Текст книги "Идет зеленый шум (сборник)"

Устин Садко, как и подобало новоиспеченному, уже разделся, но еще не оделся. Стоя голым, он молвил, обращаясь к дисплею:

– Ты был заботливым Замыкающим, Осип Охотов, и я не забуду тебя никогда, как бы ни старался.. Ты был несказанно глуп, но это лишь усугубляло заботу. Прискорбно, что смерть настигает лучших… и все никак не настигнет худших… Особенно жалко мне тетку Капитолину, которая заботилась о нас, закармливая тяжелыми, но отменными пирогами. Вес посылки достигал, бывало… да пребудет с ней тот Господь, которому она верила.

Страшные фигуры по прозвищу «сведений нет» давно перемешались с нормальными, полноценно идентифицированными Направляющими, Центровыми и Замыкающими. У них были адреса и телефоны; многие пользовались электронной почтой.

– Но худший – это я, а значит, дела не так безнадежны, – проурчал Устин, выбирая себе одежду. – Во всяком случае, один из худших.

– Что значит – нет сведений? – спрашивали Пластинова, а теперь будут спрашивать Садко на разного рода лекциях и семинарах. – Номера-то цыганские есть? Значит, и люди есть. Какие-нибудь бедуины, болтаются по своим пескам, лови их, присматривай за ними. Нехорошо жить вдали от цивилизации… Вон пигмеи – поди, разыщи их. С любым бомжарой управиться легче, чем с аборигеном пустыни.

– Человек человеку – брат, – Пластинов обтекаемо утешал аудиторию. – Найдем, пропишем, обозначим, окружим заботой.

Любуясь собой, Устин Садко включил все освещение, какое было в комнате, и облизнулся. Он напомнил себе коварного графа Фоско из романа Уилки Коллинза – но не только не такого толстого, слава богу. Он был вылитый Тихон, но вот появились халат и очень быстро нашлись подобающие фамильные перстни, и прежний Пластинов вдруг как-то сразу раздался: полноватый, но не тучный – с двойным подбородком, беременным третьим, пока еще бессмысленной вздутостью; по-новому смотрелся и маникюр, который Тихон выполнил накануне заодно с педикюром. Упругая кожа, прежний ёжик рыжеватых волос, молодцеватый вид, успешность и условный фитнесс.

Садко выкатил из-под шкафа скейтборд, проехался по комнате, ударил – следуя рекламе великого чая – в боксерскую грушу: о’кей. Я снова бодр и готов продолжать мою деятельность.

Рюмка водки по Тихону, смерть отступила. Устин закусил корочкой, посыпав ее крупной каменной солью. «Где твое жало, смерть?» – осведомился Садко и принялся кощунственно заглядывать за шторы и в углы, шарить под мебелью.

«Нету тебя покуда. Нету».

Развлекаясь, Садко продекламировал: «И скучно, и грустно, и некому руку подать», намекая на более не существующего Тихона, которому, правда, ему никогда не случалось подать руки. Сцеплять на заседаниях – пожалуйста.

Новенький даймер все больше нравился Устину Садко: его привычная гибкая плоскость, заурядная бегущая строка, настроенная на передатчик специального спутника для закулисных особ, компактность, расцветка. Да, номер очень далекий. Он очутился где-то в конце очереди на казнь. Ему припомнилась набоковская книжка «Приглашение на казнь». Его, мелкого, приглашали в числе последних. Да, истинно так: Великие нарекутся Малыми.

Устин Садко вернулся к дисплею: там все давно переменилось, и он моментально отметил свою новую Замыкающую: наконец-то – Русудан Монтекян. И речь никак не шла о младенчике, компенсаторно народившемся взамен, допустим, Охотова. «Питерская прописка, зрелая женщина», – с удовольствием отметил Садко и отключил аппарат.

«Хорошо бы мне еще раз посмотреть на эту Русудан, – подумал Устин. – И кто же ее замыкает?»

После Русудан стояло избитое: «Сведений нет».

«Ну да, конечно, – усмехнулся Направляющий. – Целится в первую сотку…»

Задуманное воплощалось, как по нотам.

Ему было приятно управлять случайностями, отрадно назначать себе в компанию приглянувшихся попутчиков. Особенно эту парочку – курочку впереди, анонимного петушка – позади. Их действия давно привлекали внимание международных контролирующих структур.

