Текст книги "Идет зеленый шум (сборник)"

Часть четвертая. Замыкающий

Роммель Копулятов, Замыкающий Русудан, сумел бы тоже много чего порассказать о палатах интенсивной терапии, где ему часто случалось оказываться.

Случай уничтожения Направляющего, с которым Русудан ознакомила богатого и падкого на без того сладкую, но посыпанную сахаром клубнику Садко, был совершенной правдой, но крайней редкостью – можно сказать, казуистикой. Потому что новые Направляющие при гибели прежнего действительно могли народиться, и даже в огромном количестве, но это случалось не так уж часто. Как правило, Замыкающий, оставшийся без вожака и большого брата, немедленно погибал какой-нибудь смертью, если в дело не вмешивались высшие силы, не позволявшие убийце угаснуть, ибо в нем пока сохранялась надобность. Копулятов знал, что Русудан хотела умереть. Он и сам хотел умереть, они болели одной болезнью, отчего Роммель и оказался в реанимации, где стал очевидцем совсем иной сцены. Какой-то Направляющий, абсолютно бесперспективный – судя по аппарату искусственного дыхания, перебинтованной голове и мрачным, скупым репликам персонала, со всей очевидностью погибал, и его намеревались распороть, чтобы вынуть хорошие органы для других Направляющих, еще могущих выживать и направлять. Так вообразите же: Замыкающий этого фрукта не отходил от него ни на шаг. Он валялся в ногах у врача, целовал халат и бахилы, сулил невероятные по числу нулей деньги, обещал сию секунду оказать сексуальные услуги – что угодно их милости, лишь бы не отключали машину. Но аппарат, не соблазнившись посулами, отключили, и Замыкающий мгновенно скончался от проникающего инфаркта в сочетании с разрывом мозговой аневризмы.

Лежал там еще один, которому повезло иметь депрессивного Замыкающего, так что за ним, Замыкающим-Центровым, носился еще один, следующий в очереди, приговаривая: но ты же ни в чем, ни в чем не виноват, не бери на себя этот грех, он умирает сам по себе; не вздумай чего-нибудь над собой учинить потом, когда… Он не смел договорить, когда именно, у него не поворачивался язык лишний раз напомнить и разбередить рану. Известно, что депрессивные часто казнят и винят себя во всех бедах мира. Но там все кончилось сравнительно удачно. Направляющий находился в сумеречном, почти никаком, сознании – видный литератор, он постоянно шарил руками по одеялу.

– Обирает себя, – шептал Замыкающий, измученный похлеще больного. – Это очень плохой, предсмертный симптом.

Но тот всего-навсего искал свою записную книжку, которую отобрали при поступлении вместе с другими вещами.

Когда Направляющий пошел на поправку, Замыкающему сделалось легче, но ненадолго, и вскорости зазвучала прежняя заунывная шарманка. Он ровным счетом ничего не делал для своего Направляющего, так что законы братства легли на плечи того, кто замыкал Замыкающего, а первый Замыкающий маялся и шатался по больничным коридорам Центровым в отдельном несчастным триумвирате. Еще его донимала зависть к тройкам, где царили совет и любовь.

В тот раз Копулятов выпил уксусную эссенцию и лежал, мучаясь и корчась от внутреннего ожога. Он оплошал: заорал во все горло, глотая жидкость, и многое выплеснулось. К тому же его услышали, стали спасать, и он понял, что сегодня ему снова приказано выжить, пока не умрет Русудан, хотя он сделал много разных попыток. Вообще говоря, это были герои другого романа, умиравшие и воскресавшие из мира в мир, из эпохи в эпоху по прихоти автора; родные сестра и брат, расположенные к инцесту и сохранявшие память, переносились из Адского Ада в Адский Ад к Аде; жертвы тайной кровосмесительной связи в одном благородном восточном семействе, но в итоге все переродившиеся.

