Текст книги "Идет зеленый шум (сборник)"

Из дайджеста. Продолжение журналистского расследования.

«Как и было обещано нашим читателям, мы внимательно следили за ходом отчаянной экспедиции в загадочные подземные глубины, которую предприняла тройка безумцев – а может быть, отчаянных смельчаков. Батискаф, созданный техническим гением И. В. Александрова, два дня тому назад был возвращен на поверхность земли посредством мощного газового выброса. Надо ли говорить, что это событие повергло общественность в глубокое изумление – равно как и восторг, поскольку никто не чаял вновь увидеть участников экспедиции живыми. Однако все они оказались в добром здравии, если не считать мелких ушибов и ссадин, а также странных заявлений пресловутого изобретателя. Последний – такое положение дел сохраняется, во всяком случае, по сегодняшний день – с неоправданной агрессивностью порывается открыть окружающим фундаментальные истины, но дальше деклараций дело пока не идет. Возможно, и даже вероятно, что для Александрова И. В., человека преклонных лет, все завершилось не столь безоблачно, как хотелось бы верить. В любом случае, на повестке дня стоит вопрос о медицинской экспертизе. Что касается его юных спутников, то они – несомненно, по причине глубокого шока – не помнят ровным счетом ничего из пережитого. Капсулу с посланием подземным жителям, а также знамя местного значения благополучно доставили назад. Внешний вид этих предметов свидетельствует о том, что не было предпринято никаких попыток переместить их за пределы батискафа. Знамя вернули его владельцам; здесь будет уместно отметить, что принимал его уже новый, временный глава администрации, так как губернатор Сивочуб подал по причине разгоревшегося в прессе скандала в отставку. Редакция выражает надежду, что новое руководство будет более взвешенно подходить к проектам, которые ставят под угрозу жизнь и здоровье людей, тем более наших юных сограждан – мы верим и ждем, что им еще жить и побеждать…»

© январь – июнь 2000

Исполнение чисел

…Ибо то, что не есть Он, нам понятней, чем то, что Он есть.

Поэтому чем далее отстоят уподобления от него,

тем истиннее Мы постигаем.

Ф. Аквинский,

вопрос 1, раздел 9, том 1

Посвящается терпеливой жене, спутнице и свидетельнице

От автора

В этой повести наверняка будет много противоречий и нестыковок, да и с логикой плоховато. Но ведь и в жизни не все удается продумать наверняка, правда? Тем более, в проекте такого масштаба, о котором пойдет у нас речь. Сие положение дел печально. К тому же это повесть о малоизученном явлении любви. А каждому известно, что нет повести печальнее на свете, чем…

Вместо солидного Пролога – очень короткий

– Карточки украли! Карточки! – по древней привычке заголосила какая-то бабка, хотя речь шла только об одной, особенной, карточке.

Вокруг – дело происходило на городском базаре с павильонами и свободным проездом – столпился народ.

Разные попадались там лица: красные, сизые, бледные, под барашковыми шапками и неестественными шляпами, под узорными платами; сплотились салопы, шинели, пальто, плащи, дутые куртки. Бритые черепа покачивались в образовавшемся море людей, как смертоносные мины, замаскированные под охранительные буйки.

Остановился трамвай, и наглухо перекрыл движению горло. Из нескольких сверкающих мерседесов, разбавленных ауди, под шелест распахиваемых дверей, степенно шагнули на мостовую респектабельные фигуры. Молодые и не очень молодые. Недовольные пожилые оставались согреваться в салонах, ибо их кровь остывала. Вдобавок резонно напомнить, что у пожилых владельцев такого рода машин, случись им выйти, кровь остывает еще быстрее и сразу сворачивается. Многие, чуть ли не все, полезли по карманам и бумажникам, интересуясь сохранностью собственных «карточек.

Поминали великую, бессмертную Аннушку, разлившую масло – таких осточертевших и начитанных субъектов знатоки норовили изматерить заслуженной бранью.

– Опомнись, бабка! – урезонивали старуху. – Ты посмотри, какое у нас на дворе тысячелетие! Или ты блокадница из уцелевших, не разбираешь времен!