Он сладко потянулся, ощутив близость гибели – пусть и фальшивую, но острую. Охотову было, по кому убиваться: ни тебе привычного и недавно очень далекого Гумменмахера, ни Маус, ни Тевистер. Устин Садко слышал, что Тевистер – активная феминистка и лесбиянка, рвущаяся к власти. «Поделом. Вот уж кого не жаль». Хвала богам, что обновление базы для простолюдинов происходило мгновенно, ибо зияющие дыры в пространстве, мышлении, времени, очереди плодят сумасшедших.

Очень давно, когда он был мелок и звался не Тихоном, не Устином, а как-то иначе, он был женат на одной безмозглой и жадной стерве. Однажды та выставила его на улицу, отправила на ночь глядя жечь костры в очереди за каким-то заморским барахлом. Там действительно жгли костры, читали списки, под гармошку записывали на ладонях концентрационные номера. Когда, тремя часами позже, его номер выкрикнули, он отошел от костра, поднял руку, показал всем звериное число, повертел, чтобы все видели, и стер, размазал его плевком. И ушел, оставив по себе засиявшую память; а очередь – почти незаметно – содрогнулась, ибо столкнулась с потусторонним, для себя непонятным.

Ну что же, достопочтенный Мальтус – природа не выносит пустоты. И где отсекается одна голова, там гидра выпускает десять новых. Иногда, конечно, соотношение выбывших и прибывших настораживает и понуждает удивиться. Не иначе, как люди подвластны какому-то особенному демографическому закону. Больше младенцев мужского пола рождается в предвоенные годы, а вирусы под героиновым соусом – просыпаются в мирные. Но человек человеку – брат. Под эгидой всеобщей и не вполне бескорыстной заботы это не шуточка, брат. Человек. И все же людей развелось многовато: Устин Садко, ведя разумную и рассудительную беседу без собеседников, повторял усопшему Мальтусу тезисы доклада секретной комиссии, в которой участвовал. Экая пропасть номеров, плюнуть некуда. Харькнуть побоишься, да вышла нужда поохотиться. Охота на Охотова. Язык до Харькова доведет, а плевок – до середины Днепра. Что за чушь? Что за игривые настроения?

Тихон Пластинов ни разу в жизни не видел своего Замыкающего, Охотова, но тот усиленно, даже в чем-то неразборчиво-патологически, заботился о его выживании, памятуя о гарантии в данном случае для продления собственных дней. Лагерную пайку больше не отбирали, ею делились. При этом сохранялось главное правило: «Умри ты сегодня, а я – завтра». Поправка была незначительной: вместо «умри» записали в скрижалях: «живи», да заменили союз: «а» – на «и».

Пластинов, не считая нескольких неуловимых анонимов, был его Направляющим. Направляющего надо беречь и любить. Он выживет подольше – ты выживешь подольше. Охотов слал ему посылки – сало, шоколад, лекарства; поздравительные открытки для снятия возможного стресса, который снижает иммунитет и магнетически притягивает смертельные болезни; устраивал в санатории, выручал деньгами. Пластинов, не нуждаясь в этих дарах, принимал их как должное, но вполне равнодушно, и не был уж так благодарен Охотову. Своя рубашка ближе к телу, дело известное, и Тихон был для Охотова как раз такой рубашкой – такой, да не совсем. Бывают шуточные вещи, которые растворяются: например, плавки. В рубашке не купаются, если только речь не идет об околоплодных водах, но мы и не требуем абсолютных аналогий… Пластинов служил настоящим спасательным кругом, бронежилетом, кольчугой, щитом и крепостным валом.

Все, присланное из Харькова, вместе с пирогами Капитолины Кузнецовой, Пластинов пересылал в город Мурманск Марату Приморскому-Постинорскому, которому был Замыкающим; тот же, замшелый холостячок, небогатый и одинокий, в свою очередь замыкал вообще недосягаемого Жака Маршака из французского городка Клюни, где возвышается большое конюшенное аббатство, и очень переживал, изливая Пластинову электронные слезы: ему никак невозможно самолично поучаствовать в судьбе Направляющего, но что поделать, сделать нечего. Надо жить! А жить подобная пара могла многие годы без неприятных потрясений и тревог, ибо мерли где-то и кто-то, без них, некие другие люди-братья из верхней половины списка, как бывало, в конечном счете, всегда. А вообще в окружающем мире сделалось будто бы безопаснее, но вроде и беспокойнее.

