Текст книги "Идет зеленый шум (сборник)"

Часть третья. Центровая

Шорох пленки, знакомый голос.

– Вам приходилось встречать людей, попавших, казалось бы, в безвыходную ситуацию? Из числа Направляющих? Они звонили вам, а вы молчали в бешенстве, ибо не могли им помочь. Страдали не только за себя, но и за них: теперь почувствовали, как обновляется, оживает полумертвая мораль? На девять десятых мертвая? Однако потом все как-то устраивалось само собой. Согласны?

Гул. Выкрики: «По десять раз на дню! Из-за любого прыща на жопе!»

(С усмешкой): – Ну, это дело житейское. Оно не в счет. Вы – Направляющий? Вы должны отправиться лично, высосать прыщ, смочить ранку собачьей слюной, где сто лекарств… И все это оплатить, когда Замыкающий недоступен – допустим, он в Арктике или Парагвае…

(Уже серьезно): – Я говорю о другом. У нас появились кое-какие наработки по судьбе. Самые мизерные, но руководство проектом уже занимается предварительными испытаниями…

Голос со стороны:

– Научимся проклинать?

– И до чего же у вас мозги набекрень. Но почему – не благословлять?

Пристыженная тишина. Шорох. Шаги.

– Цыганские лидеры оказались сговорчивее старух. Для черной работы мы уже научились делать клонов с линиями жизни, постепенно сокращая реальное население и создавая видимость полноты. Известно, что клоны тупы, живут недолго – считанные дни, и у них вовсе нет линий: ни судьбы, ни жизни. Теперь у клонов будут хоть и короткие, но все-таки линии, а значит – и номера. Самые малые. Жить эти клоны будут от силы два-три дня… Но это уже арифметические тонкости. Мы не будем полагаться на клонов и не позволим людям жить вечно. Это противно Богу. И еще: мы нашли очень удачную точку отсчета для нумерации. Этого умиравшего за секунду до кончины взяли за эталон, мумифицировали, выставили для экскурсионного обозрения во всемирном музее метрологии. Теперь мы высечем его в камне, выпустим игрушки – на что он вовсе не рассчитывал, и о чем он никогда не узнает.

Сочувственный смех.

– Сегодня, благо численность населения нормализуется не так быстро, как нам хотелось бы, мы побеседуем подробно о зондеркомандах для анонимной нумерации – до появления достаточного количества клонов-смертников. Зондеркоманды подстегиваются личными интересами. Это депрессивные больные, мечтающие совершить самоубийство; религиозные фанатики-мусульмане, патологические индивиды, садисты, серийные маньяки – короче все, что мы имели прежде… Теракты, направленные землетрясения и тайфуны-цунами – все это останется в нашем распоряжении…

Шорох.

Кто-то, из последних рядов:

– С психическими депрессивными пациентами работать крайне тяжело. Они изворотливы. Они готовы на все, лишь бы покончить с собой… Они расстраивают нервы Направляющим и Замыкающим…

– Я же работаю. Направляющим наплевать и направлять. А Замыкающим – замыкать и доверять провидению. Все зависит от номера. Если номер большой, то хитрецу не помогут никакие уловки, будь он нытик или маньяк… Вы давайте, задавайте вопросы, время ограничено.

Шорох (не только пленки).

Выкрик:

– Что толку беречь Направляющих, если номер велик, и смерть далека?

– Отвечаю дорогому коллеге: шкатулку с фантами могут перетряхнуть.

– Тем более – в чем же тогда наша сила?

– В том, чтобы оттянуть момент в надежде на новое сотрясение. Люди стали жить очень долго и счастливо. Кончина пары человек, что в двух шагах от вас – уже не такая беда. Система здравоохранения и жизнеобеспечения, выросшая из так называемой «managed care», «управляемой заботы», достаточно эффективна и способна сколь угодно долго поддерживать жизнь в безмозглом Направляющем теле. Между прочим, изменилась обстановка в местах лишения свободы. Туда проникают списки очередников, и многие пекутся о ближних, как о братьях. С воли поступает «грев», «дачки», никаких петушатников… При малейшем недомогании – немедленно в лазарет. Как видите, система срабатывает даже в пенитенциарных учреждениях. Она проникла туда, и там сильно снизился накал страстей. Отменили «прописку». Не убивают даже почти никого…

Пауза.