Скоро выяснилось, что «утащили» пластиковую карточку: даймер, за показаниями которого старуха жадно следила, теряя остатки разума – кому он нужен? мы имеем в виду даймер, да и разум сомнителен. Потеряла…

– Тогда понятно, – присвистнул кто-то. – Велика беда! Так зачем же ты вопишь? Добрые люди, отведите ее на ближайший пункт, пусть ей выдадут новый… Всего и хлопот, бабушка! И добрая старость не в радость…

Часть первая. Арифметика

107543219…

107543220. Карл Гумменмахер, Лейпциг, e-mail…

107543221. Анжела Маус, Веллингтон, e-mail…

107543222. Луиза Тевистер, Джорджтаун, e-mail…

107543223. Сведений нет.

107543224. Сведений нет.

107543225. Абу Хассан Авад эль Саид Хисин, Эль-Минья, e-mail…

107543226. Сведений нет.

107543227. Жак Маршак, Клюни, e-mail…

107543228. Марат Приморский-Постинорский, Мурманск, e-mail…

107543229. Тихон Пластинов, Санкт-Петербург, e-mail…

107543230. Сведений нет.

107543231. Сведений нет.

107543232. Сведений нет.

107543233. Сведений нет.

107543234. Осип Охотов, Харьков, e-mail…

107543235. Капитолина Кузнецова, Москва, e-mail (-), адрес…

107543236. Рю Мокуами, Киото, e-mail…

107543237. Сведений нет.

107543238. Тельма Йенсен, Кельн, e-mail…

107543239. Фарид Аднан, Кандагар, e-mail (-), адрес…

107543240. Сведений нет.

107543241. Сведений нет.

107543242. Сведений нет.

107543243. Сведений нет.

107543244. Зебадия Томпсон, Нью-Йорк, Бронкс, других сведений нет.

107543245. Джон Монтгомери, Лас-Вегас, e-mail…

107543246. Оксана Светлова, Москва, e-mail…

107543247. Сведений нет.

107543248. Сведений нет.

Выдержка из секретной и не в полном объеме санкционированной аудиозаписи, произведенной во время рабочего заседания международной комиссии по обеспечению продолжительной жизни в условиях демографического кризиса, глобального контроля, управляемой заботы и взаимной поддержки.

Ответственные организации: федеральные контролирующие органы и учреждения, ведающие вопросами помощи извне, самопомощи и помощи принудительного характера.

«Шуршание пленки:

– Мыслишка не новая, но у Земли больно много пупов. И больно – в буквальном понимании слова. Куда ни ткни – угодишь в самобытный пупок. … ибо пуп Земли – человеческая особь. По примерным подсчетам, их миллиардов десять или двенадцать – и как же оно все рожалось? Иные отверстия зияют и кровоточат; иные потом гноятся; в отдельных местах заросло; повсеместно – пупочный сепсис, частые случаи обвития пуповины с выпучиванием глаз и последующим безумием. Кому-то эту хорду перестригали, кому-то – перекусывали, а иным отделяли плаценту вручную, с наматыванием на предплечье, что крайне опасно и чревато смертельными осложнениями. Короче говоря, пупов земли, именно – особей – образовалось столько, что стали они смахивать на ветряночную сыпь, которую впору мазать зеленкой, но лучше – сразу лбы… не надо припоминать разросшийся виноградник при едином стволе… оставим клерикальную демагогию любителям.

– Значит, господа, вы все-таки думаете их метить? нас метить?

– Отстаньте вы с вашими кликушеством и поповством! Покажите мне зверя – кто здесь вышел из вод? Кто исчисляется тремя шестерками? Мы его вызовем… Бросьте, в конце концов, молоть чепуху.

В записи – пауза. По всей вероятности, настраивают экран с изображением.

Сердитый и агрессивный голос, согласный, однако, на примирение:

– Смотрите, вот же заснят весь процесс. Вот головка прорезалась… удивляюсь я вам, дамы и господа. Можно подумать, будто вас рожали как-то иначе. Не буду уточнять, во избежание склоки… Вот, уже вынули. Смотрите: ручонку прикладывают к цифровому комбинаторию. Все! Вся процедура! Какие тут чертовы метки? Они же, якобы, черные? Смотрите, какой у мальчугана номер!.. Жить да жить!.. Не забывайте, конечно, что номера меняются автоматически; они порядковые и не касаются судьбы… Сейчас ему вручат его пожизненный персональный даймер… прикрутят к ножке, вместе с бирочкой… видите, цифры забегали!.. ну, это ведется счет дням и часам, вы понимаете…

– Долго проживет, – кричит кто-то.

– Это бабушка сказала надвое, – доносится чье-то едва различимое ворчание.

