Текст книги "В садах Эпикура"

Разговор с Усановым был окончен. Не тешась особыми надеждами, я возвращался по ветлужскому льду в свою казарму. Пришел, традиционно побил вшей и уснул. В конце марта нас погрузили в эшелоны и повезли на фронт. Я оставался в стрелковой роте и был уверен, что в штабе бригады узнали обо мне подробности и в моих услугах не нуждаются. Мартовской ночью нас выгрузили на станции Касторная. Отсюда началась война.

Путешествие в эшелоне в тесных теплушках было, пожалуй, приятным: в конце марта уже не холодно, можно было сидеть у открытой двери или спать на нарах. Занятий нет. Отдых. Мысль о приближении к фронту не вызывала ни грустных, ни торжественных чувств. Временами над нами пролетали юнкерсы. Но налетов на эшелон не было.

Из Касторной мы прибыли в какую-то деревню Курской области. Роту разместили по хатам. Делать было нечего. Мы выкопали щели на случай воздушного налета, а потом грелись на весеннем солнце. Не знаю почему, но нас отвратительно кормили. Поэтому Назаров, я, еще несколько бойцов с жадностью смотрели на лепешки из мерзлой картошки, которыми питались хозяева хаты, где мы разместились. Здесь царила мертвая нищета. В деревенском хозяйстве у мужчины и женщины не было ничего живого. Кое-как они перебивались упомянутыми мной лепешками. Оказывается, они были рады угостить нас, да стеснялись предложить. Это недоразумение легко уладилось. Отведали мы лепешек, от которых надувался живот, но не исчезал голод. Вскоре мы двинулись к фронту.

Шли ночами. Слышался далекий гул артиллерии, на горизонте вспыхивали и гасли осветительные ракеты. Вступили на территорию, отбитую у немцев в зимних боях 1941 г. Перед тем политсостав подразделений получил инструктаж о ведении пропаганды на марше. Следовало обращать внимание бойцов на развалины, оставленные фашистами. И действительно, зрелище представилось тягостное: в темноте громоздились руины. Поселений почти не осталось. В ночное небо тянулись, сохранившиеся почему-то, печные трубы. Марши были очень тяжелыми. Соблюдение маскировки требовало движения только по ночам. Шли быстро, с короткими привалами. Весенние дороги плохи. То и дело наваливались на повозки, или пушки, помогали измученным лошадям. Во время дневных привалов стряпали еду, приводили кое-как себя в порядок. На сон времени оставалось до обидного мало. Вот почему на марше страшно хотелось спать. Я засыпал на ходу. Стоило положить руку на ползущую впереди повозку – и я уже спал. Споткнувшись, вздрагивал, просыпался. Мгновенно засыпал, опустившись на край дороги, во время десятиминутных передышек через каждый час движения. Сначала болело все тело, потом это прошло. Но усталость была страшной. Полупустой вещевой мешок, фляжка, не говоря уже о противогазе, – все было тяжестью, все хотелось бросить. Курили в рукава, чтобы нашего движения не заметили с воздуха разведывательные самолеты. В марте было тепло. Кормили плохо. На фронтовое довольствие нас еще не поставили. Люди шли и хмуро молчали. Никаких бесед, никаких солдатских прибауток: слишком было трудно. И вдруг совсем неожиданно раздавалась веселая, громкая трель птицы. Это взлетал жаворонок и начинал петь, и сразу начинался рассвет. Удивительное дело: суровые, измотанные люди радовались птичьей песне. Расправлялись плечи, мужики веселели, начинали шутить, быстрее шли. Жаворонок знаменовал восход солнца, наступление утра, привал.