Копулятов был тем самым пилигримом-калекой, который остановил Устина Садко на перекрестке, желая будто бы выяснить номер даймера, давным-давно ему известный. Хотелось познакомиться лично с таким препятствием после долгой, очень долгой подготовительной работы – с Устином Садко и прочими, ибо Устин Садко не знал, по его ошибочному мнению, о существовании настоящей базы данных; та же, которой все пользовались и перед которой все трепетали, предназначалась для самоуспокоения и прекраснодушия. А секретная база реальных данных показывала, выведенная на даймеры, что вся их честная компания подбирается к самому верху и быстро приближается к номерам, которые исчисляются не миллионами, а тысячами, сотнями и десятками. Не знал он только того, что фальшивым является именно его даймер, а не пластиковая карта Садко. На сей раз, однако, правда недалеко ушла от действительности, а потому реальный даймер Устина врал больше. Про разницу в даймерах, как правило и за немногими исключениями, знали люди, о которых в сводках не было никаких сведений: они же обычно и выполняли основную истребительную работу. Таким безадресным анонимом являлся и Копулятов. Но теперь он решил, что наступило время проявиться и обозначиться ради плана, ради претворения его в жизнь – или смерть – он давно собирался так поступить.

Озлобленный Копулятов, входивший в многолюдную группу легитимных смертников, зачастую – контрактников, готовился учинить фейерверк. Таких, как он, желающих умереть и противящихся навязанной системе амурного фратерните, а равно алчных и пекущихся о семьях, которые нередко замыкали, сопровождаемые зажиточными и почтенными людьми, набиралось много, хотя были смертники и нелегитимные – все те же безумцы, страдавшие от депрессии. Копулятов принадлежал к числу как первых, так и вторых. Противно и тошно было смотреть, как Замыкающие следят за каждым их депрессивным шагом, нашпиговывают датчиками, прячут ножи и веревки, присматривают за мылом. Сам Копулятов опробовал многое – он, как и его поднадзорная Русудан, вешался, бросался с мостов – один раз даже с железнодорожного, пролегавшего над сушей; ложился на рельсы, и всякий раз понемногу, а то и по-крупному калечился, хотя его постоянно выручали: мешала цыганка, предопределенность по имени Русудан.

Кровосмешение часто приводит к общности многих признаков, в том числе и неблагоприятных для психики. Помимо прочего, Роммель Копулятов любил Русудан не только так, как обычно любят возлюбленных, но и как единомышленницу, родную сестру по крови, сестру по недугу и подругу детства; считал ее умнее и хитрее себя; ловчее – не иначе, в ней сказывалась примесь колдовских кровей. Этой любви не суждено было выжить и принести плоды, они должны были умереть вместе. Храня, как умел, инкогнито, он волочился за ней по пятам – перекореженный, измученный, полный решимости.

Он нарывался на новые неприятности в кабаках, где ему не один раз пробивали голову; наведывался в горячие точки, где потерял глаз; пил суррогаты алкоголя, щупая печень после каждого глотка: безрезультатно. Уподобившись Русудан, он стрелялся, но без тени юмора и достоевской болезненной удали, пока не решил, наконец, что достаточно, что ему давным-давно грозит инвалидное кресло, которое, разумеется, окажется серьезной помехой; что цыганскую правду не переиграть, а потому переключил свое внимание на Садко и его Направляющих. Он уже вплотную подобрался к Русудан и, можно сказать, телепатически водил ее рукой в той самой незадачливой палате, где опорожнялся живой огурец в человеческом облике, который она все-таки состригла с крепкой веточки; теперь он мог на какое-то время забыть о себе.

Итак, в доме Устина Садко пропел звонок. Русудан нежилась в ванне, по всей квартире распространялось благоухание, осенявшее благодатью холостяцкие кислые запахи, неизбежные даже в пристойном и обустроенном жилище откровенно государственного мужа, каким был Устинов де Сад (так он теперь себя изредка величал, когда что-то в нем просыпалось) – вообще, склонный к известному хаосу без женской руки.

– В «Саду утех земных» у Босха, – просвещал он Русудан, – изображен Ад; и Рай у него не лучше при беглом ли взгляде, при вдумчивом…

Садко – казалось бы, успокоенный удаленностью смерти – не побоялся отворить незнакомцу дверь и мгновенно узнал недавнего пилигрима-скитальца, блудного сына, ибо тот, как уже выяснилось, был в силу хронического членовредительства весьма запоминающейся личностью.