Вмешивается старческий – а значит, умудренный, и потому – наверняка недоброжелательный голос:

– Почтенный коллега, а что вы нам тут художественно рассказывали о гноящихся пупах Земли, которыми все мы, если я правильно уловил ваш сарказм, себя почитаем? И о том, что надо бы смазывать лбы раствором бриллиантового зеленого? Вы знаете, каково предназначение данной процедуры? какого сорта структуры занимаются ее осуществлением?

– Об этом вам будет сообщено во второй части моего доклада, – отозвался оппонент не без оскорбительного гонора. – Эта часть не для записи на манжетах. При переходе к ней выключите записывающую аппаратуру. Выходя из этого здания, каждый из вас даст подписку о неразглашении услышанного. Первую часть заседания международной комиссии «Человек человеку – брат» объявляю закрытой. Перерыв, господа, прошу в фойе. Вы можете посетить буфет, столовую… бар не могу рекомендовать, но не могу и препятствовать…

Шорох пленки не прекращается: кто-то, имеющий либо власть, либо мужество, а скорее всего – глупость, переговаривается шепотом с неустановленной особой:

– Вы не знаете, кому пришло в голову такое удачное название – даймер? Вот уж всем карточкам кредитная карточка. Не таймер, не будильник какой!

– Усыпальник. Понятия не имею. Ясно, что от английского «умирать». Не нахожу ничего удачного… Довольно мрачно…

– А вы знаете, как они договорились с цыганами? О линиях жизни?

– Судьбы, вы хотите сказать?

– Плевать покамест на судьбу; я говорю то, что я говорю – о линиях жизни.

– Ну, а как же. Им подарили целое государство, как евреям. Нарезали от соседей…

– К радости первых…

– И к восторгу вторых… Однако и первые не ликовали. Всех не переловили, но согнали многих – миллионы. Протянули проволоку. Демаркировали границы. Поставили пулеметы и велели делиться прабабушкиными секретами. Голос, хироманты-хиропрактики! Голос! Ав-ав!.. Иначе – огонь! Выбирайте! Те смотрят себе на ладошки, и вроде бы помирать им не время, но вот уже первая очередь, поверх голов… Судьба начинает вмешиваться в намеченное… ангелы света и ангелы тьмы готовятся к рукопашной. Уже бьют крылами…

– Какой ужас. Это, конечно, не добрый старенький Павлов. Хорошо, что у Мальтуса не было ни автоматов, ни интереса к собакам. Мгновенный рефлекс. И что же те?

– Сначала, конечно, они прокляли нас всех и навсегда. Я хочу сказать: всех, кто не они. А когда увидели, что дело серьезное… Ну, опереточных баронов поназначали министрами, прочих – выборной демократией. Языки-то и развязались. Между прочем, раз уж заговорили о судьбе, то гуляют нелепые слухи, что по судьбе уже тоже получены некоторые, крайне скудные, данные… допускающие определенные перестановки…

Запись обрывается».

– Итак, господа гимназисты, позвольте ознакомить вас с изменчивостью номеров. Записывайте: Дано…

Пожилая учительница в штопаной шали, ранее преподававшая невразумительное обществоведение, повысила – с учетом былых заслуг – квалификацию за государственный счет – и теперь преподавала основы народившейся нумерологии вкупе с началами мировых религий.

Кто-то плюнул ей прямо в заплату изжеванной промокашкой: попал.

Личный номер учительницы неуклонно полз вверх; впрочем, ее подопечные весьма удивились бы, узнав, что в иерархии выживания кое-кто из их братии находится еще выше. А чем выше – тем хуже, этому учат с яслей. Но никто не интересовался ее даймером. Да и за своими по молодости не особо следили.

– Дано… номера 20, 21, 22, x, y, b, z… Неожиданно стало: 40, а, с, 42, n, 43, 44… Вопрос: почему это произошло? Почему перетасовались номера?

Мертвая тишина в классе. Жужжит, разумеется, пронумерованная кем-то высоким, но никому не интересная муха. Очередность в мире людей принципиально не отличалась от таковой в мире животных и растений, но это были разные очереди. Они не пересекались.

– Настругали… – с последней парты раздается писк.

Учительница, что хватает силы, бьет указкой по стопке сочинений на свободную тему.

