Читать книгу "Подслушанная страсть"

Кристина сладко застонала, вытягиваясь во всю длину. Кровать отозвалась эхом на её движения. «Боже, ну почему я не могла дождаться возвращения Мити?!» – вдруг возмутилась девушка на саму себя. – «Я слишком порочная, сладострастная самка, готовая отдаться любой слабости… Хотя, дурой меня вряд ли возможно назвать».

В дверь позвонили с тем нетерпением, на которое способен человек, хлебнувший всю горечь разлуки. Кристина оделась, улыбнулась в зеркало и понеслась на встречу возлюбленному. Теперь они снова вместе. «Скучал ли он?»

Глава 11

«Нью-Йорк, от которого желтеет в глазах и появляется сыпь под мышками – таким ты останешься для меня к старым годам?» – думал Митя, поднимаясь на экскалаторе в роскошном супермаркете, попивая сок через трубочку как в детстве, пуская в пакет воздух. «И  всё таки жизнь хороша, если после русской тюрьмы судьба посылает тебе Город Миллиардеров!»

Кристину он встретил у продавщика кока-колы. Они стали звонить литературному агенту Гордону Саксу из телефонного автомата (сим-карты на мобильники они ещё не приобрели), но тот к трубке не подошёл, по-видимому. в очередной раз страдая от запора.

Выходя из торговой точки, наша пара попала под проливной дождь. Соприкасаясь с мокрым лифчиком, соски Кристины щекотали напряжённые нервы, делая девушку пугливой при любом шорохе. Музыка в такси ей понравилась – рэп звучал проникновенно, лихорадил брови и кончик носа – и она  пожелала купить себе двух долларовый диск этой молодёжной группы QS-57, найдя лавку с CD-дисками.

Сакс позвонил к обеду, когда они кушали пасту, обильно приправленную острым и сладким перцем. Голос агента был подавлен. Митя ощущал что-то вроде брезгливости к этому человеку.

-Привет,Митя! Как дела?

-Да вроде с утра было как у ангела: всё по мелочам, но полный порядок.

-Ну, я рад за тебя. А я два дня мучаюсь, въев вагон шоколадок и распухнув как рождественская утка. Старею, друг. – Русский Гордона был безупречен, а вот что касается рук – в этом Митя сомневался. Здороваться с бедным американцем он не стал бы даже за миллион. Много было в жизни случаев, когда брезгливость затмевала разум. Уж не аристократическая ли кровь жила в нём?

Сакс почавкал и вздохнул как обиженный ребёнок.

-Митя, ты готов взяться за книгу?

-Ну…

Американец выругался нечленораздельно.

-Русский, ты забываешь, что где дело пахнет деньгами, так не должно быть ни каких «ну»! Ты не в своём Саратове…

-Иди ты к чёрту.

-Боже, хорошо, начнём с другой стороны. Ты настроен на долгую и кропотливую работёнку? Я уже подумываю, что ты приехал в Нью-Йорк, чтобы подзаработать на своей бабе…

-Сакс, следи за языком. Я не торгую ни чем, что имеет ко мне отношение. Ни чем, кроме своего таланта.

-О, конечно, будь проклят мой техасский язык! Но ведь есть сроки, обязанности, в конце концом, мужская ответственность за свои слова. Ты обещал книгу к декабрю, а сейчас уже начало сентября. Ты – Набоков, ты – Достоевский, что-ли, раз так полагаешься на свой талант? Митя, ты должен работать как лесоруб, ты должен вить гнездо своих сюжетов и вытирать пот рукавом после бессонной ночи. Ты можешь назвать мне название своего романа?

-Подожди недельку, будет.

Сакс оборвал связь и просеменил рыхлой походкой в туалет. От этих нечистоплотных людей одни запоры.

Кристина заставила обеденный стол салатами, пестрящими всевозможным разнообразием. Помолчав, Митя сказал:

-Агент требует книгу.

-Уже? Что-то рано.

-Требует название…

Кристина нервно рассмеялась.

-Не течёт вода под лежачий камень!

Митя ударил кулаком об стол. Девушка выбежала из кухни и зарыдала из спальни.