– Это вы, – улыбнулся, но не Устин, а Копулятов, которому было бы естественнее держаться робко и приниженно. Он, однако, излучал восторг. – Список (отметим, третий – для наших нужд) в своем пополненном варианте выглядит так:

7654389998. Сведений нет.

7654389999 Тамерлан Извлеченный, Казань, e-mail…

7654390000. Сведений нет.

7654390001. Устин Садко, Санкт-Петербург, e-mail…

7654390002. Русудан Монтекян, Санкт-Петербург, e-mail (-)…

7654390003. Роммель Копулятов, Санкт-Петербург, место выясняется…» Оно и выяснилось теперь!

Все порядковые номера Замыкающий Копулятов протараторил без запинки. Они отпечатались в его сознании не хуже стихотворений Агнии Барто.

– Правильно, это я, – не без надменности согласился Садко. – Вы все еще продолжаете ваши поиски? Но несколько заблудились? Сбились с пути? Запутались в длинных числах? – Он узнал Копулятова еще на перекрестке; и даже знал, его заранее оповестили, что Копулятов явится туда, но Садко не хотел отказываться от небольшой комедии положений с возмущением, изумлением и кульминационным признанием-разоблачением, за которым отверзнется рог изобилия, сдобренный неподдельной радостью и новой комедией, на сей раз с переодеваниями и масками. Потом придет время других, невиданных и неслыханных драм и комедий, поскольку долгожительство требует изощренных развлечений.

– Я их заканчиваю, милейший! – и костыль доверчивого Копулятова шагнул в дверной проем так далеко, что мог и убить замешкавшегося Садко; в этом была и еще одна доля истины, благо костыль был обогащен выкидными лезвиями и шипами. В охоте на людей, возглавляющих ненавистную очередь, Роммель Копулятов нередко оказывался незаменимым орудием, когда выступал в роли профессионального сократителя лишнего и просто неугодного населения по заказам, поступавшим на дряхлый пейджер. Следом в прихожую плоскоступила ортопедическая ступня.

Хозяин быстро посторонился, улавливая нюхом, как постепенно к банному аромату по-банному же, будто березовый лист, низменно липнет запах упорных и нечистоплотных путешествий.

– Вот как? – осторожно молвил Садко. – Мне приятно, что вы сочли нужным разделить эту радость со мной… – Он делал вид, что не понимает личности Копулятова, не находит повода к радости.

– Да ведь это я – Роммель Копулятов, – закричал гость, не стесняясь.

Русудан вышла из ванной, обернутая махровым полотенцем с драконами и иероглифами.

Вместо ответа прибывший, при виде ее, крикнул:

– Русудан! Вы – Русудан? Я Копулятов, я замыкаю Русудан Монтекян, я замыкаю вас накоротко, дорогая!

Делая вид, что тоже видит Копулятова впервые в жизни – и создавая талантливую иллюзию воссоединившегося дуэта, – Русудан недоверчиво склонила голову на плечо и обратилась к Садко:

– Дорогой – проверь, пожалуйста, нашу любезную базу. Должно быть, была новая перетасовка.

Устин послушно пошел и проверил: да, Копулятов, да Роммель. Не все, но кое-что утвердилось на своих законных местах. Появился или был? – глупый вопрос, усмехнулся про себя Устин, задаваясь мыслями о недавно не то что предложенном, но буквально навязанном браке. Был и проявился. Все говорило за то, что курочка, идущая за первОй, и петушок, хромающий за второй, вынашивают какие-то собственные планы. Об их свойствах он, как нарочно, уже давным-давно догадался.

Русудан широко улыбнулась:

– Но как вы меня нашли? Ведь я еще не заявляла об этом адресе! Я не дома!