– Конечно, остается много нерешенных проблем. Это трагедия, когда Направляющий хочет покончить с собой.. Когда Замыкающий или Центровой суицидники – тоже плохо. Они могут убить Направляющего…

Было ясно, что лектор обращается к стажеру-слушателю, уже задавшему вопрос на эту тему, и нехотя подтверждая обоснованность опасений.

– Остается утешиться, – отшутился оратор, – что Направляющего все равно караулила скорая смерть от несчастного случая, ему достался несчастливый номер. За считанные мгновения – судьба. Но продолжим. Как я умел отметить, все мы – Направляющие, Замыкающие и Центровые в едином лице. Но есть у нас и четвертая ипостась: мы – Закулисники. Мы управляем ходом вещей. Очередность неизменна. Сроки продлеваются без обмана. Население сокращается направленными стихийными бедствиями и спецбригадами. Есть и одиночки-энтузиасты, которые не хотят такой жизни из молодого мятежного сумасбродства. Протестное население из той породы, что голосует «против всех» на любых выборах. Нередко это анонимы, «сведений – якобы – нет». Их прибирают к рукам. Плюс естественная убыль: основная масса здорового человечества сохраняется и сближается. Да, Закулисники используют самоубийц, чей срок приближается, и те забирают с собой тысячу человек, устраивая взрывы и другие диверсии. Фанатикам обещают рай. Создаются особые отряды депрессивных, их чувства всячески усугубляются и разжигаются, однако досрочные суициды принципиально невозможны. Ибо Замыкающий не погибает раньше Направляющего, таков закон. Но и Направляющий не может убить Замыкающего, если не подошел срок последнего и не вмешалась судьба. И, наконец, самое главное.

Последняя пауза.

– У Закулисной Верхушки – фальшивые даймеры, они рядятся в разные личины… У меня было много имен… Кроме них, фальшивыми даймерами снабжаются….»

– Вы – цыганка? – полуутвердительно осведомился Садко, поднося Русудан зажигалку.

– Молдаванка, – подпела она и затянулась с такой истребительной силой, что сигарета выгорела на добрую треть. – Не без того. А это настолько заметно? – она прищурилась, как и положено щуриться по-цыгански: недобро и лукаво. Сверкнула фикса.

Устин Садко будто бы нервно пробежался рукой по взопревшему ежику. «Она издевается, – решил он сразу. – Зачем? Впрочем, догадаться нетрудно».

Потому что цветастый платок, из-под которого выбивалась прядь воронова крыла с тончайшей проседью и алой розой – грива – никоим образом не сообщал об ином происхождении. Приталенный жакет; правда, строгая, без аляповатых дачных цветов, деловая юбка. В нижней своей части – настоящая бизнес-леди из феминисток. Увесистые, наверняка фальшивого золота браслеты. Серьги колечками лука, смуглое лицо, прокуренный жемчуг зубов. А кроме того… но – молчок.

– У вас плохой Замыкающий, – наябедничал Садко. – Вы курите с каким-то остервенением, как будто перед казнью, а он совершенно не печется о вашем здоровье.

Им принесли экологически чистую пищу; официант неодобрительно повел носом, вдыхая табачный дым. В отличие от недосягаемых Замыкающих, он неусыпно и заинтересованно пекся о здоровье посетителей.

– Настойчивая забота о Направляющем способна превратиться в пытку, – Русудан взяла лист салата и обмакнула в белый, пресноватый соус, где заливались краской стыда ломтики редиски. – У меня был один Направляющий, он находился на ИВЛ. Вы знаете, что это такое?

Устин с убедительным отрицанием покачал головой.

– Искусственная вентиляция легких. У него была тяжелая травма черепа, – объяснила Русудан. – Мозг уже умер, зато выжило все остальное. Душа еще пряталась по каким-то закоулкам, цеплялась за сосудистые сплетения… Может быть, в мозговых оболочках, может – в сердечной. И я, как сестра человеку брат, ежедневно приходила к нему в палату, приносила продукты, которые он, конечно, съесть не мог, но регулярно выносила из-под него переполненное судно, оживляла наложением рук…

– И это умеете?