В последнюю ночь марша Китаин выбился из сил. Во время коротенького привала мы пристроились с ним на каком-то клочке соломы. Когда раздалась команда «подымайсь!», он мне сказал: «Давайте переждем, пока пройдет вся бригада, отдохнем немного, а потом догоним». Я согласился. Не знаю, как мы заснули. Прошла пехота, прогрохотали обозы и артиллерия, мы этого не слышали. Проснулись, когда солнце стояло высоко. Нас окружала необозримая степь, блестевшая талой водой, поднимавшейся паром в ясное голубое небо. Наступило чудесное весеннее утро, а Китаин и я – два измученные горемыки – ковыляли на избитых длинными верстами ногах, временами поддерживая друг друга, когда приходилось перескакивать через многочисленные ручьи. По скромным подсчетам, мы отстали от бригады километров на 16–18. Позднее (в декабре 1943) я писал по другому поводу, но под впечатлением ночных маршей:

 
Словно мохом, окутана серою пылью дорога,
Рожь склонилася, будто бы в стеблях ломота.
Волоча перебитые длинными верстами ноги,
Вдаль плетется полей королева – пехота.
Пот сточил им рубахи, винтовки косятся штыками.
«Навались на повозки, вишь бедные кони пристали!»
Навалились, пошли и усталыми блещут белками,
А дорога клубится, теряясь в неведомой дали.
 

Мы плелись с Китаиным и тихонько говорили. Он рассказывал о работе на киностудии. Снимали что-то связанное с путешествием по Волге. Ему – директору картины – надлежало договориться о пароходе. Он добыл, с его точки зрения, великолепный пароход, который, однако, показался режиссеру лоханью. Тогда нашли вообще нечто умопомрачительное и совершенно новое. И на этом-то пароходе артистическая братия ехала вниз по Волге-реке. Рассказ Китаина казался в тот момент еще более далеким, чем самые фантастические сказки из тысяча и одной ночи. Хотелось курить. Табака не было. Мы тащились через полуразрушенную деревню. Зашли в ветхую хатенку. На печи лежала больная старуха. Мы спросили, нет ли у нее курева. Она сползла на пол, достала из-за иконы кисет с табаком, отдала нам. От денег, от кое-какой еды, которую мы предложили, отказалась. Рассказала, что видела проходившие танки и пушки и теперь уверена, что немцев погонят.

К полудню мы добрались до тыловых подразделений, расположившейся на отдых, бригады. Слышалась недалекая артиллерийская перестрелка, дробь пулеметов. В небе безнаказанно крутился немецкий разведчик. Навстречу попались солдатики, направлявшиеся в тыл с передовой, грязные, обросшие щетиной, в расстегнутых шинелях. Попросили закурить: мы сели, подымили, пошли дальше. Набрели на склад 1-го батальона. Здесь распоряжался Петя Амерханян. Разумеется, мы получили банку мясных консервов, очень и очень нам в тот момент нужную. В сторонке проглотили. Было часа два дня, когда мы предстали перед командиром роты. Ругать он нас не стал. Сказал: «Идите, отдыхайте». Савушкин сохранил для меня в котелке кашу с мясными консервами. Конечно, она остыла. Тем не менее, я съел ее с аппетитом, потому что постоянно испытывал голод. Потом я лег на землю и уснул. Не помню, сколько я спал. Меня разбудили и сообщили, что я перевожусь для дальнейшего прохождения службы в разведотдел штаба 111 стрелковой бригады. Конечно, я обрадовался. Значит, думал я, подробности моей биографии либо никого не интересуют, либо – они не помеха. Немного грустно было расставаться с некоторыми людьми: Назаровым, Савушкиным, Китаиным. Тепло простились со мной командир роты и комбат. Последний сообщил о своем намерении забрать меня в комендантский взвод для использования в качестве переводчика. Да теперь делать нечего, надо выполнять приказ комбрига. Я ушел и довольно быстро отыскал штаб бригады, расположенный в овраге между двумя холмами. Здесь я застал капитана Усанова, которому и доложил по уставу о своем прибытии. Усанов познакомил меня со своим помощником младшим лейтенантом Веричем – здоровенным детиной лет 25, представил меня начальнику штаба бригады майору Утину. Перед этим пожилым, стройным, подтянутым майором я почему-то робел, а он был добрым. Увидев меня, улыбнулся и сказал: «Вот и прибыл блудный сын». В штабе бригады я встретил своего земляка и товарища по муромской школе – Жарова. Он был значительно меня старше и трудился писарем в оперативном отделении, и вел себя по принципу «мы люди маленькие, что начальство скажет, то и делаем». Дружбы с ним не получилось. Так началась моя служба в войсковой разведке. Я был вооружен винтовкой со штыком (ее вручил мне без всякого торжества Савушкин, когда мы с Китаиным доплелись до роты. Бригаду вооружили на марше. В это время «директор картины» и я спали на клоке мерзлой соломы. В штабе Усанов поручил моим заботам и свой автомат. Значит, недостатка в вооружении я не испытывал). Стояли хорошие дни. Бушевала весна. Кругом зеленела травами и дышала цветами степь.