-Кристи, прости, – громко сказал Митя. – Это просто от перемены места. Я буду писать, буду марать бумагу, будь она не ладна. Только бы придумать название…

Кристина вернулась и села за стол.

-Придумай. – тихо произнесла она.

Она ощутила зверский аппетит. Тщательно пережёвывая свежие овощи, Кристина не хотела ни о чём думать. Дела мужа – в конце концов его дела, а не её. Её дело – рожать детей и согревать очаг. Эмансипацией она никогда не страдала.

Вечером гремел салют с крыши соседнего дома. Толпа обезумевших от алкоголя людей  металась вокруг вертолёта, махала флагами своей корпорации и вызвала у Мити, притаившегося в глубинах кресла, в тихой комнатке, некоторое возбуждение.

-Страсть… – пробурчал он вполголоса, не отрываясь от визжащей толпы. – Страсть, от которой текут мозги, заклинивает сосуды и лопается сердце. Только подслушанная страсть обладает этим. Так и запишем – «Подслушанная страсть», – и Митя поиграл клавишами ноутбука, отчего на экране появились искомые слова. – Ну, дружище Сакс, желаю тебе от всей души просратся! – Закрыв ноутбук, он прилёг на диван. И уснул сном младенца, вкушающего свой палец.

Проснулся Митя от тревожного звука включившегося телевизора.Довольная физиономия Дональда Трампа исторгала во вне дольки апельсинового самодовольства. Митя вдруг осознал, что многое потерял, не занявшись бизнесом в благоприятные времена. Деньги – это второе солнце, а самый лучший минет – как раз от второго, хотя без первого фактически невозможен этот грёбаный оральный секс, на котором съехало полмира землян.

Уйдя в душ, Митя обозвал себя  никчемным сукиным сыном и только теперь прислушался к странной тишине ихнего с Кристиной уютного гнёздышка. В чём мать родила он вышел из ванной и обошёл все три комнаты. Любимой ни где не было. Пустота, разрывающая грудную клетку пополам. И возбуждение в чреслах. Ему словно перекрыли кислород. Ну, женуля, ещё пожалеешь, что так круто обошлась с ним с утра. Митя почувствовал, что ему словно сдавили яйца холодными тисками.

Странно, но он вернулся в душ, включил горячюю воду и намылив до неприличия всё тело, словно был беззубый младенец, любимец старой няни, стал с остервенением тереть всё тело жёсткой губкой, злясь на весь мир. Орган его набух до красноты, и стиснув зубы, Митя принялся с подростковым азартом заниматься странным для женатого человека делом с тем, что зовётся срамным удом толстобрюхими попами. «Ох, им виднее, где срам и где норма, – поразмыслил Митя и криво по-волчьи усмехнулся, – куда уж нам, грешным».

Вытеревшись, он нагим вошёл в ту комнату, где спал, и выключил дурацкий телевизор. Митя чувствовал полное опустошение. Пришла запоздалая мысль позвонить в нью-йоркскую полицию и сообщить об исчезновении жены. Руки тряслись, ноги его подгибались (упало артериальное давление) и он едва не упал на туалетный столик Кристины, набирая нужные цифры на телефоне.

-Я вынужден сообщить 911, что у меня исчезла жена.

-Сэр, мы вам сочувствуем. – ответил молодой мужской голос с чувственными нотками.

-Вы уверены, что она действительно пропала? Может быть, у неё появился любовник.

-С чего вы взяли? – задумчиво спросил Митя, почёсывая родинку под носом. – Я ещё хорош в постели и моей супруге не нужен кто-то на стороне.

На другой стороне связи по-детски усмехнулись.

-У вас восточно-европейский акцент. Белым женщинам иногда интересно завести интрижку-другую с чёрным или латиносом. Вы об этом не задумывались?

Митя зло буркнул:

-Мне говорили, что в Штатах я могу быть спокоен за здоровье жены и детей. Её украли, убили, изнасиловали, но она не может в эти минуты кувыркаться в постели с каким-нибудь негром. Это ужасно неправдоподобно.

