками для часовых. Это был страшный гайсинский лагерь, где немцы зверствовали над пленными. Теперь здесь никого не было.

Веселенькая регулировщица указала нам дорогу. Покатили по улицам, увидели капитана Даниленко, шагавшего со своей потрепанной полевой сумкой. Я его окликнул. Он обернулся и удивленно произнес: «Это вы? Вы похожи на Христа, въезжающего в Иерусалим». «Возможно, – ответил я, – мы оба страдальцы за грехи человечества. Но источники наших страданий – разные: я замерз, как собака. Едва ли Христу было так холодно при въезде в Иерусалим, как мне – в Гайсин». Даниленко рассказал, что он рассматривает на заборах и стенах домов опознавательные знаки немецких воинских частей (они были нам известны из разных источников). Немцы, отступая, оставляют их для отбившихся подразделений. Совершенно ясно, что отступающие соединения мешаются, порядка в отступлении нет. Даниленко сказал, чтобы я быстрее приводил себя в порядок и присоединялся к нему. Он уточнил нам дорогу к разведотделу. Я въехал во двор, кинул поводья встретившему нас бойцу и побежал к полковнику Сваричевскому. Он увидел меня и сказал Ане: «Дай ему водки, а то он сейчас умрет. Посмотри, какой он синий». Она налила мне кружку, я выпил и попросил закурить. Полковник величественно указал рукой на чемодан. Там лежали сигары, и я выбрал самую длинную. Полковник заметил: «Вот черт, выбрал-таки самую хорошую». Я закурил. В это время вошел капитан Даниленко. «Анюта, – крикнул Сваричевский, – дай и этому водки!» Мы снова выпили. Даниленко разгладил усы. Он доложил о результатах осмотра заборов Гайсина. Новых воинских соединений не обнаруживалось. Кажется, подтверждается бегство немцев. Пленный капитан показал, что он потерял управление батальоном, вынужден был бросить машины и впрячь лошадей в орудия. Мы собрались уходить, когда Аня подала мне толстое письмо от Жени Торбиной. Это было 15 марта 1944 года, т. е. равно через 1988 лет после убийства заговорщиками Юлия Цезаря.

Женя Торбина писала, что больше меня не любит. Ей нравится капитан из артиллерийского управления. Я принял это известие совсем спокойно и вдруг подумал: когда я встречался с Женей, мне было хорошо. Не встречаясь с нею, я не скучал. Вспомнил, как провожал ее в Василькове в госпиталь (у нее болели глаза). Тогда промелькнуло: жаль, что она больна. Уходит? Ну что же. И это настроение я выразил в плохом стихотворении, написанном 17 декабря 1943 г.

 
И ты ушла… Безмолвен тихий вечер.
Мороз, луна, унявшая метель.
Ты тихо обняла меня за плечи
И чуть мелькнула серая шинель…
 
 
Иди… И я пойду путем бездомным,
Но буду помнить отгремевший бой,
Как, выйдя из него, однажды ночью темной
Я был обласкан и согрет тобой.
 

Я послал Жене коротенькую записку, подтверждавшую получение ее большого письма. В дневнике 17 марта 1944 года записал: «Женька такое дело, которое не стоит размышлений». Но я размышлял. Почему я не тоскую по Жене? А по ком я тоскую? И я живо вспомнил короткие минуты мотылькового солдатского счастья и ни о чем не пожалел. Потом подумал о горькой тоске по забывавшим меня девушкам, о том, как проникновенно слушал грустное танго «Дымок от папиросы», хотя сам и не курил: не разрешали. Теперь не было тоски, а я с наслаждением и беспрепятственно дымил махрой. Вертинский со слезой пел:

 
«Кто любит свою королеву,
Тот должен уметь умирать».
 

Бог ты мой, сколько раз я слушал эту пластинку и как верил ей! А теперь, когда смерть висела над головой, я боялся ее, как затравленный волк, и, как волк, не помышлял о ней, если смерть непосредственно не грозила. Но любил я жизнь. Она пока и была королевой.