– Я видел вас, видел, – бормотал Копулятов, порываясь обнять Направляющую, подмигнуть ей, однако и костыль, и ботинок, и ее застенчивое, неловкое сопротивление не позволяли ему осуществить задуманное. – Я вышел на прежний адрес, – зашептал Замыкающий. – Я увидел тебя (Копулятов нечаянно сбился на обычное между ними, но понятное, впрочем, при радостной встрече, «ты»), да вот, увечный, не поспел, и ты укатила; я потратился на машину и следовал за тобой, а после долго, долго бродил вокруг этого, не побоюсь выразиться, особняка, этого дворца, не веря в удачу… Я буду хранить и беречь тебя…

– Хранить нас, – Русудан отступила и приникла к Устину Садко. – Мы без пяти минут муж и жена и умрем в одно мгновение…

– Это песня такая была, про пять минут – мол, очень много, – подхватил Роммель. – Да-да, разумеется, вы умрете одновременно. Муж и жена – одна сатана.

Говоря, он поневоле бледнел, и ничего не мог с этим поделать, надеясь лишь на корочку грязи, под которой не видно обескровленных губ и щек.

Садко поцокал языком.

– А кто же охраняет вас, почтеннейший страж? Судя по вашему виду, это не слишком обязательный человек, и вдобавок довольно бесстрашный… Иметь вас Направляющим – это, согласитесь, при состоянии ваших органов и, вероятно, общего здоровья…

Повисло молчание – доверчивая и выжидающая тишина, возросшая из крохотной паузы.

Садко заметил, что Русудан взирает на Копулятова с нескрываемым состраданием. Лицо копулятово было испещрено пороховыми оспинами, шея искривлена. На секунду он представил, что их с Копулятовым номера поменялись местами – о, тогда бы можно было с уверенностью заявить, что пилигрим уже перенесся в Рай, напоминавший Садко мусульманский – отчасти, из-за специфики хобби Замыкающего Русудан. Тевистер, Маус и прочие в швейцарском кафе, поезда под откосами, воспарившие шапито… взрывоопасные пояса, заложники…

– Где вы остановились? – сухо спросил Садко, прикидываясь не очень довольным.

Замыкающий не без труда – мешал костыль – развел руками.

– Где укажет Фортуна, – он обнажил в улыбке гнилые зубы.

– Что же – Фортуна покамест указывает вам остановиться у нас, – изрек Устин не без насмешливой вальяжности. – Мы располагаем достаточной площадью, но сначала вам просто необходимо привести себя в порядок и принять ванну. Я лично проверю вас – не лезь, Русудан, лучше принеси мне резиновые перчатки – на предмет паразитов…

– Да не липнут они ко мне, – усмехнулся Копулятов. – Не имеют высочайшего позволения присосаться и выпить до смерти… Однако я не откажусь от ванны.

Смех его был униженным и затравленным, но Садко подумал, что для депрессивного человека, мечтающего свести счеты с жизнью, гость чересчур весел, а значит, не требует и особого надзора. Или все-таки требует, благо не весел, но возбужден? Нет, он дождется бракосочетания – затем и пришел.

Замыкающий словно прочел его мысли:

– Не рассчитывайте, любезный, причислять меня к опасным душевнобольным. Я не опасен и никого не трону, у меня начинается субманиакальное состояние. Оно уже вытеснило то депрессивное, о котором вы так справедливо и промыслительно забеспокоились, и скоро перейдет в настоящую манию – месяца на четыре я сделаюсь веселым, неугомонным чудаком без вычурных фантазий убить себя и впереди стоящих. Я делаюсь, друг мой, сущим клоуном и скоморохом. Да я уже забавен.

Соскребая с себя возмутительные обноски, да стуча костылем, Копулятов проследовал в ванную. Он не стал запираться и нисколько не возражал, когда Устин Садко остановился на пороге и принялся раздувать ноздри, болезненно чувствуя, как неземное благоухание, оставленное Русудан, перемешивается с омерзительными болотно-клизменными миазмами. Ничего не поделать, он сам виноват. За спектакли надо расплачиваться, приобретая дорогие билеты в партер, первый ряд, если не в царскую ложу. Подоспела и Русудан, держа в руках мохнатые полотенца на выбор, несколько штук, но Садко простертой рукой преградил ей путь.

– Остановись. Не надо. Это зрелище не для твоих глаз.