Судя по серьезным изменениям в базе, произошла очередная крупная катастрофа с прорвой погибших. Теракт? Наводнение? Но список тут же раздулся заново: младенчики народились, спасители. Волхвы, по яслям и корытам! Ни зверю, ни птице – не спать! Зажигайтесь звезды, сплошь рождественские, это кому-нибудь нужно. Благодаря кровавым, только что вынутым из чрева мальчикам, в глазах Садко стояла общая численность населения, издание новое, отредактированное, исправленное, авторы – те же.

Часть вторая.
Направляющий

6506890145…

6506890146. Михаил Мякушев, Екатеринбург, e-mail…

6506890147. Луиджи Фосса, Неаполь, e-mail…

6506890148. Сведений нет

6506890149. Сведений нет.

6506890150. Сведений нет.

6506890151 Тамерлан Извлеченный, Казань, e-mail…

6506890152. Сведений нет.

6506890153. Устин Садко, Санкт-Петербург, e-mail…

6506890154. Русудан Монтекян, Санкт-Петербург, e-mail…

6506890155. Сведений нет.

6506890156. Сведений нет.

6506890157. Сведений нет.

6506890158. Сведений нет.

6506890159. Сведений нет.

6506890160. Умар Гянджиев, Узбекистан, e-mail…

6506890161. Глеб Стогов, дер. Таракановка, Новгородская обл….

6506890162. Анна Дюхина, дер. Жабны, Новгородская обл.…

6506890163. Сведений нет.

6506890164. Сведений нет.

6506890165. Ангелина Фрайман, Мюнхен, e-mail…

6506890166. Сведений нет.

6506890167. Сведений нет.

6506890168. Сведений нет.

6506890169. Сведений нет.

6506890170. Беслан Гогоев, Грозный, e-mail (-), адрес…

6506890171. Сведений нет.

6506890172. Грегори Максвелл, Атланта, e-mail…

6506890173. Сведений нет.

6506890174. Каспар Караганов, пос. Васкелово, Ленинградская область, e-mail (-), адрес…

Когда наступило время хосписа, и учительница сгинула без памятного следа, Устина Садко пригласили выступить в гимназии с уроком мужества и добросердечия, а также основами нумерологии.

Формально он подвизался на второстепенных ролях в прокуратуре, но из отдела образования поступил деликатный совет, составленный в приказном формате – особенно в свете недавней гибели старшеклассника: пригласить Устина, и педагоги догадались, что эта малопонятное юридическое подвижничество заявлено в качестве откровенного прикрытия.

Устин появился в классе, и там уже никто не помыслил пустить ему между лопаток озорной шарик.

Парта, что стояла у стеллажа, испарилась. Место, где недавно высился сам стеллаж с экспонатами, пустовало тоже, оставив по себе мемориал: продолговатый прямоугольник самобытного цвета мастики, утомленной и затравленной нежитью, которая что-то же излучала и чем-то же эманировала.

– Все вы мужественные ребята, – начал Садко, усевшись за стол и внимательно оглядывая класс. – На ваших глазах погиб ваш товарищ. Быть очевидцами подобного происшествия всегда тяжело, особенно теперь, когда мир катится к миру… движется к миру, – поправил себя Садко. – Я надеюсь, что среди присутствующих нет его Замыкающего.

– Нет, – прошелестело в классе.

– И замечательно. Меня пригласили рассказать вам об истории того, чего, возможно, не успела поведать ваша наставница, да продлятся ее дни. Я начну с главного, я ненавижу вступления и предисловия. Но сначала мне хочется объявить минуту молчания по вашему однокласснику.

Все, грохоча партами, встали – привычное дело для гимназистов, вставать и садиться по двадцать раз на дню. Случается и помолчать, когда устраивают разнос или просто рассматривают испепеляющим взглядом. Постояли и нынче, не сломались.

– Прошу садиться, – Устин Садко аккуратно сел в новенькое кресло, доставленное взамен хрустнувшего. – Итак, позвольте мне перейти к делу.

Все это его слушатели слышали уже тысячу раз, но хорошо понимали, что тысяча одна ночь – она и есть тысяча и одна ночь; усомнившиеся рискуют головой, ибо Шахрияр беспощаден, как Белый Бычок.