Я, конечно, понимаю, что описание событий не главное в моем повествовании. Важно раскрыть себя. Но для этого нужно быть хотя бы Хемингуэем. И все-таки кое-что я попытаюсь сделать. Я представлял значимость своего перевода в разведотдел. Никто не считал меня ребенком, хотя и не забывали про мою молодость. Я был дисциплинирован и исполнителен. Вместе с тем, я с удовольствием поглядывал на винтовку, на автомат и относился к ним поначалу немножко, как к игрушкам. Меня забавляла возможность считать их своими, в любое время взять их в руки, повертеть, разобрать, собрать. Времени пока что для этих занятий было достаточно. Тут же приходило в голову: как я завидовал Андрею Файдышу, когда ему на день рождения подарили охотничье ружье. А у меня теперь винтовка и автомат (Андрей Файдыш, с которым я рос по соседству, стал известным скульптором и безвременно умер в 1968 или 1969 году. Ему было всего 48 лет.) Припоминаю и другое: наша рота остановилась на привал в какой-то рощице, где, видимо, недавно шли бои. Я с любопытством рассматривал поломанные снарядами деревья, лазил в оставленные блиндажи, и набил себе карманы стрелянными гильзами, ходил, посвистывая в них. Сказалась старая привычка собирать гильзы на Военном поле, что раскинулось за Соколом. И последнее: я понимал трагизм времени и все-таки всей силой души хотел домой, к маме. Вот ведь как, не куда-нибудь, а к маме. Конечно, я тосковал и по Нине. Но воспоминания о ней доставляли радость, а не страдания.

Итак, весной 1942 г. я, разумеется, считал себя львом, но ясно, что грива у меня тогда еще не отросла. Стрелянные гильзы шли пока на свистки.

На первых порах служба в разведотделе мена разочаровала. Попросту говоря, делать было нечего. Усанов представлял мою работу так: будут приводить пленных, он их станет допрашивать, пользуясь мной в качестве переводчика, совершенно пассивного. Никакой самостоятельной роли мне не отводилось. Такое представление о моих задачах исключало для Усанова всякую необходимость чему-нибудь меня научить. Я просил взять меня в батальоны, роты, чтобы я познакомился с местностью. Это, как мне казалось, помогло бы понимать и пленного и с каким-то смыслом спрашивать. Усанов посмеивался над моими просьбами, ждал пленного, а его все не было. Я отдавал себе отчет в трудностях, которые мне встретятся в разговоре с немцами. Военной терминологии я не знал. Разговорник, находившийся в распоряжении разведотдела, предназначался для лиц, вовсе не знавших языка; я не имел русско-немецкого словаря и берег, как зеницу ока, немецко-русский словарик, присланный мне матерью. Короче, к военным наукам Усанов меня не приобщал, а обязанностями ординарца я не занимался. На этой почве осложнились мои отношения с Усановым. Да еще я имел дерзость возразить против некоторых его выводов. Вот пример: Усанов составил разведывательную сводку. В ней сообщалось, что группа разведчиков отправилась в поиск, пленных не взяла, т. к. попала под огонь. Вывод: «Национальность противника, действующего перед фронтом бригады – немцы». Я резонно заметил, что в сводке не сходятся концы с концами. Усанов ощетинился. В штабе я испытывал глубокое уважение к майору Утину, мне нравился Верич. Сам же Усанов был паршивым малым. Ворчливый, мелочный, завистливый, он ни с кем не умел ладить, со всеми ссорился.

Весенние месяцы 1942 г. были сравнительно спокойными. Один раз появилась перспектива поговорить с пленным. На наших глазах зенитчики сбили «юнкерс-88». Я впервые увидел горящий самолет, выбросившихся с парашютами летчиков. Казалось, что они опускаются рядом. Я схватил винтовку и кинулся к месту их возможной посадки, но был остановлен грозным окликом майора Утина. Между тем, летчики приземлились за линией фронта.