А из ванны тем временем запели нечто долгое, бурлацкое, походное, перемежаемое междометиями – в равной пропорции горестными и оптимистичными.

Устин Садко, покинув Копулятова и Русудан, чтобы те побеседовали о самом сокровенном, что только оставалось в мире, о Замыкании и Направлении, достал персональный даймер и крякнул. Список очередников, стоявших перед ним, вновь сократился; опять обозначился Маршак, вычеркнутый ошибочно – бывает, зато исчез ненадолго вернувшийся Абу Хассан Авад эль Саид Хисин – та же, но скорректированная, история. Появление Копулятова не сулило ему, Садко, ничего доброго. Все правильно. Он вышел в гостиную и увидел, как эти двое воркуют. Ему показалось даже, что Русудан быстро отдернула руку от обожженной порохом щеки Копулятова, как будто намеревалась ее погладить… смышленая Русудан быстро нашлась и насильно притянула к себе застонавшего Роммеля:

– Защитничек мой! – пропела она, выпячивая губы. Копулятов кривлялся и бился под ее локтем, юмористически вращая единственным оком. – И твой! – капризно напомнила она Устину. – Увечный, траченный, дальние дороги, казенные дома…

Садко показалось, что он застал их врасплох, но голубочки быстро овладели собой. Копулятов, совершенно не стесняясь Устина, кое-как положил голову на плечо Русудан, утвердился, заурчал и замурлыкал.

Жених же прошелся по комнате, отведенной под Копулятова, и отметил, что порядка в ней не прибавилось – напротив. Лишь в одном углу, поближе к тахте, была гармония, но она там не поселилась – она заблудилась среди технических причиндалов, которые всегда бывали аккуратно разложены, начищены и смазаны. Многочисленные попытки покончить с собой наполовину превратили Копулятова в механизм, и вот он все вынул, вывинтил, выдернул и приготовил к завтрашнему обыденному употреблению.

– Это здорово, что вы женитесь, – похвалил Копулятов. – Вы позволите мне остаться при вас и прислуживать? Разные мелкие домашние работы… плюс художественная резьба по дереву, чеканка, попытки живописи и стихосложения…

– Пусть молодая рассудит, – отозвался Устин. – Желание невесты – закон.

– Ты быстро согласился, мой милый, – заметила Русудан.

– На что? На твоего Замыкающего?

– Нет. На свадьбу вообще. Я сказала, практически приказала, и ты сразу ответил согласием…

– Потому что вот, – Устин, тоже не стесняясь Копулятова, – приблизился с другой стороны и чмокнул Русудан в висок, еще недавно подставлявшийся под неизбежную, казалось бы, пулю.

– С первого взгляда! – Копулятов неуклюже всплеснул изувеченными руками. – С первого звука! Такая редкость в наши прагматические дни… Я попрошу вас покинуть меня ненадолго, меня замкнут до готовности мои маленькие друзья, мои детали, – он обвел жестом технические приспособления.

– Абу Хассан испарился, – подмигнул Садко Роммелю.

– Серьезно? – нахмурился Копулятов. – Какое счастье, что я не в депрессии, а в мании.

– Чем дальше, тем ближе к могиле наш путь, – пропела Русудан. – По этому случаю я заварю настоящий арабский кофе. Я, дорогой, уже освоилась у тебя в кухне, и все получится замечательно.

– Список, конечно, пополнился новорожденными, да анонимами? – Копулятов полез в карман, вынул даймер. – Ну да! Чем ближе, любезная Русудан, тем все дальше и дальше от могилы… До того далеко, что я, как замыкающий, имею право временно успокоиться и заняться самосборкой. Самоделкин – вот как меня положено называть.

Русудан, шелестя халатом, отправилась варить кофе.

Хозяин-жених остался.

– Давно вы знакомы? – спросил он у Роммеля. Он знал ответ, но желал насладиться всеми нюансами хитрющей любви, находящей себе малейшие лазейки.

Тот удивленно вскинул глаза:

– С кем, извините?

– Вот с ней, – Садко кивнул в направлении кухни.