– Вам известно, что в мире стало опасно жить. Еще недавно любая секунда грозила вам ударом, пулей, ножом, направленным и нечаянным взрывом. И потому для сплочения человечества, прибегнув к помощи древнего цыганского народа, людей – признаю откровенно – силком, по принуждению заставили, говоря грубо, беречь и хранить шкуру своего ближнего. Возлюби ближнего своего, как самого себя – это из Евангелия. У вас ведь преподают Закон Божий? Вы в курсе?

– Даааааааа, – изнеможенно протянуло несколько человек.

– Это означает, – продолжал Устин, все более вдохновляясь своими марионетками, – что не надо рыть яму другому, ибо ты сам угодишь в яму… Не надо ловить его сетью, ибо ты сам будешь уловлен в сеть… Короче говоря, человеческое содружество укрепилось настолько, что даже возникли давно забытые странники и пилигримы, которые, не имея сведений о своих Направляющих, ищут их, чтобы оберегать… себя в том числе, то есть косвенно. Иногда пилигримы пускаются в путь заодно с Замыкающими. Вы уже проходили Чернышевского, его теорию разумного эгоизма? Мне будет хорошо, если тебе будет хорошо… Каждый человек – Замыкающий, Центровой и Направляющий сразу, и в этом слились Прошлое, Настоящее и Будущее, одновременно видимые только Творцу, его подобие и образ, Троица. Юноши! Надо жить будущим! А прошлое само о себе позаботится. Пусть и не обманешь судьбу, но в наших силах продлевать сроки…

– Почему бывает «нет сведений»? – проквакал некто со средней парты.

Устин Садко, изготовившийся к высокому слогу, был сбит и немного замешкался, переходя на приземленный.

– «Нет сведений» означает, что человек, может быть, еще и не родился, а как родится – сразу умрет. Или его не найти, он проживает в бедной стране, не имея подчас самого имени – туда не добраться с даймером: например, в заросли Амазонки… в Экваториальную Африку…

– Только Дон и Магдалина, быстроходные суда, – пропели в классе дуэтом.

– Что такое? – не понял Садко.

– Только Дон и Магдалина ходят по морю туда. Это Киплинг, господин лектор. Извините, что мы вас перебили.

– Можно взглянуть на твой даймер? – осведомился Садко у отвечавшего.

– Дома забыл, – пробурчал паренек, словно речь шла о дневнике. Он нюхом чуял, что лектор не любит, когда его перебивают. И оттого нисколечко, совершенно не хотелось показывать ему даймер. Что-нибудь другое – пожалуйста, вплоть до причинных мест. А даймер – нет. Лектор не властен над даймером разумом, но властен, как все мы, дурным и недоброжелательным глазом….

Лектор продолжил:

– Бог с тобой, давайте продолжим. Итак, Направляющий, Центровой, Замыкающий – это Вчера, Сегодня, Завтра. Это Божественная троичность в ее мирском отражении: начало, процесс, завершение. Человек, если вспомнить Булгакова, смертен так же дьявольски внезапно, как и прежде, но при этом он сделался более человеколюбивым – хотел он того или нет. Многим такое не нравится, и приходится не по их вольнолюбивому, а чаще – просто разнузданному нутру. Но это изменится, это поселится в генах – поселился же ужас… Поглядите, какие, благодаря управляемой заботе, появились зазоры, как увеличились промежутки между смертями. Сейчас, например, сию вот секунду, в нашем мире не умирает никто. Потому что ваш погибший товарищ был Замыкающим вашей учительницы. Там кое-что перетряхнулось, в базе данных, и она, непривычная к высоким технологиям, не знала… Теперь, пока она в хосписе, на Земле не умрет ни один человек…

…В хосписах, гуманности ради, даймеры отбирали, но пациенты давно уже вызубрили все назубок и примерно представляли себе очередность… Они вычисляли, кто станет следующим, и, рассаженные по коляскам, привычно слушали маленькие радиоприемники.

Учительницу биологии ожидали давно, и облегченно – прерывисто, правда – вздохнули, когда въехало кресло, заполненное ею, учительницей. Она, напичканная лекарствами, благожелательно и сонно рассылала улыбки налево и направо.

Какая-то раковая больная, из местных заводил, которые всегда объявляются при всяком сообществе, особенно замкнутом, достала блокнот и со значением посмотрела на ветерана, который был глух и смотрел телевизор: показывали старинный парад.