Жизнь моя тянулась довольно однообразно. Иногда чертил, по поручению Усанова, схемы. Но мне не объяснялось их назначение, и я выполнял их формально. Я много курил, пил ежедневно положенную мне порцию водки (несмотря на попытки Верича и Усанова реквизировать ее в свою пользу на основании бережливого отношения к моей молодости), с трудом глотал так называемую затируху – полусуп, полукашицу из какого-то продукта, отдаленно схожего с гречкой. Кормили отвратительно. Хорошо, что хлеба давали по килограмму в день. Этого хватало и можно было в конце концов жить без «затирухи». Из первого батальона приходили печальные вести. У Китаина почему-то парализовались ноги и его отправили в госпиталь. Ну это еще куда ни шло. Может быть, Китаин и считал себя удачником. Случилось другое, заставившее реально ощутить смерть. Погиб знакомый солдат Трубкин – парень моего возраста. В траншею угодила мина и от Трубкина остались окровавленные куски мяса. Их собрали и похоронили. Гибли или уходили в госпиталь и другие. Чувство опасности овеществлялось, если можно так выразиться. Я не становился трусом. Нет. Просто одолевало чувство обреченности. А Нина писала дурацкие письма, будто видит меня осторожно ступающим по траве, идущим в разведку. А я не ходил в разведку и не скрывал этого от Нины. Я еще и немцев-то не видел. И этого я тоже не скрывал. Но я был на настоящей войне, а посему никаких преувеличений не требовалось, для меня во всяком случае.

К началу июня 111 бригада передислоцировалась в район совхоза Расховец (Курская, область) и заняла оборону во втором эшелоне войск 40 армии, Брянской фронта. Усанов, по глупости, старался держать меня в полном неведении о делах на фронте. Но в штабе было известно, что немцы готовятся к наступлению. Пленных взять не удавалось. Однако разведчики добывали с убитых солдатские книжки. Я самостоятельно научился разбирать их, т. е. мог определить полк, в котором служил убитый, а, зная это, легко было установить и номер дивизии. Так определялась часть или соединение, действующее перед фронтом бригады. Выяснилось, что немцы сменили венгров. Ясно, что это делалось неспроста. Авиаразведка сообщала, что к линии фронта шли подкрепления, фиксировала движение танков, а 27 июня 1942 г. вражеская артиллерия повела пристрелку.

В краткой истории Великой Отечественной войны сказано, что 28 июня немецкие войска перешли в наступление восточнее Курска… Они прорвали оборону на стыке 13 и 40 армий Брянского фронта и за два дня продвинулись в глубину на 40 км. Поскольку 111 бригада находилась на том самом стыке, то я и расскажу об этих событиях, увиденных мной с достаточно близкого расстояния.

Июнь был дождливым месяцем. Дул холодный ветер, моросил дождь, а вот утро 28 дня обещало быть ясным. На рассвете, в 4 часа утра меня разбудил Верич: «Вставай, немцы начали артподготовку!» Я быстро вскочил с зеленых веток, разостланных на полу (никакой мебели, кроме плохого стола и табуретки в разведотделе не было) и выбежал на улицу. Стоял сплошной гул орудий. Разумеется, я и до этого слышал артогонь, видел разрывы снарядов. Но теперь стоял непрерывающийся гром, и такое я слышал впервые. Верич и я вошли в хорошо выкопанную траншею, где стоял полевой телефон. Здесь уже находился Усанов, комендант штаба лейтенант Молдавский, попавший на эту должность из авиации. Он по старой привычке носил хорошо сшитую летную форму.

