Текст книги "Николай II. Царские похороны. Последняя дорога последнего императора"

На вопрос, собирается ли он на похороны в Санкт-Петербург, Россель ответил, что не поедет по принципиальным соображениям. Он против политической возни и считает, что ему достаточно прощания с останками последнего императора и его семьи в Вознесенском соборе Екатеринбурга. «В Санкт-Петербурге есть свой губернатор, – сказал он. – В отличие от него я не просил деньги у правительства. Церемонию в Екатеринбурге мы проводим целиком на свои деньги. Мы выполняем свой долг. Наши предки 80 лет назад убили этих людей, зверски убили».

Эти слова многим журналистам показались проявлением той самой «политической возни», но губернатор сумел скрасить неприятный момент, сделав сенсационное заявление. «Мы готовы финансировать поиски останков царевича Алексея и его сестры Марии. Они, как известно, не были найдены в могильнике на Коптяковской дороге. Свою помощь в этом деле предложили некоторые коммерческие структуры, а также потомки последнего российского императора. Кстати, один из них – Дмитрий Романович Романов – приехал в Екатеринбург, чтобы не только участвовать в церемонии прощания, но и посетить Алапаевск, где были зверски замучены представители Дома Романовых»,

После пресс-конференции, где Эдуард Россель представил журналистам Авдонина, Александр Николаевич был нарасхват. Журналисты окружили его на высоком крыльце помпезного здания правительства Свердловской области. Стоя на ветру, он снова и снова разъяснял значение происходящего, говорил о покаянии, о примирении в обществе: «Война кончается тогда, когда похоронен последний солдат». Тогда я впервые увидела, как работают московские журналисты. Выслушав Авдонина, они тут же отходили на несколько шагов, включали свои мобильные телефоны и диктовали сообщения на радио или в информационные агентства. Все электронные СМИ давали рассказ о событиях этих плотно спрессованных дней практически непрерывно.

Коллеги удовлетворили свой информационный голод и разлетелись. Авдонин и Казаков (тот самый литературовед, который помог мне познакомиться с Александром Николаевичем и тоже приехал в Екатеринбург) решили отправиться в областную судмедэкспертизу (попросту говоря – в морг). Там в это самое время специалисты и официальные лица проводили ревизию останков, готовили их к «положению в гробы».

Я понимала, что это для меня – единственный шанс увидеть своими глазами те самые кости. Дело в том, что по плану организаторов журналисты должны быть допущены в траурный зал только вечером, когда останки уже будут закрыты в гробах. Впрочем, это по плану, но из разговоров с иностранными журналистами и оператором НТВ я узнала, что они побывали в морге уже накануне. Жуткую картинку, которую они там сняли, уже крутят по телевизору.

Хочу ли я увидеть то, что осталось от глаз и лиц, виденных мною на фотографиях? «Идем, ты не понимаешь, что можешь пропустить исторический момент», – тянул меня за собой Казаков. Я долго колебалась, проводила их до остановки, уже поднялась на трамвайную подножку и – спустилась с нее. Нет, не могу, не хочу. Это картина, которая требует хладнокровия специалистов. Пусть эти люди останутся для меня живыми, а не набором костей.

Потом, уже через три года, на седьмых Романовских чтениях, один из выступавших сказал поразившую меня вещь: «За семьдесят лет их плоть превратилась в землю, в воду, в облака именно там, на Коптяковской дороге. Поэтому, что бы мы ни делали, их могила – там, под мостиком из шпал». Наверное, это правда, как бы жутко она ни звучала.

Может быть, поэтому сюда приезжали и будут приезжать потомки этих людей. Об этом говорил мне петербуржец Петр Мультатули, правнук императорского повара И. М. Харитонова: «Могила моего прадеда сейчас в Петропавловской крепости, но там – музей. Поток людей, иностранцы в шортиках, смеются. Это не то отношение к всенародной святыне. А здесь, в Екатеринбурге, очень сильно ощущаешь, что они здесь были. Я участвовал в раскопках. Это паломничество в определенной форме. Я буду приезжать сюда снова и снова».