Целый день капитан Даниленко и я допрашивали пленных. К полуночи закончили дела, пошли спать в отведенный для нас дом. Вошли в комнату, освещенную керосиновой лампой. На одной кровати лежали Меньшиков и Чернозипунников, на другой две девицы – хозяйки дома. Увидев нас, одна из девиц взвизгнула: «Еще пришли! Неужели в городе нет других домов?» Даниленко хмуро ответил, что у нас нет времени для поисков, нам нужно проспать до утра. Девица не унималась, удивляясь нахальству людей, врывающихся в чужой дом. Тогда я спросил, всегда ли она была такой храброй, выгоняла ли на холод и в грязь немецких офицеров или солдат. Девица немедленно заткнулась, а я добавил: «Мы уснем и вы сможете перегруппироваться на постелях. Сейчас расположение не слишком рационально». Девицы взвыли от злости, а капитан Меньшиков призвал меня к порядку: «Кац, заткнись!» «С удовольствием бы…» – ответил я. В это время мы с Даниленко расстелили на полу шинели, сняли сапоги, повесили на них прелые портянки и, словно пушки, перевернули их жерлами в сторону девиц. Это было покрепче, чем дымок от папиросы. Погасла лампа, мы уснули.

На следующий день я забежал снова в этот дом. Выдался свободный час, и я решил вздремнуть. Меня встретил хозяин дома – здоровенный старик кулацкого вида. Оказывается, он слышал ночной бой, который мы вели с его темпераментной дочкой и теперь очень боялся. Он угостил меня кружкой браги и принес извинение за эту «кобылу», как он очень метко выразился. Я его извинил. А что, собственно, мог я еще сделать?

Наступление продолжалось очень быстро. В двадцатых числах марта 40 Армия, форсировав перед тем Южный Буг, подошла к городу Хотин на Днестре. Допрос пленного майора из 88 пехотного полка 15 дивизии немцев свидетельствовал о том, что у них нарушена связь штабов со своими частями и соседями с флангов. Не имели они точных данных и о наших войсках. Майор попал в плен в городе Тульчине ночью близ дома командира дивизии. Выйдя от него, он протопал немного по грязи и увидел какие-то тени. Подумал, что это толпятся солдаты. Ему показалось, будто он слышит женский голос. Майор подошел к ним с намерением разогнать и направил в лица луч карманного фонарика. В следующее мгновение его скрутили и увели. Он просто напоролся на нашу разведку. Наши разведчики тоже не знали, где они находятся и взяли майора, потому что он им попался. Майор ничего толком не знал, удивлялся и казался очень сокрушенным. Я показал ему нашу разведывательную карту, он с интересом ее разглядывал, отдавал должное ее точности и полноте. Не помню, в каком точно месте я допрашивал майора. Помню одно: уехали не только все наши, но и комендатура. Мне пришлось путешествовать в обществе майора. Разумеется, со мной ехал ездовой и боец из охраны, так что я не беспокоился за пленного.

Из Гайсина я проехал в небольшой город Брацлав числа 18–19 марта. Было светлое прохладное утро. Чуть морозило по-мартовски. Подъехали к Южному Бугу – неширокой, но глубокой реке. Мост был взорван, через реку ходил паром. Переправа оказалась довольно сложным делом. На берегу скопились машины и пушки, их перевозили в первую очередь. Я увидел здесь начальника инженерных войск 40 Армии генерал-майора Петрова. Он наводил порядок на переправе. Наконец перебрались на правый берег и мы прибыли в Брацлав, но его я просто не заметил: не нашлось времени. Отсюда мы переехали в город Шаргород. Прежде, чем рассказать о нем, расскажу о случившемся с подполковником Браверманом.

В Гайсине он получил приказ от Сваричевского отправиться в одну из дивизий. Транспорта не было, верхом подполковник ехать не захотел: «фюрер» почему-то отказал ему в хорошей лошади. Разгневанный подполковник пошел пешком. Вскоре его догнал Сваричевский на «виллисе» и крикнул: «Браверман! Почему ты так медленно идешь?» – и поехал дальше. Это было явным хамством, от которого «фюрер» так до конца и не излечился. Браверман совсем разозлился, отыскал какую-то саперную часть и добыл там подводу. Так он и поехал, напевая что-то из «Корневильских колоколов». Вдруг от телеги отлетело колесо. Старый ездовой и подполковник надели его снова, но втулка куда-то делась. Солдатик, недолго думая, вынул из патронташа патрон, втолкнул его вместо втулки и для надежности стукнул камнем по капсюлю. Раздался выстрел, и пуля задела шею и ухо Бравермана, склонившегося над колесом. Браверман, которого, казалось, боялась смерть, был ранен. К счастью, рана оказалась пустяковой. Забинтованный подполковник выглядел забавно, т. к. все знали о подробностях его ранения. Но это, конечно, пустяк в сравнении с тем, что случилось несколькими днями позже.