Удар артиллерии пришелся по боевым порядкам 121 стрелковой дивизии, оборонявшейся в первом эшелоне. На бригаду обрушилась авиация. В теплом голубом небе появились самолеты. Они шли большими группами. Сначала я пытался их считать, потом бросил. Чего здесь только не было? «Юнкерсы-87 и 88», тяжелые «Хейнкели», итальянские бипланы «Капрони». Одни сбрасывали бомбы, не меняя курса, другие пикировали. Забила наша зенитная артиллерия. Несколько самолетов загорелось и они где-то рухнули. Но и это не нарушило общего строя машин, летевших, как на параде. Бреющим полетом над землей ушли с какого-то аэродрома наши немногочисленные бомбардировщики. Несколько наших истребителей атаковали немцев, но оказались буквально в рое «мессершмидтов». Большие группы самолетов, сменяя друг друга, обрушили мощный удар на командный пункт бригады. Я видел, как самолеты входили в пике, от них отрывались черные шарики бомб и летели вниз под углом, вперед. Казалось, будто все они несутся в ту траншею, где сидели мы. Но это был обман зрения. Бомбы рвались довольно далеко. Горизонт стал каким-то лиловым, стеной вздымались дым и пыль, горели дома, стога сена. Усанов сидел у телефона, Молдавский, получив соответствующее распоряжение, грузил штабные грузовики на случай отхода. Я помогал грузиться. Не могу сказать, чтобы мне было слишком уж страшно. Я знал: 121 дивизия ведет бой с танками и пехотой, а хода событий не представлял. Потом выяснилось, что противник прорвал оборону, в бой вступили батальоны бригады. Командир бригады, конечно, знал обстановку. Потому-то Молдавский и получил приказ уезжать со штабными машинами. Он позвал меня с собой, я отказался, т. к. никаких распоряжений не получал. Молдавский уехал (как выяснились позднее, небольшая группа его машин нарвалась на немецкие танки. Молдавский, ехавший в головной машине, был убит, что сталось с остальными – не знаю). И вдруг через Расховец пошли толпы людей, бешено понеслись повозки, потянулись облепленные людьми трактора с тяжелыми орудиями на прицепе. Грузовики везли раненых. Да и так они шли с окровавленными грязными бинтами, опираясь на палки или винтовки. У хатенок примостились медицинские сестры, делали перевязки. Начальник артиллерии бригады низенький подполковник, крича, размахивая руками, остановил два орудия и изготовил их к бою. А войска шли и шли. Людей было много, они несли с собой оружие. Но это были уже разбитые войска, требовались какие-то особые усилия, чтобы остановить их и заставить драться. Загорелся дальний край деревни, а на дорогу, по которой отступали войска, стали ложиться снаряды. Все смешалось. Усанов и новый начальник штаба капитан Михайлов, сменивший, переведенного в штаб армии, Утина, сели на лошадей и уехали. Промелькнула легковая машина командира бригады. Я завертелся, как щепка в водовороте. Побежал, прижимая к животу автомат (винтовка моя уехала в машине Молдавского). Я искал глазами знакомых, заметил Верича и побежал с ним вдоль канавы. За спиной, казалось, совсем близко разорвался снаряд, угодивший в повозку. Вздыбились лошади, взлетел, словно кем-то подкинутый, человек. Верич куда-то исчез. Снаряд ударил в угол дома, в лицо полетели куски кирпича. В этой суматохе я увидел машину с зенитным пулеметом, поднял руки, шофер на мгновение затормозил, я уцепился за борт, кто-то подтянул меня и бросил в кузов. Я услышал над головой цокот зенитного пулемета, поднял глаза, увидел: пулеметчик, не прячась, ведет огонь по мелькающим черным точкам – немецким мотоциклистам. Я оперся автоматом на борт и нажал спуск. Автомат застрочил и вдруг смолк. В диске кончились патроны. В кого я стрелял, не знаю, потому что никого не видел.

Не помню, где, сколько времени и как плутала наша машина. Очень скоро она вырвалась на дорогу, по которой отступали подразделения бригады. То, что я увидел, незабываемо: конные, пешие, здоровые, раненые шли, шли, шли. Гудела артиллерия. Прошло какое-то подразделение, во главе с высокой красивой женщиной. Она лихо несла на шее автомат, почему-то улыбнулась, встретившись со мной глазами. В толпе людей ехали верхом Усанов и Михайлов. Потом показался начальник оперативного отдела капитан Богдарин. Он крикнул: «Кац! Видишь, за что солдатики хлеб едят?!» Не представляю смысла и значения его вопроса. Грохнул снаряд или мина. Я успел заметить: конь Богдарина взвился на дыбы и куда-то пропал в туче пыли. Больше я не видел веселого капитана Богдарина.