911 обещали вызвать пару полицейских, чтобы на месте разобраться в этой щекотливой ситуации. Обещанного три года ждут, но Митя готов был ждать всю жизнь. Он ушёл на кухню и выпил стакан молока. Каким-то периферийным зрением он заметил клочок бумаги на полу. Подняв его, он прочитал следующее: «Я у Сакса. Если ты не готов отодрать свою волосатую задницу от дивана, это сделаю я. Твоя Кристина».

Полисмены щедро вытерли ноги в холле, основательно оглядев всё вокруг. Их внимание привлёк портрет принца Чрльза Уэльского на лошади в яблоках, перемахивающей через обрыв, довольно глубоких, чтобы свернуть шею и животному, смелому, и человеку, храброму и азартному до дрожи в ногах зрителей этого загадочного зрелища.

-Здравствуй, Митяй. Не узнал не бойсь?

Митя вытер руки об фартук и белёсые пятна муки закрыли собой оба глаза красного зайца.

-Нет. Мы знакомы?

Полицейский с плейбойской усмешкой поднял гордо голову, стриженную под ноль. Он гордился, что носит полицейский значок, решил Митя.

-Антон Дерябин. На бирже вместе трудились, пока дьявол Гоблин не дал мне под зад. С твоей помощью, глубокоуважаемый наш муженёк, ищущий свою дражайшую супругу. Кстати, вот и она.

В дверь вошла Кристина под руку с Саксом. Гордон был в тёмных очках из черепаховой оправы с золотыми душками. Во рту торчала худая сигара, тлеющая и отвратительная на запах. От этого дыма оба полисмена содрогнулись, хотя и были терпимы и не к таким эксцессам. На Митю эта вонь воздействовала усыпляюще, да так, что хотелось беспробудно спать до самого Рождества.

-Сакс, выбросьте вашу сигару в помойное ведро, – попросил полицейский Дерябин. Он ясно ощутил запах мочи во рту и его чуть не вырвало.

Митя провёл гостей в комнату с аквариумом и книжными стеллажами, полными портретов родственников и знаменитостей.

-Где тебя черти носили, дорогая? – сдавленно, с риторической интонацией вопросил издёргавшийся муж. Митя смотрел на Кристину с виноватым взглядом изменившего супруга. – Я…

Антон Дерябин оборвал его металлическим голосом судьи, выносящего смертельный приговор.

-Мы опустим все ваши семейные разговоры. Для чего мы, я здесь? Чтобы услышать из первых уст, как твои дела, Митя.

-Но почему я должен что-то говорить?

-Ты был в русской тюрьме и за тобой нужен надзор. Нашей стране не нужен очередной гастролёр, готовый откусить жирный кусок нашего американского пирога. Чем ты занимаешься в США?

Митя сонно глотнул обильную слюню и снова вытер теперь вспотевшие, но чистые руки. Они все сидели на креслах и диване, перебрасываясь взглядами друг на друг а как ярые соперники.

-Я пишу книгу.

-О чём?

-О сексе.

Дерябин истерически расхохотался.

-Молодец. Хвалю. Но знай: я первый узнаю, когда ты вдруг переступишь черту закона. Я буду следить за каждым твоим передвижением, за каждой твоею мыслью.

Полицейские ушли, бросив открытой дверь

Глава 12

– Не понимаю этих господ полицейских: они могли бы сунуть нос даже в дела Создателя! В сопливо-ранимом детстве я выловил восемь рыбёшек в неположенном детстве – и был доставлен в участок в наручниках, под охраной двух горилл явно нечеловеческого вида, которые всё время плевали, будто всю ночь ели арахис.

Кристина слушала Гордона Сакса вполуха, думая о книге, по словам  Мити, начатой три дня назад. Верила ли она в силы писательского мастерства своего возлюбленного, она не решалась сказать, но раз тот был хорош в ночные часы во время супружеского долга, почему бы ему ловко управляться не только своим пенисом.

– Бакунин говаривал, что полиция – это раковые клетки на теле всякого государства, – запивая пережёванные фасолевые стручки соком зелёных яблок, произнёс Митя, всё время поглядывая на Кристину. Девушка увлечённо что-то рассматривала по верх головы Сакса. Сам литературный агент уже курил зеленоватую сигару, пускал колечки дыма и еле справлялся с отрыжкой.

Сакс поправил волосы и взглянул на часы. Подумав, почему молчит его мобильник, он спросил у Мити:

– С чего желаете начать свою книгу?