В самом начале нового века – в начале января 2001 года – скончалась Великая Княжна Вера Константиновна. Она была последней из рода Романовых, родившихся в России. Она появилась на свет в 1906 году в семье Великого Князя Константина, которого считали самым талантливым в династии. Он, кстати, был последним из Романовых, кого официально похоронили в Петропавловском соборе, случилось это в 1915 году (если говорить о времени до 1998 года, когда останки последнего российского императора обрели покой в Екатерининском приделе Петропавловского собора). Вера Константиновна скончалась под Нью-Йорком, в поселке Толстовского фонда вблизи Наяка, где жила в последние годы.

Чтобы попрощаться с ней, сюда приехали многие Романовы. Журналисты спрашивали их, как покойная относилась к проблеме «екатеринбургских останков». Говорят, что Княжна Вера очень тяжело переживала то, что повсюду показывают фотографии этих костей, спорят над ними. Она воспринимала это как продолжение трагедии, случившейся с родными ей людьми 80 лет назад. Эту боль разделяли тогда многие Романовы. Не все, конечно. Некоторые приезжали в Екатеринбург, чтобы помочь Авдонину в его работе, участвовали в раскопках, предлагали свою помощь в организации исследований.

А тогда, в июле 1998-го меня поразило то, что люди, семь лет работавшие с «костями со старой Коптяковской дороги», не скрывают, что им было жаль, до комка в горле жаль расставаться с ними. Эти «объекты», о которых обычному человеку и думать-то страшно, не только трогать, стали для судмедэкспертов чем-то очень близким, необъяснимо дорогим. Ученые, по определению, люди трезвые и не склонные к мистике, рассказывали мне об удивительных снах. Москвич Сергей Никитин, воссоздавший на основе останков скульптурные портреты погибших, говорил, что кости в его снах обрастали плотью, вставали, протягивали к нему руки. Нечто похожее видел в своих ночных грезах и Петр Грицаенко.

О том, что происходило в эти часы в морге, рассказал потом в нашей газете Алексей Казаков. С его разрешения привожу здесь его рассказ. «Возле здания многочисленная толпа жаждущих попасть в него журналистов, телеоператоров. Но охрана неумолима. Даже Авдонина пустили не сразу, хотя он член Правительственной комиссии. Наконец попадаем на заветный второй этаж, где распоряжается всем начальник бюро Николай Иванович Неволин. Под наблюдением Н. Н. Неволина и его заместителя B.C. Громова всю процедуру провели молодые ребята-судмедэксперты Алексей Никитин и Сергей Поповских. Несколько часов подряд, переходя от гроба к гробу, они с ассистентами провели это уникальное историческое действо, которое, конечно же, выходит за рамки чистой медицинской науки… За всем происходящим наблюдали князь Дмитрий Романович Романов (единственный представитель дома Романовых, прибывший в Екатеринбург), главный герольдмейстер России, церемониймейстер похорон Георгий Вадимович Вилинбахов, прокурор-криминалист Владимир Николаевич Соловьев. Каждый гроб освятил священник.

Около 17 часов состоялся акт передачи гробов с останками царской семьи и их придворных от Екатеринбурга Санкт-Петербургу. Члены комиссии проверяют наличие пломб и подписывают протокол передачи останков (теперь уже в шлом «вещественных доказательств»). Документ этот подписали 12 человек, в том числе: председатель комиссии (он же председатель правительства Свердловской области) А. Воробьев, начальник облбюро судмедэкспертизы Н. Неволин, главный судмедэксперт России В. Томилин, прокурор-криминалист Генпрокуратуры РФ В. Соловьев, представитель екатеринбургского дворянства С. Колотвинов и, конечно же, первооткрыватель останков А. Авдонин. В зале Э. Россель, другие представители руководства области и города, к которым присоединяются и журналисты. Все собравшиеся – как единая семья. Чувство душевного облегчения испытал, вероятно, каждый, кому посчастливилось быть в тот час при этом историческом событии».