Не помню, как распределялось по дням пережитое в тяжелые дни отступления бригады. Я то шел пешком, то ехал в штабном грузовике. В небе свирепствовала немецкая авиация. Бежали все. Колонны войск, санитарные машины, толпы беженцев. Горели деревни, валялись убитые лошади, разбитые повозки. Гибли солдаты, старики, женщины, дети. Большие группы самолетов уходили на восток: громили Воронеж. Истребители обстреливали дороги с бреющего полета. Я чувствовал себя солдатом. Я увидел войну. Конечно же мне было страшно. Страшно бывает всем. Но я, как и большинство других, умел одолевать страх. Винтовка моя, видимо, оказалась среди трофеев, доставшихся в период летнего наступления 1942 года армиям «Третьего Рейха». Я носил автомат Усанова, но и с ним мне не повезло.

Бригада вела бои за Касторное. Мы приехали на новый командный пункт поздно ночью. Я сразу же собрался спать, а поскольку было холодно, пригласил к себе под развесистое дерево молоденькую машинистку. Я имени ее не знаю. Она была очень молоденькой. Мы легли под душистыми ветвями на мягкую траву, укрылись шинелями. Под головой у меня лежал автомат Усанова и вещевой мешок, где хранился только маленький немецко-русский словарь. Мой сон был так лучезарно безмятежен, что я не услышал, как некий злоумышленник похитил мой автомат, вернее не мой, а Усанова. Утром выяснилось, что я безоружен. Я перепугался: еще бы, потерял оружие. Ведь это грозит трибуналом. Я тут же решил во всем признаться лейтенанту из особого отдела, но, как обычно, преодолел желание откровенничать с контрразведкой. Опять спасла логика: терялись пулеметы, орудия, танки. А что такое автомат? Поэтому, когда, явившийся к вечеру на командный пункт, Усанов, узнав о пропаже, злобно пригрозил мне трибуналом, я спокойно ответил: «Автомат числится за вами, вам его надлежало бы и носить». Если же, добавил я, капитан беспокоится обо мне, то я без оружия не останусь. На этом и порешили. Я раздобыл себе карабин.

Я видел разгром, отступление, оставленные, разрушенные села. Трудно было понять, почему почти нет наших самолетов, танков. И, тем не менее, успех немцев рассматривался всеми, как дело временное. Конечно, очень боялись танков, окружения. Мы не знали, кто и где остановит немцев и разобьет. Но то, что так и будет, не сомневался никто из людей, которых я знал.

У каждого человека, прошедшего войну, были самые страшные минуты, дни, часы. Вот про такое я сейчас и расскажу.

В каком-то месте после боев под Касторным немецкие танки все-таки обошли отходившие части 111 бригады. Разведчики во главе с совершенно бесстрашным старшим лейтенантом Сахиповым встретили у затерянного в степной глуши хутора женщину, которая и остановила их, сказав, что в хуторе немецкие танки. Сахипов понял: по этой дороге бригаде двигаться нельзя, и вернулся к комбригу. Я видел комбрига, сидящим на снарядном ящике, с картой на коленях. Рядом стояла потрепанная легковушка. В дорожной пыли устроились на привал какие-то подразделения. Черные от пыли, усталые люди сверкали белками глаз. Командир бригады определил батальонам новый маршрут. Здесь выяснилось, что авторота бригады ушла в направлении, где, по данным разведки, находились немцы. Комиссар штаба бригады (забыл его фамилию) и начальник автобронетанкового отделения бригады капитан Горбаткин получили задачу дождаться темноты, отыскать автороту и направить ее в место сосредоточения бригады. Комиссар штаба спросил, готов ли я ехать с ним, или уйду с батальонами. Я остался и, по его поручению, набрал еще человек 5–6 бойцов из разведроты, которых знал. С нами осталась и штабная машинистка Светлана. Солнце стояло еще высоко. Было жарко. За ушедшими батальонами улеглась пыль. Мы остались в необъятной степи… Несколько человек… Стало очень тихо. Мне хотелось, чтобы меня видела Нина. Комиссар штаба бригады сказал: «Дождемся темноты и поедем». И обратился к Светлане: «Вы хорошая девушка. Не бойтесь. Кончится война – отлично заживем». Эти слова звучали несбыточно, как преодоление вечности. Кончался день 4 июля 1942 года.