– Шедевр начинается со знака восклицания, а заканчивается знаком вопроса.

– Этому вас учит русская литература?

– Нет, сама жизнь.

Сакс рассмеялся, едва не проглотив свою сигару.

– Забудьте о жизни. Что вы знаете о ней? Я осмелюсь показать вам одно любопытнейшее местечко, оно перевернёт ваше представление о мире. Мир состоит из иллюзий и наших домыслов. Закрытые ночные клубы – вот где твориться этот самый мир.

Кристина принесла чай на позолоченном подносе. Чашки рождали удивительно терпкий аромат, по-видимому, подумал Митя, любимая добавила корицы в эти янтарные дымящиеся жерлы. Сакс не любил чаепитий, но уходить вовсе не собирался.

– Что за клуб? – спросила невинно Кристина.

Гордон откашлялся, поправил галстук, съехавший на бок.

– В это место пускают только одиночек. Волков или волчиц, одиноких и жаждущих острых ощущений. Некоторые это сравнивают с падением с небоскрёба: уходя, ты ощущаешь только душу, позабыв о теле.

Митя сверкнул взглядом.

– Любопытно.

– Я рад, – Сакс постучал пальцами по циферблату часов. – Эту вот штуковину мне там и преподнесли в подарок. Удивительно точная вещь.

– Наверное, дорогие? – Кристина вытерла мизинцем краешек губ. Её любимый ореховый торт просто таял во рту. Как вкусно!

– Мой отец никогда на дух не переносил дешёвки. Он мне подарил эти часы в память потери девственности.

Митя и Кристина переглянулись.

– Да, у нас, американцев, любая болтовня к столу, мы любим за мясом и стаканом виски потрепаться о поломанной канализации, дырявых подштанниках соседа и чем вырвало утром всю ночь пившего шерифа.

Далее агент попросил Митю составить ему компанию в прогулке по оранжерее. Лимоны и апельсины, маньчжурский орех первой молодости, а под ним – древнейшего вида папоротники, предки которых ещё не видели человека – всё это впечатлило толпы туристов, и Митю как само собой разумеющееся. Хотя он не был сентиментален, вид божественной красоты действовал на него оптимистически.

– Вы интересуетесь невинностью? – вдруг шепотом на ухо произнёс Гордон, обдав Митю запахом высококачественной жевательной резинки.

Митя ошарашенно оглянулся по сторонам.

– И вы туда же… сказал он.

– Пусть эта тема не для спартанца, но всё же – биржевик, воротила, финансист, человек, знающий все винтики шара земного. Я думал, вам будет интересно узнать, что эта щекотливая темеца давно будоражит мой ум. Что можно читать невинностью? Отсутствие первого полового акта или духовная чистота? Может ли не познавшая женское тело мужская особь считаться мужской? Ну как вам такая Сорбонна?

Они вышли из зарослей вишнёвых деревьев и присели на скамейку возле розария. Рабочие срезали роскошные розы, ложили их в специальные стаканчики определённой высоты, выполненные в виде пчелиных сотов. Сакс, положа ногу на ногу, сосредоточенно наблюдал за молодой женщиной в жёлтом комбинезоне, считавшей розы на айпаде.

– Человек – существо самоудовлетворяющееся, но хотя бы иногда ему требуется нечто со стороны, – продолжил Сакс, – что поднимет ему самооценку. Но я считал себя мужчиной с самого рождения, хотя процесс потери девственности потряс мои представления о том, что есть человек. Отец, приведший меня в близлежащий бордель, стал для меня божеством, а вот тело безгрудой негритянки я просто возненавидел, как безумный Адольф – Москву. ****а, вокруг которой вращается весь мир, моё проникновение в её – не это ли самая большая глупость среди людей?

Митя достал мобильник и взглянул на время. Он стал уставать не столько от самого разговора, сколько от напора спеси этого весьма распутного человека.

– Вы атеист, Гордон.

– Я не верю в красоту. Красота не спасёт мир, она его погубит. Человечеству нужны тёмные строгие краски и мысли, всё бросающееся в глаза – от лукавого. Вы помните свой первый половой акт?

– Разумеется.