Пропустив все это, я оказалась перед зданием морга точно в назначенное для журналистов время. Пока мы ехали в машине «Уральского рабочего», становилось все темнее, свинцовые грозовые тучи собирались на небе.

Как и во многих местах Екатеринбурга, вокруг этого скорбного здания еще дымилось новенькое асфальтовое покрытие. На ступеньках морга толпились коллеги. Некоторые из них приехали задолго до назначенного времени в надежде прорваться и поснимать все-таки процедуру «положения в гробы». Из этой затеи ничего не получилось, протокол соблюдался свято. Все были необыкновенно возбуждены.

Внутрь не пускали еще долго, видимо, процедура затягивалась. Стеклянные двери охранял автоматчик, он с интересом смотрел на пишущую и снимающую братию и грозно поводил стволом при малейшей нашей попытке продвинуться хотя бы на сантиметр.

Меня окликнул кто-то сверху. Я подняла голову – на балконе стоял Алексей Казаков, тоже весьма возбужденный, и махал мне рукой: «Давай, пробивайся!» Но пробиться не было никакой возможности, разве что ползти по головам. Упали первые крупные капли дождя, и очередь, хвост которой далеко высовывался из-под «козырька» над лестницей, начала уплотняться. Капли мгновенно превратились в сплошную стену воды. Операторы срывали с себя куртки, укутывали ими самое дорогое – телекамеры, фотографы прятали на груди свою драгоценную аппаратуру.

Юная корреспондентка одной екатеринбургской телекомпании попыталась, как наседка, закрыть собой оператора и буквально столкнула меня с лестницы с криком: «Пишущим тут вообще нечего делать, нам картинка нужна, у нас передача через час». Я стерпела, не затевать же скандал у морга. Да и в самом деле, моя газета выйдет только завтра, материал с пресс-конференции я уже передала, а телевизионщики работали буквально с колес.

В адрес несчастного автоматчика неслись уже самые непечатные слова, когда из дверей вдруг показался импозантный мужчина. Коллеги, узнавшие в нем главного церемониймейстера России Георгия Вилинбахова, начали срочно доставать из укрытия свои камеры, прятаться вместе с ними под зонтами и набросились на него с вопросами. Всех интересовало, почему гробы будут перемещаться по городу не на лафетах, как предполагалось вначале, а на автомашинах «ГАЗель».

– Мы живем не в империи, а в республике, – отвечал плотно укрытый зонтами церемониймейстер, – поэтому бессмысленно механически переносить из прошлого церемониал прощания. Автокатафалк – это нормальный для похорон транспорт конца века. Николаю II отдаются высокие почести. На гроб положена обнаженная шашка, он накрыт императорским штандартом.

Мы сами смогли убедиться в этом, когда наконец-то были допущены в скорбный зал, украшенный корзинами белых роз. В окружении солдат почетного караула здесь стояли девять гробов. Пять из них отделаны золотом, на крышках – гербы Российской империи. Четыре гроба отделаны серебром, в них покоятся останки приближенных царской семьи. Рядом с гробом Николая II – старинная икона. Как потом оказалось, ее специально привез из Москвы прокурор Владимир Соловьев.

На выходе из зала меня встретил Алексей Казаков и подвел к двум очень молодым людям. Они скромно стояли в коридоре.

– Это они привезли гробы из Санкт-Петербурга, – сказал он. – Знакомься, архитектор Светлана Наливкина и столяр-краснодеревщик Алексей Тарасов.

Как оказалось, они не просто курьеры, сопровождавшие необычный груз, а авторы уникальной работы по проектированию и созданию этих исторических гробов. Конечно же, я сразу спросила, какая доля правды содержится в слухах, которые гуляют в прессе. Накануне церемонии некоторые газеты писали, что из-за спешки организаторы ее не успели сделать настоящие гробы и поэтому хоронить будут в картонных.