Наступила темная беззвездная ночь. Машина ехала с погашенными фарами. Вел ее шофер Данков. Рядом в кабине сидел капитан Горбаткин. Я то спал, то просыпался, примостившись в кузове. Миновали многие деревни. Следов автороты не обнаруживалось. В одном селе оказались немцы. Об этом мы узнали у первой же хаты. Немцы обосновались в центре деревни и даже не выставили часовых. Продолжать поиски автороты в этом направлении было бессмысленно. Комиссар правильно решил направиться по пути отхода бригады. И опять езда по мягкой пыльной дороге. Потом лес. Здесь и вовсе было тихо и темно. Не знаю, сколько было времени, когда мы выехали на опушку и натолкнулись на обоз 1-го батальона. Тут я увидел Петю Амерханяна. Он объяснил, что обоз отстал, потому что выбились из сил лошади. Я предложил ему садиться в машину и ехать с нами. Он отказался, сославшись на то, что нельзя бросить имущество. Он все еще заведовал батальонным складом. Никто не знал, где находятся основные силы бригады.

Забрезжил рассвет. В сероватой мгле, где-то на горизонте показалась длинная колонна машин. Комиссар почему-то решил, что это наша авторота. Его поддержал шофер Данков, заявив, что он ясно видит наши «ЗИСы». Никому и в голову не пришло усомниться в справедливости этой, более чем сомнительной, догадки. Мы весело погрузились в кузов своего грузовичка, рванулись вперед, а через минуту я увидел метнувшуюся из-под колес черную фигуру немецкого часового, услышал возглас комиссара «немцы», крик «стой». Мы выехали на немецкую танковую колонну, аккуратно растянувшуюся по правой стороне шоссе, идущего перпендикулярно нашему движению. Кто и как командовал, не знаю. Я упал на дно кузова и почувствовал тяжесть, повернул голову, увидел: страшные, вышедшие из орбит, мертвые глаза комиссара, синее лицо, на голове рваная рана. Он навалился на меня, заливая кровью. Наша машина на бешеной скорости мчалась вдоль немецких танков и грузовиков по левой стороне дороги. Один из солдат, положив на крышу кабины ручной пулемет, стрелял короткими очередями. Капитан Горбаткин, стоя на подножке, бешено кричал: «Огонь!» Бойцы дружно стреляли по немецким машинам. Я схватил карабин и стал стрелять сначала с задней стенки кузова, потом с кабины, совершенно механически меняя обоймы. Наверное, прошло несколько секунд. Но они растянулись бесконечностью. Увидели впереди грузовик с, изготовившимися стрелять, немцами. Дружно пальнули по ним огнем, и они мешками повалились на дорогу. Мы проскочили. Кто-то из бойцов бросил гранату, и она взорвалась под немецким грузовиком. Догнали двух мотоциклистов. Те бросили мотоциклы и кинулись в кювет у дороги. Немецкая танковая колонна осталась позади. Данков свернул с шоссе в поле и здесь наша спасительница машина почему-то остановилась. Кто-то крикнул: «Спасайся!» Все мгновенно выпрыгнули на землю. Я сбросил мешавшую шинель (она была на мне накинута и застегнута крючком на шее). На боку болталась полевая сумка Усанова, в руках остался пустой карабин. Небо сверкало разноцветными трассами пуль. Сейчас кажется, что смерть выглядела красиво. Я отбежал от машины шагов на 20 и с ужасом заметил, что впереди, в нескольких метрах, безжалостно приближаясь, пули со свистом поднимают пыль. Я упал на землю и закрыл голову руками. Стучала мысль: «Сейчас попадет, сейчас попадет, сейчас попадет…» Не попала. Стрелявший по мне почему-то прекратил огонь. Ко мне подполз один из солдат – Мальцев. Вдвоем, то ползком, то перебегая, мы двинулись вперед. Оказывается, Мальцев видел, как упала Светлана. Он подполз к ней, осмотрел. Светлана лежала убитая, пуля попала в голову. Долго ли, скоро ли – не помню, но мы с Мальцевым добрались до глубокого рва. Спрыгнули. Там оказались капитан Горбаткин, шофер Данков и еще несколько бойцов. Ни один не был даже поцарапан. Я чувствовал смертельную усталость. Ломило все кости, грудь, словно горела внутри. Перед глазами с поразительной четкостью маячил в черной форме немецкий танкист, крикнувший по-русски «стой», и мертвое синее лицо комиссара. Мы потеряли только его и Светлану. Ее документы сумел захватить храбрый парень Мальцев. Не знаю почему, но немцы нас не преследовали. Из своего рва мы видели, как к нашей машине подошел бронетранспортер и увез ее.