– Вас это потрясло?

– Меня потрясли суммы, торгующиеся на бирже в первый день мой работы. Деньги более впечатляют, чем секс. Нет первого – нет и второго, а не наоборот.

Сакс постучал об брусчатку каблуком туфли.

– Вы интересный человек, мистер Пурин! Мы сошлись взглядами в этом вопросе, сойдёмся и в других. Меня интересует то, о чём думает русский человек, чего боится, чему радуется, от чего бежит… В 16 я перечитал всего Толстого, кое-что почерпнул у Достоевского, и всё это проросло во мне мощными корнями. Знакомство с вами – ещё одна радость.

Гордона Сакса волновало желание Мити быть откровенным, ведь бизнес строится на предвидении, а потому литературный агент должен знать вселенную души опекаемого писателя. Пусть Митя не до конца открыт, пусть где-то он лукавит, где-то по-циничному брезглив, однако, самое главное – чтобы он оказался именно тем, в кого нужно вкладывать энные суммы долларов.

Сам Сакс пришёл в книжный бизнес после автокатастрофы, когда врачи клиники Св. Фомы в Сакраменто поставили ему безнадёжный диагноз: полная обездвиженность. Оставшись один на один с отцовой библиотекой, он буквально ночи напролёт поглощал книги всех возможных жанров, не брезгуя ни чем. Особенно он полюбил эротику. Не имея возможности овладеть женщиной, он перенёс половые желания в свой воображаемый мир, ставший для него раем. Он потерял все зародыши веры в христианского Бога, он присягнул на верность античной философии, впитывая её своеобразный мёд мудрости и наивности. Через два года он встал на ноги и это был уже другой человек.

У букинистического магазина Бернштейна Митя и Гордон Сакс встретились вновь, и будто бы и не расставались, однако молодой писатель был всё также несколько холоден к своему американскому протеже. Вообще, Мите требовалось изрядное усилие чтобы сблизиться с неординарным человеком.

Они вызвали нью-йоркского такси, но оно не спешило ехать к ним. Прохладный прибрежный ветер лез под одежду и некоторые прохожие поеживались, бросая в сторону недоброжелательные взгляды, полные пустоты. Но Нью-Йорк жил обычной неугомонной жизнью, впитывая в себя сердечные биения людей, свет солнца и дыхание земли, покрытой асфальтом.

– Чтобы жить в городе, нужно отречься от многого, если не от всего, – изрёк Сакс и высморкался некрасиво.

Такси остановилось в полста шагов от них. Шофёр говорил с баварским акцентом, в котором Митя уловил нотки высокомерия и какого-то превосходства над иными.

– Вы знаете клуб «Оранжевый слон»? – спросил у таксиста Гордон Сакс.

– Допустим. Вам туда?

– Везите, – нетерпеливо попросил литературный агент, будто ему хотелось поскорее покинуть это замкнутое пространство автомобиля. Особенно Саксу действовало на нервы наличие распятия в виде кулона на задней  стенке водительского сидения. Никакой тебе толерантности, подумал Гордон.

Офисный планктон стремительно передвигался в места своего труда. Среди этих людей были и те, кто знал Митю, но их было ничтожно мало, если сравнивать с Саксом, хотя количество не подразумевает качество. Скажем так, чем грязнее источник, тем более он стремиться  к чистой воде. Об этом знают не только японцы.

У клуба, на фасаде коего, как и ожидалось, был нарисован оранжевый слон с цветком в хоботе. Это бросалось в глаза, так, что  Митя сделал даже памятный фотоснимок.

У Сакса зазвонил мобильник, но он выключил его, даже не взглянув на имя абонента.

– Везде найдут, хоть в ад уйди, – бросил он небрежно, протягивая охраннику пригласительный билет. Охранник взглянул Саксу прям в упор, пытаясь что-то рассмотреть в его глазах. Непоколебимая сила саксового зрения работника клуба слегка обескуражило.

– Вас ждут. – произнёс секьюрити говорящего чурбана.

В фойе их встретил живой лев. Митя недобро помянул своего спутника, заведшего его в опасное место. Вот если бы здесь была тишина египетской пустыни, вот если бы здесь было ощущение одиночества, которое в последнее время так не хватало Мите.