Светлана в изумлении покачала головой:

– Да как же можно такое говорить? Действительно, было очень трудно. 30 лучших мастеров Питера, Алексей был главным, работали в три смены, даже ночью. Все давно знали, что такая работа предстоит, но не имели права начинать ее до официального решения об организации похорон, а оно было принято только месяц назад. Конечно, специалисты готовились к этому событию заранее. Шел поиск исторических документов. Нужно было найти описание гробов, традиционных для Романовых. Из какого дерева они изготавливались, как украшались? Когда производилась эксгумация Георгия Александровича Романова (для помощи в идентификации «екатеринбургских останков»), были сделаны слепки с герба, ручек, других элементов его гроба. По этим слепкам отливались формы. Так что внешнее убранство, которое вы видели сейчас, максимально приближено к историческому оригиналу. Единственное отличие – «ушки» для пломб, гробы, вы видели, опломбированы.

Светлана и Алексей рассказали, что все гробы изготовлены из кавказского дуба, отделаны посеребренной и позолоченной латунью. У Романовых было принято провожать в последний путь с крестом из кипариса, потому что на кресте из этого дерева был распят Иисус Христос. В Крыму, в Ливадийском храме, долгие годы сохранялся кусок кипариса. Верующие считали, что это часть дерева, у которого любил отдыхать Николай II. Этот кусок был привезен в Санкт-Петербург, мастера изготовили из него крест, который помещен на крышке гроба императора.

Светлана – автор проекта захоронения в Екатерининском приделе Петропавловского собора.

– До сих пор здесь покоился только один человек – Марфа Матвеевна, жена брата Петра I, умершая в 1715 году, – сказала Светлана. – И вот завтра здесь прибавится сразу девять могил. Они разместятся на двух ярусах, нижний займут приближенные, а сверху будут покоиться император и его семья.

Алексей и Светлана выглядели очень усталыми. Они рассказали мне «не для печати», как намучились прошедшей ночью. Тогда, в оперативных газетных материалах я об этом не написала, исполняя обещание и не желая снижать торжественность момента. А сегодня, думаю, уже можно вспомнить все подробности тех событий.

В Питере исторический груз провожали с милицейскими «мигалками». В Екатеринбурге предполагалась такая же процедура встречи и степень охраны. Два города обменялись по этому поводу многочисленными факсами и телефонными звонками. Но, как водится, кто-то что-то недопонял или запамятовал. Самолет из Питера приземлился ночью, никаких встречающих, персонал аэропорта совершенно не в курсе, какие такие гробы, какие такие царские похороны. Ценный груз вместе с сопровождающими ночью загнали на какой-то склад, где они несколько часов ожидали забывчивых хозяев. Потом выяснилось, что для питерцев не заказали места в гостинице.

Питерцы не возмущались, у них уже не было для этого сил. Неразбериха и суета продолжались до последнего момента. Когда надо было закрывать гробы, оказалось, что не хватает болтов, похоже, их растащили «на память». Срочно поехали по магазинам, долго не могли найти нужного размера. Купили на всякий случай так много, что они остались и их уже горстями раздавали всем желающим – тоже «на память». И мне дали один, я его храню как талисман, хотя и сама не понимаю, почему – обычный болт.

Неразбериха и суета, наверное, бывают за кулисами любого крупного события, но здесь они осложнялись еще и натянутостью отношений между Питером и Екатеринбургом, которые были изрядно подпорчены во время споров о месте захоронения царственных мучеников.

Но несмотря ни на что, церемония в Екатеринбурге двигалась к своему финалу – к прощанию в Вознесенском храме. Но главная интрига похорон продолжала раскручиваться. Все гадали – приедет ли на церемонию в Петропавловский собор президент России Борис Ельцин или не приедет. Свои предположения, размышления по этому поводу высказывали многие видные люди страны. Будет ли признано государством страшное преступление, произойдет ли покаяние?

Президент молчал.

Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II выступил с телеобращением, в котором разъяснил позицию Русской православной церкви в отношении акта захоронения «екатеринбургских останков» (именно так предпочитает называть их руководство церкви). Он с сожалением говорил о том, что годовщина убийства царской семьи в Екатеринбурге омрачена ожесточенными спорами об останках. Патриарх подчеркнул, что именно забота о единстве церкви, гражданском мире и согласии побудили священноначалие православной церкви отказаться от участия в церемонии похорон. Но вместе с тем, Алексий II сообщил, что предстоящий Поместный собор Русской православной церкви будет рассматривать вопрос о возможности канонизации царской семьи. Он призвал всех верующих 17 июля помолиться об упокоении не только царской семьи, но и всех пострадавших в годы богоборчества, «дабы, не уступая давлению суетного разномыслия, чуждого церковному и народному благу, выйти из нелегкого времени, переживаемого сейчас нашей страной, нашим народом и нашей церковью».

А президент все молчал.

Ода молчанию

Ранним утром 16 июля «обретенцы» встретились во дворе дома своего президента, Александра Николаевича Авдонина. Я присоединилась к ним. Мне хотелось в момент прощания быть с теми, кто сделал возможным сегодняшнее событие. У всех было приподнятое, торжественное настроение. Мы шли пешком, потому что от старого, «сталинского» дома, где живут Авдонины, буквально рукой подать до Вознесенской горки. На вершине ее сверкает золочеными крестами храм Вознесенья Господня, а у подножья – место, где находился зловеще знаменитый дом Ипатьева. Сегодня те, кто был зверски замучен в подвале этого дома 80 лет назад, вернутся сюда, чтобы навсегда покинуть этот город.

Вокруг собора уже была выставлена охрана. Услышав слово «Обретение», милиционеры пропускали нас беспрепятственно. Нам указали место слева от входа в храм. За полчаса до церемонии народу было немного, и геолог Валентин Грибенюк с горечью сказал мне:

– Оказывается, люди даже не любопытны…

Те, кто семь лет назад предъявили миру останки и все это время боролись за их признание, опасались, что жителям Екатеринбурга уже надоела эта шумная история. На первый взгляд, и впрямь – как мы можем испытывать трепет перед костями неведомых нам исторических персонажей, если каждый день по телевизору видим, как разными способами убивают десятки людей. Притерпелись мы и к крови, и к смерти. А плачем над мексиканским «мылом» и бесконечными трагедиями миллионеров из американской Санта-Барбары. Валентин Грибенюк выразил тогда свои чувства так:

– Человек, когда умирает, превращается в ничто. Эти останки 73 года были ничем, последние семь лет – лишь объектом для исследования. И только сейчас, на наших глазах, они становятся историческим символом. Символом правды, покаяния.

Валентин и его соратники тревожились, что люди не придут, но их оказалось неожиданно много. Потом говорили, что по подсчетам милиции, возле храма собрались около пяти тысяч человек.

Ровно в 8.30 зазвонили церковные колокола. Под их торжественный звон солдаты роты почетного караула на плечах внесли в храм девять гробов. Предполагалось, что сначала в храм для прощания будут допущены официальные лица, а уж потом – «простые люди», но, конечно, в какой-то момент охрана перестала отличать «простых» от непростых. Мне запомнились две кроткие старушки в платочках, которые в самом начале церемонии прощания пытались пройти через плотное кольцо охраны недалеко от нас. Не прорваться, а именно пройти. «Сыночки, нам нужно в храм», -твердили они на все объяснения крепких парней в камуфляже. Бабушки никак не могли взять в толк, как это их храм может быть закрыт для них. Почему впускают толпу журналистов и журналисток в джинсах и с непокрытыми головами, а их оставляют за воротами.

Прощание было устроено не по светским, а по церковным законам. Но в храме оказалось много неверующих. Их сразу можно было отличить в потоке тех, кто пришел попрощаться с плотно закрытыми в гробах останками семьи последнего императора и его приближенных

Стоя в храме, я ясно почувствовала, что только верующие органичны в этих стенах. Мы же не только не умеем лба перекрестить, но и не знаем, где встать, что со свечой делать, кому поклониться. Нет в нас веры. Раньше была, но не в Бога, а в коммунизм. Священный обряд отпевания непонятен нам и потому кажется похожим на красивый спектакль. Не только торжественный, но и очень утомительный. Не выдержал даже один из охранников. Во время второй литии уже в присутствии губернатора он упал в обморок.