Копулятов негодующе запыхтел:

– Вы подозреваете меня в кознях! Повторяю, не далее, чем…

– Ну, не утруждайте себя, пусть будет так.

Устин вышел вон, а Копулятов, полупритворно стеная, стал подниматься с тахты, временно вверяя свою судьбу костылю.

Часть пятая. Триумвират

Роммель Копулятов и Русудан Монтекян познакомились едва ли не во младенчестве. Их родители были соседями, их коляски парковались на одной лестничной клетке.

Дети росли, благодаря чему постепенно становилось понятно, что их семьи объединяет нечто большое, чем соседство. Они, эти двое, становились все больше похожими друг на друга. И начались ссоры; поползли зловещие слухи о том, что мама Копулятова попросту притворялась, удерживая подушку при помощи бандажа под платьем, а настоящей мамой была мама Русудан, чей муж, человек недалекий, лишь радовался жениной полноте, ибо любил женщин полных и не задумывался, чем же вызвана сия неожиданная объемистость: хорошо, хорошо кушаешь! – говорил он, когда вываливал на обеденный стол продукты из магазина, которым сначала заведовал, а в дальнейшем – единолично владел.

Мамы легли на больничные койки одновременно: одна – в акушерство, рожать Роммеля Копулятова от недалекого, но пространственно близкого, магазинщика; другая – в инфекционное отделение, рожать подушку, откуда вернулась до того похудевшей, что муж всплеснул руками и закачался, близкий к обмороку. Он решил, что понос уничтожил все его гастрономические старания. Он горевал и убивался: «Люди скажут, что я торгую дерьмом».

Однако слухи поползли – во-первых, по причине уже несомненного сходства двух новорожденных; во-вторых, из-за явного совпадения депрессивных идей, которые и Роммель, и Русудан переняли от Копулятова-папы, который копулировал с соседями, чтобы избавиться от хронической и клинической тоски. У него было психическое расстройство, передавшееся обоим – да и многим другим, не поминаемым здесь.

Еще в песочнице Роммель и Русудан постановили быть верными друг дружке всю недолгую жизнь и умереть одновременно. К этому времени даймеры успели войти в обиход, и цифры сильно мешали их планам – точнее, надеждам, обращая их в безнадежность. Им было неприятно постоянно знать, как далеко до могилы. Любовь и непоколебимая решимость дойти-таки до конца, лишь усилились и разожглись. Созрев достаточно, влюбленные стали искать путей обойти проклятые цифры. Их разделяло несколько человек.

Вот позднейшая картина из полуночных и сновидческих: поломался светофор. Копулятов стоит у перехода и упорно бьет белой тростью, но машины все мчатся и мчатся, и прохожие умиляются уличному метроному, хотя час неурочный. Может, кто-то Направляющего ищет, из шишек? – обмирают некоторые, хотя никого из прохожих никакие шишки не направляли. Вообще, братство выражалось в более узких кругах; в основной же массе оно увеличилось, но не успело пропитать сознание.

Даже не картина, а зарисовка, секундный срез бытия, но и его хватало, чтобы достаточно показательно отобразить абсурд.

Первое, на что они наткнулись, объединившись после длинной взлетной полосы кровавых неудач, была неформальная секта смертников, которая, однако, оказалась не такой уж неформальной, а просто законспирированной анонимной сетью, призванной прореживать земное население за счет истребления своих персональных Направляющих.

– Копылятов, – дразнился теперь Садко, заслышав знакомый стук.

Пора.

…Венчание было запланировано на один из ближайших дней.

– Согласись, – обратился Садко к Русудан накануне со всем смирением, какое мог себе позволить и на какое был способен. – Само существование номеров указывает на высший промысел. Но мы с тобой – различного вероисповедания, и ты, как жена мне, обязана…

– Я перейду в твою веру, любимый, – Русудан Монтекян не дала ему договорить. Она еще спела: – «Будет все, как ты захочешь…», с восточным, но вокальным вилянием бедрами на звуке «о».

– А я перейду в твою, – вмешался Копулятов, навинчивая на себя всевозможные устройства. Он ловко орудовал гаечным ключом, иногда – разводным, а случалось – и вантузом.