Их провели по высокой лестнице в полутёмное помещение, пахнущее воском высокого качества. В канделябрах горели синие свечи.  Красная ковровая дорожка скрадывала шорох шагов.

Сотня людей, и абсолютная тишина. Мите показалось, что он очутился в ранне-утреннем сновидении, где он играл не последнюю роль.

– Мистер Дмитрий Пурин и мистер Гордон Сакс! – это была едва ли иерихонская труба и голос этот был удивительно красив.

Митя сел в предоставленное место у стола с явствами. Напротив него расположился низенький толстячок в чёрных очках.

– Рад, рад вам. Меня зовут Максимилиан. Можно просто – Макси, это удобнее. Удобство – приоритет нашего века.

Митя был весь во внимании.

– Начну с главного, – продолжил толстяк, поедая мороженое в вазочке в виде древнерусской ладьи.. – Я, можно это и не скрывать, самый грешный человек – если я вообще этот самый «человек» – на земле.

– Вы – дьявол? – усмехнулся Митя.

Макси подхватил эту усмешку, забавно вздёрнув нос.

– Ну, это как сказать. Что вы могли бы сказать о человеческом существе, если бы узнали, что оно, ради сексуального любопытства, вставляло себе в анус весьма объёмистый плод баклажана?

Митю едва не вырвало. Он почувствовал, как галстук обхватывает его горло, давит на кадык. Боже, это отвратительно, нет, это безобразно!

– Вы говорите… о себе? – сказал Митя.

– Допустим. Мне есть что вам рассказать. Но начнём мы с женщины, ведь именно слабый пол даёт нам большинство ответов на наши сексуальные запросы. – Макси потёр переносицу, чтобы не чихнуть. – Нас рождают любимые женщины, а медленно убивают нелюбимые. Это я понял тогда, когда женился в четвёртый раз.

Но я начал познавать себя в восемь лет. Однажды, проснувшись, я понял, что проспал всю ночь без нижнего белья. Это было откровение, потрясшее меня до корней волос. Я родил своего бога и этот бог был прекрасен.

В девять я увидел, как мои родители занимаются любовью. Это нечто схожее с балетом. Балет и половой акт – два сына одной матери. А моя мать, с бледными сосками, с тёмным низом живота – она стала искушением, бороться с которым было выше моих сил. На следующий день я закрылся в подвале со своей 5-летней сестрой и ощупал свою малышку Китти с ног до головы.

Накануне десятилетия я разбил соседское окно рад любопытства, что они могут противопоставить сталепрокатному магнату Френсису О`Коннору и его сыну Максимилиану. Они безмолвствовали, как вообще безмолвствует народное быдло. Маленький Макси торжествовал!

В тринадцать я потерял невинность на старой заброшенной мельнице своего прапрапрадеда. Я вставил в задний проход бедненькой Мэгги и кончил как из пушки.  Мэгги едва не умерла от стыда, но мне было на это наплевать.

Через год я убил кошку, что принесла с улицы рано повзрослевшая, но оставшаяся дурой сестра Китти. Я вытащил из кошки все внутренности и развесил их на заиндевевших деревьях. Вы слушаете меня?

Митя кивнул.

– Во всех этих делах я наслаждался не результатом, а самим процессом. Я глотал самоудовлетворение, питаясь импульсами, исходящими от Китти, Мэгги, мучившейся кошки. Это схоже с электричеством, что питает всё человечество. Без этих происшествий, без этих удовольствий не было бы меня.

В восемнадцать я впервые услышал голоса. Они называли меня величайшим из всех ныне живущих и внушали, что весь мир крутится вокруг меня: мои ссоры вызывали войны, мои изнасилования оборачивались тайфунами и землетрясениями, и прочее, и прочее. Я едва не свихнулся от всего этого!

Как то вечером я стащил с кухни большой баклажан и уйдя в свою спальню, стал забавляться с этим овощем, представляя себя в образе бездушной блудницы. Я сувал этот плод в свой анус, стонал, матерился, бил руками об подушки Мне было важно понять, что чувствовала та самая Мэгги, которой я едва не порвал задницу.

Максимилиан глотнул тоника и закурил. Снял очки. Костяшки пальцев его побелели, словно он хотел кого-то ударить.