– Нет. Но пробовала. А Направляющий лежал себе колодой, с идеальными сердцем и легкими. Я следила, чтобы у него не образовывались пролежни. Стоило мне зевнуть, как они появлялись, глубокие, и перевязочная сестра доверяла мне выстригать целые гнойные гроздья. Брила щетину, подмывала, разговаривала с ним – считается, что это помогает, растормаживает. Словно общий массаж. А мне не помогал никто, мой Замыкающий жил в очень, очень далеком месте.

– Но вы знакомы с ним?

Русудан вытаращила глаза:

– Тсс!.. Конечно, знакома. Но тебе не скажу ни черта. Ясно? – Глаза снова сделались нарочитыми щелочками, голос помягчел, Русудан продолжала: – Потом мне осточертело это занятие, и я, когда поблизости никого не было, на пять минут отключила аппарат.

– Вы убили Направляющего? брата? – задохнулся Садко. Еще немного, и он заслонился бы от Замыкающей салфеткой. Голос у него провалился, как проваливается ступня в подмерзшую поверху апрельскую лужу.

– Ну и что? У меня, как видите, появился новый. Номера поменялись. Так иногда бывает, овчинка стоила выделки. Волков бояться – не бывать на волчьей охоте… выбираешь между собакой и волком… волей и псарней…

Подошли служители кафе и вежливо попросили курить снаружи, на крылечке. А если посетители числятся в списках поперед них, служителей, то их нижайше, от всей души, заклинают не отравляться и там.

– Вы прочитайте, что там написано на пачках, мелкими буковками, – всерьез советовал главный распорядитель досуга.

– Нет-нет, мы ваши Замыкающие, – успокоила их Русудан полушутя-полусерьезно., как будто могла это знать и так, без даймера, с его пляшущими под спутниковые сигналы цифрами. Но все же достала его: такие даймеры, инкрустированные мелкими драгоценными металлами и камнями, приобретались состоятельными людьми, не почитавшими внезапной перемены мест и не имевшими обыкновения кочевать. – Я ведь все-таки немного цыганка, – улыбнулась она. – Я рассмотрела ваши ладони – безупречно чистые, и это донельзя приятно.

Служители почтительно поклонились и отошли, разгоняя дым сердитыми салфетками.

– Вам бы тоже неплохо бросить курить, господин Направляющий, – подмигнула Садко Русудан. – Вы позволите мне ознакомиться с вашей медкартой? Спокойствия ради, Садко: сидит и садит одну за другой!

– Вы убили Направляющего, – тот, могло показаться непосвященному, все никак не приходил в себя. – И просите меня бросить курить?

– Да. И что? – Русудан подалась вперед, заодно подавая, как новое блюдо, глубокий, богатый содержанием, вырез. Тихон отпил джина, сильно разбавленного тоником. – И что? Вероятность скорой гибели моего Направляющего была весьма невысока. Законы с моралью, однако, требовали от меня прирасти к нему чем-то вроде питательно-выделительной трубки. Да, номеров оставалось мало. Но вот же их стало до чертиков, черти же и возьми! Всего за одну ночь. Тысячи и сотни тысяч удачных рождений. Загнись он – мне что: сидеть и дожидаться молнии с неба? – Она, сообразив, что выразилась невпопад и чуть не проговорилась, прикусила язык. – По мне, так я сделала доброе дело; теперь он направляет и замыкает кого-то еще, но не здесь и не сейчас. Я снова спрашиваю: как насчет вашей медкарты, мой обожаемый Устин? Мне нужно все о тебе знать. Я даже хочу этого… Тебя обожать – моя святая обязанность…

– И мне о тебе не мешало бы кое-что выведать, – выдавил из себя Садко. – Почему тебя… – Он не договорил.

Русудан все поняла. Похоже, она читала в мыслях, а это уже никуда не годилось.

– Я не чистокровная цыганка, – сказала Русудан и потянулась за новой сигаретой, но не взяла. – Много чего примешалось. Я никогда не жила в таборе. Это раз. У меня в Замыкающих есть особые – правда, довольно отдаленные, заступники и покровители – это два. Я не обучена карточному гаданию. А из цыганских песен знаю только одну… и спою тебе, если ты захочешь. А мне сдается – сплошными тузами из рукава – что ты этого захочешь. Я угадала?…

– Значит, ты все-таки немного умеешь гадать, – Устин Садко, в полной мере отдавшись предыдущей фамилии, размякал в чужих, ловких и сильных пальцах, привычных к лепке, приученных обжигать сырую глину, и до того осмелел и сомлел, что погрозил ей пальцем. – Хочешь, я расскажу тебе одну нашумевшую историю про убиенного Направляющего?