– Правильно, – переводит она дыхание. – По причине неожиданного прироста населения верхние номера сместились вниз… Вам нужно понять, что кто-то из новорожденных умрет в 40 лет, но другой, например, приговорен судьбой скончаться годиков в 60… или в два с половиной…

Она неожиданно хихикнула. Она почувствовала, что путается в цифрах, и ей самой солидно за 60. Она умолкла, и класс, который отреагировал послушанием не на увещевания, а на сдвиг, не без ужаса наблюдал, как учительница озирается по сторонам, но вместо учеников обнаруживает, следя за ними, внимающих ей заспиртованных змей, чучела птиц, головы крокодилов и прочих рептилий с амфибиями – биологические экспонаты, давно и далеко улетевшие в минус, если отсчитывать от нуля-эталона, и все это явственно отражалось в ее зрачках, как на экране, видное, будто по волшебству, даже с последней парты для дальнозорких.

Потом она замолчала, потому что ее уже ждали в хосписе, и она дорабатывала последние дни; хоспис был ей как обещан, так и оплачен школьной администрацией.

Потом учительница рухнула в кресло, из-за чего старые ножки – его, не ее, конечно, – захрумкали, будто свиньи, которым подложили морковь. Это произошло мгновением позже грохота, потрясшего класс: кто-то, балуясь, исподтишка раскачал стеллаж и обрушил его на шею соседа, который успел, управился высказаться на тему прироста населения и этим выполнил свою последнюю миссию в подлунном мире.

Скажи ему кто, что сейчас приведется опередить учительницу, он сильно бы удивился. Даймер, самоуверенно заброшенный вглубь ящика письменного стола, дома, жижикнул и выдал замороженный ноль.

Горы, скалы, сопки; выжженная земля. Ни травинки, ни ручейка. Изредка попадаются мелкие ямы, заполненные вечным снегом под корочкой пресного наста. Декоративное солнце, продолговатое рваное облако – невзирая на пронизывающий до костей ветер, замершее на месте.

Слепой поводырь, всего трое слепцов. Поводырь оступается, падает в пропасть; второй взмахивает посохом и отправляется следом. Откуда-то возникает четвертый, он норовит вцепиться в третьего, но поздно, все валятся в ущелье, где – странное дело – четвертый, возникший последним, погибает не сразу и продолжает шевелиться. Он делает загребающие движения; он даже и не слеп, он почему-то очень спешил задержать и спасти третьего, но просчитался. Однако он все еще знает, что ему делать: он пытается сесть, хотя ноги ему окончательно отказали – у него сломана поясница. Зато работают руки. И он, вместо ног, протягивает перспективные руки в ожидании веревки, как будто ему известно, что некто швырнет моток бечевки: он угадал, моток летит, разматываясь в полете; конец вервия падает прямо в руки четвертому с уже готовой петлей, куда тот суетливо просовывает кисти. Вообще, непонятно, что это за местность, откуда ландшафт. Камни, кривые тропы и звонки, звонки, звонки, очень тревожные. Но кому и откуда сюда звонить! Четвертый, просунув руки в петлю, дергает веревку, проверяя ее на прочность, и та, почти невесомая, падает на него, надеваясь неровными кольцами-поясами, выпущенная бросавшим сверху. А вот и кто-то новый, разрываемый звонками в болевые клочья, летит прямиком на четвертого, застывшего с разинутым ртом: это – пятый, явившийся с мотком, огромная туша, распластанная в холодном воздухе. Она сорвалась с горной тропы. Она целиком, наповал накрывает обезноженного паралитика, следящего за падением со связанными петлей руками, опутанного упавшими петлями; раздавливает четвертого и гибнет, исторгая самый главный звонок пробуждения.

Охотов звонил и звонил, часы показывали два часа ночи.

Тихон Пластинов взвился с постели, побежал в прихожую, сорвал трубку.

– Да! – закричал он. Пластинов, в ожидании важных событий, не собирался спать, но все-таки задремал.

Сонное ущелье с бесполезной, мягко падающей веревкой, по-прежнему стояло перед глазами.

Наученный ночными звонками отдаленных, особенно заботливых и тревожных Замыкающих-паникеров, особенно междугородними, он узнавал неприятные вести по их дикому торжеству, которому было тесно в прерывистом звуке, как и в самом Тихоне Пластинове. И приготовился умереть.

– Да, – нарочито убитым голосом повторил Тихон. Талантливо убитым голосом.

Трубка трещала, как раскаленная сковорода.