Устин Садко приблизился к потайному сейфу, пошарил там, достал подушечку, напоминавшую пушистый коробок: внутри, в узеньких гнездах, сидели обручальные кольца.

Он передал коробочку Копулятову: Сюрприз!

И за одним сюрпризом последовал новый, но уже выраженный словесно:

– Вы – самые близкие и дорогие для меня люди, вы Ромео и Джульетта, а тем их история, длившаяся-то от силы шесть-семь дней, померещилась вечностью. Я испытывал вас на прочность. Свадьба состоится, любезная Русудан, но не наша. Вы, Роммель – вот истинно достойный избранник. Проверка доказала мне, что я не ошибся и ныне могу позволить себе насладиться торжеством, созерцая соединение любящих сердец.

Садко прижал к себе одной лапой оторопевшую Русудан, другой – онемевшего Копулятова.

– Неужели вы думали, сладчайшая Русудан, что я воспользуюсь и разобью два любящих сердца? Уже давно, как ваша пара угодила в поле моего зрения… Я не верхушка, но близок к ней…

Чего никак не ожидала Русудан Монтекян, так это того, что Садко уступит ее сопернику – не из той породы людей. В таком мероприятии, как свадьба, террористы нуждались не только для значительного скопления народа, но и по взаимной любви – не к Садко, разумеется, хотя основную страсть не затмишь никакой любовью – а иногда не затмишь и идею; когда же первое сочетается со вторым… тогда и с Устином обручишься ради массовости акции… Что, собственно говоря, до сих пор и происходило.

Но со своим благородством Устин Садко вышел на целый корпус вперед.

Копулятов молчал.

– Мы в чем-то состязаемся? – мрачно и недоверчиво процедила Русудан.

– Я не слепой, – улыбнулся Устин. – Но разрешите спросить у вас – почему вы до сих пор не состоите в браке при таком давнем и преданном чувстве? Милая Русудан – сколько раз я имел возможность исподтишка наблюдать, как вы, в минуты моего мнимого отсутствия, в минуты уединения гладили Копулятова, приговаривая: «Бедный, бедный…»

– Мы не могли, мы из секты самоубийц, – угрюмо ответил Замыкающий. – Мы уничтожали Направляющих, на нас завершится целая ветвь виноградной лозы… Вы проверьте по даймеру. Кто-то же должен истреблять это принудительное братание.

– Ну, вы перегибаете палку, – пожал плечами Садко. – Вы романтики. Вы заражены фанатизмом свободы и сеете бездумную смерть, как любые революционеры. А посему – вот вам главный свадебный подарок от думающих мальтузианцев. Вы не пожнете посеянного. У вас фальшивые даймеры. Цыганская очередность соответствует истине, но люди бывают и ближе, и дальше от смерти, чем видно из базы данных – нашими закулисными стараниями. За первыми десятками, как правило, образуется анонимная зона, где обитают лица, о которых нет сведений – чаще всего, это исполнители-ликвидаторы. Вокруг же этих десяток – зона отчуждения. У соседей, близких к десяткам, возникает боязнь на такой же манер угодить под направленный взрыв или обрушиться вместе с родным пристанищем, но тут свершается чудо: отдаленное землетрясение или повальный мор, чума, цунами, так что сроки отодвигаются и занимают положенное им место. А в это время гибнут настоящие обреченные, чьи номера внезапно перемещаются в начало списка так, что те не успевают спохватиться; все это немедленно обрастает длинными перечнями безадресных и неустановленных очередников. Вы знаете, что вся ваша братия камикадзе и бандитов наделяется фальшивыми даймерами? Извольте получить настоящие. Мне скучно, бес… Я выбрал двух кроликов, чтобы развлечься. Вам тяжко? Я дарую вам долгую, если не вечную, совместную жизнь – держите.

Он вынул и вручил им заранее приготовленные пластиковые карточки – подлинные даймеры жениха и невесты. В них не было Садко, или же сам он обосновался в каком-то новом далеком местечке, под новым именем. Зато в них значились они, в одной упряжке, под убийственно астрономическими номерами.