– Именно такие истории меня, как ты уже понял, занимают давно и мучительно, – Темная краска из глаз Русудан перетекала в светлые омуты, где сладко плавали расписные челны Садко, украшенные пиратскими флагами.

Вокруг чудодейственно холодало, но оба не замечали такой чепухи.

– Его тоже убил Замыкающий, – доверительно сообщил Пластинов, поскольку еще не привык быть Устином Садко и сбивался на прошлые интересы, забывая, что в нынешний момент они неуместны и наводят на подозрения. Его притворный ужас по поводу самого факта уничтожения Направляющего испарился бесследно. – Дело было в Америке, штата не помню. Направляющего посадили на электрический стул. А Замыкающий включил рубильник. Тот, кому полагалось пустить ток, был его Замыкающим. Дилемма ясна? И он замкнул контакт. Потом вооружился автоматическим оружием и положил во дворе целую кучу служителей правопорядка – Направляющих, Замыкающих, Центровых… пока его не уложил специальный снайпер. Чей-то Направляющий. Тянет на стихийное бедствие узкопоместного значения. Разве не так?

Воротясь домой, Устин Садко, едва помог Замыкающей сбросить – платок? нет, всего-навсего заурядный плащ, метнулся к дисплею, делая вид, что ему не терпится ознакомиться с последними сводками. Он и так знал, что стремительно удаляется от вершины, которая, по графической иронии, являлась пропастью, но старался выглядеть простым и непосвященным смертным. База данных незамедлительно отреагировала на новые наведенные бедствия компенсационными поступлениями, которых было чуть меньше погибших. Устин и Русудан оставались в связке; Садко подумал, что иначе и быть не могло. Он имел веское основание так считать.

Русудан медленно стянула платок, распустила волосы, взяла в губы розу чуть пониже шипа.

– На тебя больно глядеть, – заметила она. – Ты, видно, из тех, кто годами сидит и пялится в мельтешение цифр, ожидая неизбежного. Я слышала, что по свету уже гуляет такая компьютерная болезнь, ее лечат наркологи. Но тебя вылечу я. Наркологи тебя только погубят…

– Я здоров, – Устин провернулся в кресле-вертушке. – Разве я похож на этакого невротика? По-моему, у меня вполне барский, спокойный и сытый вид, внешность преуспевающего человека. Я сибарит. Мне нравится быть в курсе событий. Я даже не всегда вспоминаю, куда сунул даймер.

Русудан прохаживалась по хоромам Садко, про себя отмечая, что в этих апартаментах нет и примеси здоровья. Апартаменты пластинчатого Устина были просторны и содержали в себе не одну, но много комнат, где каждая была отведена под особую Зону.

Там имелась Зона Утех. Стерильные простыни, шифоньеры, зеркальные столики, трюмо, амурная лепка, зеркальный потолок и широкое ложе на пятерых под съемным балдахином; ковры и тайные вентиляторы, колышущие ворс, как траву.. Стерильная Зона. Прозрачная, офисная мебель, черные ящики, кожа, компьютерное изобилие, пульты управления и управление пультами. Антикварная Зона: купеческие сундуки, ухваты, сабли, шашки и палаши, перекрещенные на стенах; марсианские и лунные глобусы, карты древнего мира в его же, древнего мира, представлениях и границах; рулоны и свитки; заспиртованная нежить, рептильные чучела (подарки от завуча?). Зона для срача и непотребства: гуттаперчевые изделия, уже распечатанные, презервативы на любые вкусы, запахи и осязание; цепи и петли, хлысты, видеотехника, настоящий бар со стойкой, встроенный в стену, и за стойкой бармен, восковая фигура, а чуть поодаль – восковая фигура тапера за фоно: оба – роботы, переделанные из клонов. Порнографические плакаты и снимки помельче; бандажи, клистиры, груда свежего белья пополам с использованными полотенцами; снова – ложе, полностью оголенное, с одинокой подушечкой-думкой. Напитки всех стран и народностей, сервировочный столик. Жилая Зона: всего понемногу – в ней-то они и находились.

– А ты – мущщщина широких взглядов, – не то похвалила, не то упрекнула Садко Русудан.