– Это Охотов из Харькова, – донесся слабый голос.

– Что случилось? – Пластинов присел и посмотрел на старинный шкаф, где хранились вещи и документы.

– Гумменмахер, Маус и Тевистер умерли.

Тихон помолчал. Зная, что в базе данных видны лишь перечеркнутые фамилии, которые повисят какое-то время, а потом испарятся, он все-таки спросил:

– Что же произошло?

Как ни странно, у Охотова был приготовлен ответ.

– Они приехали в Женеву на конференцию по вопросам гуманитарной помощи Направляющим. Пошли в кафе. Там их и накрыло. Взрывом. Об этом написали в газете и передали по радио… У меня по ночам постоянно бубнит радио… на волне «Минус и Плюс»…

«Надо же, успел пронюхать. Абу Хассан почему-то медлит…»

– Я плакал, – Охотов говорил в прошедшем времени, но продолжал рыдать. – Что-то разбудило меня, что-то заставило пойти за бумажником, вынуть из потайного кармашка даймер – и… о боже, уже так близко!

Пластинов, ничего не говоря на это, слушал. Смерть была рядом. Он мог умереть в любую секунду. Не те времена, когда люди мерли миллионами в день, однако Карл Гумменмахер с недавних пор стоял во главе списка, и до Пластинова оставалось девять человек. Теперь их стало гораздо меньше.

Но могло и отбросить, однако Тихон был уверен в обратном.

Стояла тьма, Тихон медленно раздевался, чтобы сменить одежду – неважно, что это была лишь ночная одежда, для сна; таков был негласный порядок; ему не впервые приходилось видеть, как перечень сущих отмирает целыми пластами, и вымирают не только отдаленные номера. Миллионные. Тысячные. Сотые. Номера, идущие за его собственным номером. Иногда номера восстанавливались: это означало, что родился ребенок, новорожденный, которому предстоит умереть первым – до того, как обеспокоенный номер окажется перечеркнутым. Бывало, что очередь, несмотря на активнейшие мероприятия, обваливалась тысячами и десятками тысяч, однако при таких катастрофах образовавшиеся лакуны заполнялись очень быстро, и сытость возвращалась, и обволакивало войлочное спокойствие – все по демографическому закону военного и якобы мирного времени.

Пластинов знал, что сведения искажаются, но только для единиц. Мирянин Охотов, не имевший высокого допуска, об искажении сведений не знал ничего. Он не был единицей. «Единица вздор, единица ноль!» – саркастически процитировал Маяковского Пластинов. Конечно, нули стреляются.

Номера непостоянны и условны; бывает, что они обновляются на дисплее за миллисекунды, и вероятность гибели человека то возрастает, то понижается. Но сами сроки неизвестны; ясно только, что номер пятый не может умереть после номера девятого.

Пластинов ударил по клавишам и запустил базу данных. Его собственный даймер где-то валялся, опрометчиво забытый. Из базы он узнал о событиях. Да, надвигались запланированные перемены. Он прижимал плечом к уху трубку, и Охотов, его ближайший известный Замыкающий, продолжал бубнить о погибших. Потом вдруг умолк.

Тихон вынул платок и промокнул невольную испарину.

Он видел, как в базе перечеркиваются номера Абу Хассана, Жака Маршака, Марата Приморского-Постинорского, Тихона Пластинова, Осипа Охотова, Капитолины Кузнецовой… И так далее.

Еще он услышал, как в Харькове грохнулась об пол не только трубка, но и весь аппарат. Скорее всего, с Охотовым вышел удар, кровоизлияние в мозг, и он потянул за собой всю систему коммуникации.

«А Мурманск смыло в море, – подумал Тихон, вспоминая своего Направляющего, Приморского-Постинорского. Жак Маршак подавился устрицей… Абу Хассан пал, ударенный верблюжьим копытом… ужаленный верблюжьей колючкой… раздавленный верблюжьими горбами… захлебнувшийся одноименным плевком… под копытами ишака… ударенный скорпионом».

Тихон Пластинов отошел от дисплея, отомкнул дверцу шкафа и вынул документы на имя Устина Садко. Там же нашелся и даймер, на нем высвечивался его новый, обнадеживающий номер, очень крупный, весьма удаленный от первых. «Идут-идут три курочки, вторая за первОй…. вторая за первОй… ну, а третья – позади», – раздраженно прервал себя Садко, изрядно подзабывший историю курочек.