– Я потом удовлетворял своим ртом нашего почтальона, считая его член самым вкусным из всех, что родила земля. Да, мой друг, вы уже начинаете меня ненавидеть, но остановитесь: самое безжалостное преступление – сиюминутный порыв разума.

Учась в престижном английском колледже, я убил двух молодушек, вырезал им груди, ибо они пугали меня своей необъяснимой силой притяжения. Мучения этих дурочек, прогуливающихся в четыре часа утра, были мучениями Христа…

– Не трогайте Бога! – вскричал Митя а едва не упал вместе с креслом. Ноги и руки его дрожали. Одна из свечей погасла.

– Хорошо, как скажете. Что касается их влагалищ, они были сухи и неудобны.

– Чудовище! – захрипел Митя. – Вас мало убить!

Макси невинно  потупил взгляд, словно совершил маленький детский проступок.

– Знаете, чем пахнет разлагающееся человеческое тело? Моими мыслями. Мои мысли – помойка, морг, геена огненная. Прощайте, я был рад возможности рассказать вам своё дьявольское житие. Хотя, если бы вы хотели, вы бы и мне раскрыли свои мыслишки, но, увы. Вы молчали, я говорил. Я бог, вы мой раб. Прощайте, я не пожму вам руку,  но гримаса вашего лица – вот мой вам подарок.

Глава 13

Покинув злополучный, и так потрясший его "Розовый слон", Митя ввалился в "линкольн" Гордона Сакса, как тот самый слон – в посудную лавку. Митя почувствовал грубое опустошение, словно его вывернули наизнанку и забыли вернуть в прежнее положение. Возможно, тоже самое ощущает женщина, родившая мёртвое дитя.

Сакс причмокивал губами, слушая бессвязную речь этого нахального писаки, возомнившего себя восходящей звездой мировой литературы. Чёрт возьми, да прежде чем что-то писать выдающиеся, нужно это самое выдающиеся воплотить в жизнь, сотворить себе имя, не сходящее с уст у простой толпы, и вот тогда тебя будут, куда они денутся, читать, давиться твоей писаниной, даже если там и будет одно неудобоварение. Это закон бытия: слава-деньги. А они пачкают тонны бумаги, надеясь на скорую славу! Дудки вам, господа!

– Вы первый, кто заявляет что-то недовольное об этом клубе, – съехидничал Сакс. Их машину обтекал сильный попутный ветер. Прохожие держали разномастные зонты – лил проливной дождь, переходящий в безумный шторм.

– А вы ждали другой реакции? – не унимался Митя. – На вас выливают ушат помоев, а вы будете петь «Джинг белс»?

Сакс свернул на 42-у и остановился у магазина подгузников.

– Вы так много и с такой охотой плачете, что я решил: вам надо купить набор для новорождённых. Так плачут только лишь беременные, и то те, что в первый раз и по залёту, – Сакс захохотал навзрыд.

– Зря вы так, – Митя старался попридержать свой гнев. – Где можно пропустить стаканчик-другой текилы? Ответе как отвечает «Гугл» – быстро и находчиво.

Американец закурил сигару.

– Куда уж мне до этих продвинутых стэнфордских парней! Могу порекомендовать «Пеликан и Зарю». Давно пьёте эту бурду?

– Как только оказался в этом адском городе.

– Ну, Нью-Йорк требует к себе внимания. И понимания. Но у писателя должна быть шкура-броня, а то не выдержать потока вдохновения. Возьмите себя в руки. У вас всё впереди: и шедевр, и слава, и Бог весть ещё что…

Но повёз Гордон отнюдь не в «Пеликан». Он решил встряхнуть этого сердобольного русского основательно, выбив из него весь мох и пыль. Всему виной это православное воспитание, думал Сакс, эти толстые и никчемные тома бородатых стариков, превращающих человека в раба. Уйди от мира, проживи всю жизнь словно евнух, и получи жизнь вечную. А кто сказал, что она есть, кто докажет, будто земная жизнь не имеет смысла? Мужчине нужны удовольствия, для него созданы все эти девки, зазываючи нарядившиеся в такие нескромные наряды. Мы поедем к Чарли, тот сделает из этого горе-писателя хомо сапиенс!