– Свободных, милочка, космически свободных. В этих апартаментах слились прошлое, будущее и настоящее, – завел свою старую, педагогическую шарманку Садко, – причем одно умеет перетекать в другое, а значит – замыкать, направлять и пребывать в эпицентре.

– Это замечательно, – пропела Русудан, и голос у нее сделался низким – куда ниже, чем в подвальчике, откуда они только что сбежали, не в силах терпеть противодымных гримас обслуживающего персонала. – Ты знаешь, милый, что я и вправду нуждаюсь в Направляющем?

Устин Садко промолчал, угадывая, что она скажет дальше.

– Я давно искала мужчину, который сумеет меня направить. Он станет спутником – нет, поводырем – моей жизни.

– Ты умеешь насылать сны? – спросил Устин при слове «поводырь».

– Я умею их прогонять, – улыбнулась Русудан. – Выключи свои проклятые машины. Где твой даймер? Может быть, мы уже при смерти?

Садко пренебрежительно улыбнулся и оставил вопрос без ответа.

– Достань бокалы, вино, – продолжила Русудан. – Мне тебя учить? Нарежь лимон, поставь сласти. Можно ли у тебя курить? Вентиляция, кажется, недурная, ты позаботился обо всем.

Хозяин исполнил все, чего потребовала Замыкающая, до некоторых пор – Центровая: условное понятие, сродни Настоящему – настолько же прочное и верное, насколько и призрачное, принадлежащее неуловимому мгновению, на поиски которого уходят впоследствии семитомные эпопеи. Он сделал это именно в той последовательности, в какой было велено.

– А свечи? Ты забыл свечи…

– Ты не сказала про свечи…

– Ты просто забыл, ты не слушал. Мог бы сообразить и сам.

– Они очень маленькие, – смутился Садко. – Остались от юбилейного торта…

– Тогда поставь и зажги маленькие свечи. Какая все-таки прелесть, эти нынешние юбилеи! Сколько в них остроты. У тебя есть гитара?

– Нет, – Ей удалось-таки смутить Устина, считавшего, что он владеет всем нужным.

– Черт с ней, не кисни, – Русудан сбросила туфли и забралась в кресло с ногами. Кресло было покрыто шкурой неизвестного животного: скорее всего, медведя, да только породу не удавалось установить: голова запрокидывалась за спинку, чтобы садящийся не напоролся на оскаленные клыки. Русудан оглянулась украдкой и заметила следы крови на клыках: в этом доме случалось нахлобучивать вылущенную башку неожиданно, когда сидевший в кресле ни о чем не догадывался. – Позолоти ручку, – прошептала она.

– Что? – переспросил он, тоже шепотом, внезапным для себя самого.

– Руку мне поцелуй, – она со вздохом протянула руку: тонкую, изящную, с коротко остриженными ногтями, почти не цыганскую, но звякнувшую браслетами. Под браслетами прятались округлые фиолетовые шрамы.

– Ты точно здоров? – глаза Русудан смеялись. – Какой-нибудь бич? Гепатит? Синдром иммунодефицита?

Тихон взялся за пуговицу.

– Ну, тогда замыкай меня, – сказала она, вытягиваясь. – Или направляй. Жизнь – это очередь за смертью.

– Мы не в той комнате, – Садко взял себя в руки. – Есть другая, гораздо удобнее. Там найдется и бич, и что угодно еще.

– А мне хочется оставаться здесь.

– Пройди в другую комнату, – сказал тот, и в тоне безошибочно узналось Направление, предписанное ему наладонной судьбой.

Потянувшись из-под одеяла, на котором Русудан удалось настоять, хотя предлагались шкуры, банные комнаты и невесомые простыни, она добралась до сумочки. Не заметив, как та прихватила сей несессер, Устин Садко лежал на спине и курил далеко-далеко вверх, ближе к вытяжке. «Почему, интересно, «Устин»? – думал он, не особо вникая. – Наверняка произошел некий сбой, и надо было – «Остин». Плевать, что Россия. «Остин Пауэрс – любимец женщин».

– Посмотри, что у меня есть, – Русудан протягивала ему маленький револьвер, сверкнувший с ладони злым лучом.

– Зажигалка? – равнодушно молвил Садко.