Устин Садко стоял на перекрестке, когда до него, Садко, дотронулся заросший космами, весь битый-перебитый калека с искривленной шеей и костылем; он был, однако, одет в дорогой, но донельзя выпачканный спортивный костюм; через лицо бежала тугая повязка, не скрывавшая, но подчеркивавшая одноглазость. Это был пилигрим, которых за годы повального человеческого братания действительно развелось видимо-невидимо. Такие скитальцы странствовали, разыскивая своих Направляющих и Замыкающих, выступая в качестве одиноких сирот-Центровых, а то и вовсе не поймешь, кто по счету за ними тянулся, и перед ними кто стоял – целые стайки людей, и каждый человек был человекам Направляющим и Замыкающим, а иногда, в приличных кругах, почитался за Центрового. Люди искали, о ком позаботиться, чтобы оберечься чужой неприкосновенностью. Искали, предчувствуя беды и тех, кто позаботился, а то и пекся бы о них непрерывно. Их заносило в пустыни и топи; они проникали в лепрозории Таиланда и Бирмы, высаживались на антарктических берегах.

Этот пилигрим явно нуждался в ком-нибудь, похожем на стряпуху с ушедшими в прошлое пирогами – Капитолину Кузнецову, но был, к сожалению, бесконечно и очевидно одинок.

– Извините, – обратился он к Устину. – Какой у вас номер?

Спросить об этом было столь же естественным делом, как справиться о времени или ближайшем отхожем месте.

Садко пошарил в карманах.

– Мой Бог! – он огорченно взъерошил – встревожил – короткие волосы. – Вообразите – впервые в жизни! Я позабыл даймер дома. Но там стояла довольно крупная цифра. Во всяком случае, с утра.

– Благодарю вас, – печально изогнул голову странник. – Мне показалось, что убойные номера проживают где-то рядом.

– Воспользуйтесь электронной почтой, – бестактно и не подумав предложил ему Садко. – На бесплатной нумерологической бирже. Это в двух шагах отсюда.

Пилигрим вздохнул и, как мог, повел сведенными мускулами искалеченного шейного пояса.

– Ах, ну да. Нет сведений, – спохватился тот, уже репетируя будущие дела. – Извините. Мои соболезнования.

Устину моментально пришло в голову, что довольно странно искать и восстанавливать свою диаду наобум, в большом городе, где на случай, когда нет электронного адреса, существует специальный паспортный архив; сведения там отсутствуют лишь о жителях далеких кишлаков и архипелагов, где некуда сунуть младенческую руку для регистрации, да и носителя руки, не успеешь глазом моргнуть, уже не найти – не спрячут, так сожрут.

Прощаясь, пилигрим едва не шагнул прямо под колеса, но несколько цепких, осьминожьих щупалец из толпы его выдернули. Это смахивало на кадр из фильма ужасов, в котором хватают.

Краснея от возбуждения, Садко заглянул себе под ноги и отразился в мутной осенней луже: бритый ежом, с усиками, ладный и статный, но с укороченными по закону водных и атмосферных перспектив ногами. В руке – кожаный кейс, запертый на три замочка.

Он любил старые песни, спел и сейчас: «Осень, я давно с тобою не был». В луже действительно отражались птицы с облаками, но их заслонял Устин.

Рядом стояла мама с девочкой лет пяти.

– Красный свет, – сказала девочка строго и придержала маму за плащ, тогда как та явно спешила и порывалась идти. – Не забывай, что я твоя Замыкающая.

«Надо же, как бывает затейливо, – подумал Садко. – Мать и дочка – в отношениях последовательности первого порядка».

– Ах, сделай милость, отвяжись, – раздраженно вскинулась женщина, но все же повиновалась.

Зеленый огонь уже горел, и обе пересекли половину проспекта, когда ополоумевший микроавтобус влетел в пешеходную зону и выбил из мамы мозги.

Чтобы не слышать криков девочки, отделавшейся чем-то красным, Садко попятился, развернулся и быстро пошел, сам не зная, куда. Хоть сам он не знал, да ноги ведали: домой. Устин жил неподалеку, в паре кварталов от перекрестка; начался дождь, и ему даже не пришлось раскрывать зонта. Ежик рыжих волос покрылся каплями, которые нанизывались на иголки, но Устин ничего не почувствовал. Зачем-то он вдруг решил сказаться больным и сегодня вообще не выходить из квартиры. Деловой кейс покачивался в руке, как неспокойная совесть.