Солнце взошло высоко. Над степью царила тишина. Мы сидели, бесконечно усталые, не в силах двигаться и говорить. Первым заговорил Горбаткин: «Ну что же, дождемся здесь темноты и пойдем к Дону». И он достал из планшета карту. «Как, – подумал я, – сидеть здесь до ночи, когда немцы совсем близко?» Я посмотрел на капитана и встретил пустой, обезумевший взгляд. Я сказал: «Надо идти. Только начинается утро». «Да нет, – отозвался капитан, – скоро стемнеет…» «Товарищ капитан, начинается утро!» «Утро?» – переспросил Горбаткин и словно проснулся. «Да, конечно! – уже совсем твердо произнес он. – Конечно, конечно, идем, быстрее идем!» И тут у меня мелькнула верная мысль, которую я тут же высказал: «Мы обогнали танки и машины. Значит, это какая-то подвижная часть, отдыхавшая до утра. Значит, мы обогнали их. Впереди нет их пехоты, надо скорее двигаться». Все как-то приободрилась и пошли сначала оврагами, а потом по пустому полю. Было очень страшно. Совсем низко пролетел немецкий разведчик, «рама». Казалось, будто за каждым кустом прячется немец, а в легком шуме ветерка слышался рокот машин и танков. Вошли в поле пшеницы. Наткнулись на телефонный провод. Он привел нас в брошенный блиндаж, среди всякого хлама стоял котелок с водой, валялся ящик с винтовочными патронами. Они оказались очень кстати. Все мы несли винтовки или карабины, а патронов не было. Теперь ими запаслись. Пошли дальше.

Трудно сейчас (да и тогда) определить, сколько времени или километров мы прошли. Добрели до деревушки. Нужно было обязательно заглянуть в нее, узнать название, чтобы сориентироваться по карте. Однако кто в деревне? Наши или немцы? Кругом царила тишина хорошего летнего утра. Вдалеке ребятишки пасли коров. Все казалось спокойно. А мы, как затравленные волки, прятались в кустарнике, ощетинившись винтовками. Решили: Горбаткин, Мальцев и я идем к деревне. В случае опасности открываем огонь. Оставшиеся уходят. Так и поступили. Приблизились к мальчишкам, шепотом позвали их, поманили к себе. Ребятишки сбились в кучу, испуганно смотрели на нас, не двигаясь с места. В чем дело? Оглянувшись на товарищей, я все понял. Мы стояли перед мальчишками, изготовившись к стрельбе. Тогда я закинул карабин за плечо и пошел к ним, пытаясь улыбнуться. «Мы свои, – сказал я. – Не бойтесь». Мальчишки остались на месте: не убежали. Подойдя близко, я спросил: «Кто в деревне? Немцы есть?» Один ответил: «Никого нет. Наши ушли». Я так обрадовался, что обнял мальчика, к его великому удивлению, и крикнул своим: «Дорога свободна!» Мальцев сбегал за остальными бойцами, и мы прошли в деревню. Здесь царил мир. Бабы готовили кое-какую еду, по улице бродили куры, пасся теленок. Мы вошли в хату. Пожилая женщина посмотрела на меня и заплакала: оказывается, лицо мое было в пятнах крови комиссара. В крови была и гимнастерка. Я сказал, что не ранен, что это чужая кровь. Но нервы вдруг сдали: меня затрясло. Женщина поднесла мне алюминиевую кружку с молоком. Я стал пить, стуча зубами. Не успели мы вздохнуть, со двора вбежал боец, ошалело крикнул: «Немцы!» Мы кинулись огородами бежать, перескочили какой-то ручей, забрались на высотку, оглянулись: по золотому полю ржи прямо на нашу деревню ползли танки, много танков. Они двигались молча, не ведя огня. Слышался глухой гул моторов. Мы кинулись прочь.