– Не трогай, Направляющий, – Русудан свела угольные брови и отвела его кисть. – Он настоящий. У тебя древний фонд, старый дом, толстые стены, евроремонт со звукоизоляцией. Он бьет негромко. Он вообще, почитай, не бьет, он жалит.

Садко не без усилия перевернулся на бок:

– Ты собираешься стрелять?

Русудан выскользнула в теплый ворс, ковром устилавший пол, и, в чем была, то есть ни в чем, впорхнула и вжалась в кожаное кресло. Устин не успел помешать ей; Русудан прицелилась в гибрид собачки и льва, хорошо видневшийся в соседней комнате; лопнул выстрел, и статуэтка распалась на двух относительно независимых представителей неодушевленной фауны.

– Вот и все, – улыбнулась Русудан. – Разбилась посуда, а это к счастью.

Садко сурово переводил глаза со льва на собачку.

– Цыгане, русская рулетка – все это, казалось бы, из одного котла? – осведомилась Русудан, не рассчитывая услышать ответ. – Рулетки хочется, но тебе в нее нельзя, ты Направляющий. Зато можно мне. Мой страж, должно быть, бессильно ломает руки где-то вдали от меня, угодившей в опасность. Найди-ка моего дурака-даймера, в кармане плаща, и посмотри, что там с моим числом. Не прыгает, не убавляется? Не номер Один?

– Это и невозможно. И я не хочу на это смотреть, – наотрез отказался Садко, ероша свой вздыбленный ежик.

– А на это?

Русудан крутанула барабан, сунула дуло в распавшиеся черные пряди к виску и спустила курок. Устин Садко негромко вскрикнул, и это было как выстрел. Улыбаясь еще шире, Русудан провернула барабан вторично, на сей раз она вложила короткое дуло в рот, привычно, по-женски, к нему подавшись – выстрела не последовало. Она проделала это несколько раз, и с каждым холостым щелчком парализованный Садко вздрагивал, хотя и не должен был по причине паралича. Зрелище завораживало его.

– Видишь? – крикнула Русудан, вывернула барабан и высыпала себе в ладонь пять патронов – одной пули, угодившей в памятник пионерам-генетикам, не хватало. – Я заговореннная, – усмехнулась она, заряжая револьвер наново. – Замыкающий не может умереть прежде Направляющего. Исключения невозможны. Все учтено, секунда в секунду – почему-то по московскому времени. Никаких часовых поясов. А вот ты прежде меня – можешь. Лови, тихоня! – она – «тихоня»: неужто ей было известно про Тихона? – швырнула Садко револьвер, и паралич у того мигом прошел; Устин, позабыв о показателях, настолько ловко и скользко увернулся от оружия, что съехал на пол вместе с простыней. – Пластилиновый Ёжик, – Русудан Монтекян сверкнула зубами. – Я знавала таких. Их можно любить… оберегать от судьбы… Не бойся. Все дело в том, что время еще не пришло.

– Но что ты думаешь о самоубийцах? – спросил Устин тупо, хотя знал о них все. – Ведь они все же есть. Они встречаются, хотя и реже…

– Значит, их час пробивает, – Русудан подошла к нему как была, нагая; нагнулась, пощекотала струями волос искренне, но по другим причинам, перепуганное, вспотевшее лицо. – Таких выявляют, по врачам водят, таблетками кормят, но это бессмысленно… Я не знаю, зачем это делают, если даймер отсчитывает последние десятки…

Она поднесла к лицу Садко свои запястья, уже лишенные назойливых побрякушек.

– Ты видишь эти шрамы? Я вешалась, травилась, стрелялась – из чистого цыганского азарта, из жажды воли, из лихости, но знаешь ли – меня неизменно спасали.

– Замыкающие? – кивнул Устин Садко.

– Да нет же, говорю тебе, золотце, что этот субъект прохлаждается где-то… и никто не замкнет, а есть судьба, а у судьбы – звезда путеводная. Ты теперь – моя путеводная звезда.

– Не думаешь ли ты убить меня? – спохватился Устин, запоздало поглядывая на брошенный револьвер и дальше уже игнорируя раскрытые перед ним женские прелести и тайны.

– Нет, милый, я за тебя замуж выйду, – сказала Русудан. – Мне так велели звезды.

Загорелся телефонный фонарик, зазвучал зуммер – очень и очень, пусть и классическая, но неприятная мелодия.