Чарли встретил их в рваных трусах. Усатый и тощий, он был похож на таракана. Пять лет он занимался сутенёрством и сбытом героина, три из которых превратил в сплошные калигуловские кутежи. Славя всех римских и греческих богов и богинь удовольствия, Чарли мог удовлетворить любую прихоть своего клиента. Митю он окинул брезгливым взглядом, пискнул как робот и провёл их в маленькую комнатёнку, где на замызганном диване сидели девицы отнюдь не католического колледжа.

– Девочки, к вам приехал русский! Он только что вылез из своей берлоги и хочет минета, секса и много-много текилы, ну чтоб прямо выливалась из ушей! Ну, вы готовы?

Ветер распахнул подпёртое вазой окно. Ваза упала и разбилась. Проститутки захихикали, повскакивали со своих мест и принялись раздевать Митю. Не долго провозившись, самая шустрая из них затолкала вялый член себе в рот и принялась мять его, сосать, тянуть что есть силы. Старшая, лет тридцати, путана откинула эту малолетку в сторону, и та стукнувшись об стиральную машину, отползла как побитая шавка.

– Я буду самой нежной, – прошептала старшая на чисто русском и погладила пенис Мити очень тёплой рукой. Митя напрягся, его орган стал набухать, превратился в твердое древко, готовое войти в лоно. – О, вы так быстры! Нет, не будем торопить наших лошадок, мы пройдём все уровни удовольствия, а потом кончим мне в рот.

Её звали Марина лет десять назад в Твери. Она занималась фармацевтическим бизнесом, моталась в Китай, Индию и Кубу, пока не оказалась в Штатах. Марине дали имя Сабрина и подложили под первого клиента, огромного манильца с огромным членом, который буквально разодрал её всю и вся. После месяца больницы ей доверяли самых нежных и щепетильных любителей «клубнички».

Сабрина перетянула руку Мити жгутом и вколола ему «лекарство от суеты». Тот жар, что почувствовал он, было ни с чем сравнить. Митя словно провалился в бесконечно жаркую манду. Белки его глаз пожелтели, язык разбух, а член напрягся так, что когда он почувствовал щекотания язычка, свет озарился неведомыми бликами и ветер стих, потух как огонь, голоса приумолкли и только стук сердца-вагона скорого поезда оглушал его, дурманил и усыплял.

– Да, теперь я понял, почему однажды мужья уходят от жён к любовницам – там нет постоянства, нет скуки, нет прилизанности, – Митя, захлёбываясь слюной, стараясь не прикусить язык, начал изливать душу. – Жёны, пушки заряжёны… – Митя, как всякий малоговорящий в обычности человек, под кайфом не знал удержи. – Соси, сука, соси… Ещё утром один ваш придурок мне исповедался… с такой исповедью его бы и в церковь не пустили… Дай мне встать, выдра. – Митя снял до конца плавки и начал трахать Сабрину в задницу.

…Когда Митя начал взрослеть, родители его начали опасаться, что сын растёт гомосексуалистом: с противоположным полом не дружил, девушки у него не было…

«Странные дети теперь населяют планету::  они влюбленны в то, что не существует и обожествляют этот свой вымышленный мир, как наш дед из Самдурово возводил в пиетет скворечник на старом полусухом клёне».

«Ну, дорогая, где-то ты и права. Что касается Самдурово, эта захолустная дыра – жалкий пример для подражания. Прадед Мити был весьма пустой человек, собранный из суеверий и ошибок разума, как половина крестьянской Руси. Этим бедным людям прямо необходимо просвещение, нужно солнце в чулане, где всегда пахнет кислой капустой вперемешку с церковными свечами».

«Что ты знаешь о деревне, когда с пяти лет живёшь в городе? Мите всегда нравилась воля, а если и приходилась по душе вся эта иностранщина, то только лишь по причине убожества наших власть предержащих».

«Да, валите всё на царя, если в кошельке не гроша. Митя от того с бабами не якшается, что знает вашу глупость. Умный человек в карман не полезет. Из умных вышли Христос да Магомет, а ещё Македонский, а бабы где? Я сам, отец его, в юности мало что соображал».