– Но мы хотели добраться до вас, чтобы покончить с собой! – в отчаянии крикнул инвалид. – Нам омерзительная ваша сладкая вечность с планомерным истреблением лишних! В конце концов, мы оба больны…

– …Что мне особенно приятно, – подхватил Садко. – Разве не простительно для человека, которого намеревались убить? Не стоит сокрушаться – мы делаем общее дело. У меня есть записи, я дам их вам прослушать.

Копулятов выдернул, наконец, свою руку из пальцев Садко.

– Богооставленность – она как фантомная боль, – пробормотал он скорбно. – Бога нет. Где культя? Это наше Я. А дальше? Не веточка от лозы, а культя. Хочется по старой памяти пошевелить, почесать – и нечего. Конечно, мы давно и на долгом протяжении уничтожали своих Замыкающих, чтобы не путались под ногами. До неизвестных номеров, и всякий раз приходилось по новой, вечно кто-то лез с паровыми котлетами… Депрессия – не болезнь, это положительная мутация! – крикнул он в пустоту. – Убивайтесь!

Устин опустился в кресло.

– Наверное, наступает новая эра – самопожертвования, эра Духа. Не понимаю вашего огорчения, – признался он. – Вероятно, по причине моего абсолютного здоровья. Что с вами? Мы трудимся на глобальное благо… Я не верхушка, но я причастен… пока не построены звездолеты, пока не придумана транспортация в иномирные регионы, пригодные для заселения… Многое уже делается! Существует второй протокол. О целевом сокращении населения без войн и конфликтов. Управляемые стихийные бедствия возможны давно… плюс ваши секты, которые мы финансируем через десятые руки… всегда найдутся новые вирусы, озоновые дыры.. Мы думаем притянуть один небольшой астероид лет через семьдесят…

– Язопов язык переместился из кухонь и зачитанных книг в масс-медиа, где превратился в изжопов и теперь их вылизывает… – проскрежетал Роммель.

Устин оставил его слова без внимания:

– Присоединяйтесь! Не желаете? Итак, резюмируем: злодей дарует жизнь двум безумцам, кто ищет на пару, спасая друг друга до времени, до поры, гибели в мире фальшивой любви… Ромео и Джульетта знали друг друга от силы неделю – и умерли. А вы были знакомы всю жизнь – и будете жить долго, очень долго. Я правильно формулирую? Нет повести печальнее на свете? – Он начал напевать нечто собственного изобретения пополам с плагиатом: – Прозелитизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно… – Он ощупал крестильный крестик, сверкнувший из выреза купального халата. С издевкой добавил: – Между прочим, даймер это еще и нестойкая двойная молекула, если потрудиться заглянуть в словарь. В этом что-то есть… и мы укрепим эту связь…. Очередность невозможно фальсифицировать, нужно всего-навсего выдать неправильные даймеры. Спланированные стихийные бедствия плюс бригады убийц из фанатиков и суицидников вроде вас, и просто отребья; о них нет сведений в списках, с которыми каждый может ознакомиться в компьютерных базах. Людям же любопытно, даймера недостаточно… Базы нужны. Мирянам выдают правильные, правдивые даймеры…

Он утопил клавишу, словно живую, окунув головой в электрическую ванну, и потекла запись…

«…активно ведутся работы по закреплению гена долгожительства… Планируется ряд крупных, атомных, катастроф, но тот или иной дуэт или триумвират, если того пожелать, сохраняется… Почему? Есть наработки и по проклятьям… Мы обещаем жизнь не вечную, но долгую, хотя как посмотреть, наука движется… у цыган же развязываются языки, когда их принимаются пилить изнутри гитарной струной – эх, пой гитарная струна, знаете? Старая штука, глотаешь кусочек сала на струне и ждешь, пока выйдет, потом пилишь… Полное искажение мироустройства. Но не так ли бывало всегда? Любовь и братство декларировались вечно… Все равно заботы и братства стало больше. Меньше зла. Незнакомец, в которого ты метишь камнем, может замыкать твое персональное потомство».