Устин Садко обитал в старинном доме эпохи, незнакомой с очередностью. Точнее говоря, какая-то очередность – того или иного сорта – существовала всегда и касалась разных сторон человеческого бытия, но редко предавалась огласке.

«Уж лучше бы сразу назвали сроки», – мрачно мечтал Садко в минуты слабости, но это было в стародавние времена и намертво кануло в прошлое. Однако цыганам, которых вокруг и в самом деле не стало видно, такая сила ясновидения оказалась не по зубам, коронованным золотом. Они так и признались, как на духу.

«Им там, небось, несладко без своих таборов, – думал дальше Устин, пока поднимался по лестнице. – Табор там, табор тут, а толку? В таком свободном, крохотном и строго охраняемом государстве не покочуешь».

По его мнению, мировые власти поступили с цыганами достаточно разумно, но слишком сурово. Скорее всего, за ними наблюдают, проводят исследования, гипнотизируют и сами перенимают гипноз.

«Стерилизуют, – докончил он ряд и поежился. – А ну, как те в отместку впаривают нам дезу? Хорошо, что это решили выстроить не у нас. Пустынь и степей хватит на всех, и к тому же накоплен богатейший опыт переселений, хотя при таких успехах естественного долголетия…»

Он вспомнил обновленную базу данных, отпер дверь, вошел в квартиру. Автоответчик уже мигал, и Устину захотелось сменить ему лампочку. Дурацкая старая мода – красный сигнал. «Ах, почему, почему, почему, был светофор зеленый? А потому, потому, потому, что был он в жизнь влюбленный!» Его распирали мелодии – так называемые «старые песни о главном», плюс неотвязная сентиментальность. Был бы зеленый – и тут его лицо перекорежило запавшим в памятное перекрестком.

Хорошо бы заняться аутотренингом. Или повторить тот, специальный, для секретных сотрудников – они называли себя корректорами.

Садко защелкал телефоном карманного проживания, наврал руководству с три короба так, что едва не прихватило по-настоящему, и острое кишечное расстройство уже подступало.

Потом занялся автоответчиком, одновременно поглаживая старинную вещицу-статуэтку: льва, плавно перетекавшего в собачку, миниатюрный памятник жертвам незрелой генетики.

Первое сообщение было с того света: от Марата Приморского-Постинорского:

– Видали, как тряхануло, а? Держитесь там, брат.

– Видал, – машинально молвил Устин. Но сообщение не завершилось, покойник добавил:

– И ящик вруби.

Пискнуло.

Полилось второе сообщение, оно было от Русудан.

– Здравствуйте, Устин – простите, что просто по имени. Надеюсь, вы не в претензии. Меня зовут Русудан, я ваша новая Замыкающая. Нам надо увидеться, перезвоните мне сразу, как только сможете.

Садко, хотя устройство прибора этого не требовало, списал себе номер на бумажку. Совсем рядом. Во всех отношениях рядом.

В новостях, запущенных по совету Марата, повествовали сразу о двух чудовищных землетрясениях: – в Токио и Дели. «Ну да, естественно, – думал Садко. – Однако мы оговаривали масштабы…» Не испытывая желания смотреть на толпу, воющую среди руин, Устин Садко в третий раз за последние несколько часов проверил базу. Она, конечно, трансформировалась, но ненамного. Он по-прежнему находился в конце перечня («Каково, интересно, тем, кто его возглавляет?» – подумал Устин, хотя еще ночью был близок к началу, но это выветривалось, вымывалось, а заодно – о беззаботной маме, которая не удосужилась ознакомиться с показателем даймера, хотя это ничего не меняло – или все же меняло?); среди недавних новорожденных оказалось сравнительно мало индусов и японцев. Его ближайшее окружение изменилось, если не считать сугубо нумерологических перемен. Сменились десятитысячные компоненты. Ах, да, извольте любить и жаловать: у Русудан Монтекян расшифровался Замыкающий: некто по фамилии Копулятов, под именем Роммель и без адреса. Интересно, как же его нашли, через какую запись… Впрочем, все это игрушка для широкой общественности.

Садко набрал записанный номер:

– Здравствуйте, Русудан, – начал он, и голос его внезапно треснул, переломившись надвое. Одна половина была воронья, вторая принадлежала певчему дрозду.