Мы не можем понять таинства рождения, смерти, брака, в которое посвящена даже самая «темная» верующая старушка. Потому теряемся перед лицом этих трех главных событий человеческой жизни. Суетимся, рассуждаем, осуждаем. «На все Божья воля», – говорила, крестясь, стоящая рядом со мной женщина. И лицо у нее было светлым.

Потом, когда я смотрела по НТВ прямую трансляцию церемонии похорон в Петропавловском соборе, даже меня, неверующую, покоробил комментарий уважаемого мной Евгения Киселева. Он во время литии непрерывно, как спортивный комментатор, говорил за кадром, собрав все, что он знал хорошего и плохого об останках и о жизни последнего российского императора, о политических играх вокруг церемонии, которая происходила в этот самый момент на глазах миллионов людей.

Молчание – вот что требуется от нас в церкви, хотя бы из уважения к ее тысячелетней истории. Молчание – это то, что у нас хуже всего получается.

Эффектным было появление у храма губернатора Росселя. Его «свита» двигалась сзади, а он шел впереди, держа за руку белоголового мальчика. «Это его внук Саша, – шепнул мне местный тележурналист. – Он его на все публичные мероприятия приводит». Трогательная эта картина очень напоминала известные портреты Николая II с цесаревичем Алексеем. Аналогия смелая, но очевидная для многих.

Свободный доступ в храм Вознесения Господня завершился с приездом губернатора. Люди, которые стояли в длинной очереди, не возмущались, а только огорченно вздыхали, говоря: «Надо было выставить гробы в церкви хотя бы на три дня, чтобы все, кто хочет, могли попрощаться». Но не было, видимо, у России этих трех дней. Эти похороны и без того были непомерно долгими, растянувшимися на 80 лет.

Все, кто остался перед храмом, могли видеть, как ясное до этого небо вдруг начала затягивать тяжелая туча. Время близилось к полудню, именно на это время был намечен вынос гробов из храма. Я стояла лицом к нему и видела, как слева от его куполов чернела туча, а справа светило яркое солнце, словно в небе сошлись две одинаково грозные силы, равные, как добро и зло.

Гром грянул, когда ровно в 12 зазвонили колокола, а пение церковного хора стало слышно на улице. Первые капли дождя упали на гроб императора, который был первым в траурной процессии. В тот же самый миг солнце позолотило полотнище императорского штандарта. Верующие с благоговением осеняли себя крестным знамением, у многих на глазах были слезы. Раздавался шепот: «Сам Господь оплакивает усопших».

Омываемая дождем траурная процессия спустилась к дороге, где уже ожидали автокатафалки. Так для большинства екатеринбуржцев закончилась эта волнующая церемония.

Всего нескольким из них удалось поехать в Санкт-Петербург, чтобы еще раз, уже окончательно и навсегда, попрощаться с царственными мучениками.

Я долго сомневалась, стоит ли мне рассказывать читателям о следующих часах моей жизни, которые были для меня далеко не самыми лучшими. Случившееся тогда я долго переживала как свое профессиональное поражение. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

В траурной процессии возле Вознесенского собора я держалась рядом с Авдониным. Держала над ним зонтик, чтобы дождь окончательно не промочил его обнаженную голову. Он молчал, недоуменно поглядывая на еще одну журналистку, местную, которая тоже прибилась к нему и болтала без умолку, словно у нее были закрыты глаза и она не видела и не понимала, что происходит в эти мгновения, что переживает и Александр Николаевич, и все, кто идет в этой скорбной колонне. «Ой, а кто это? А это кто? А на чем мы поедем в аэропорт? А вы собрали вещи?» – она тараторила без устали. Может быть, это было что-то нервное, потому что ее абсолютно не смущало, что она не получает ответов на свои вопросы.

Наконец гробы заняли свои места в автокатафалках, а мы подошли к веренице легковых машин. Авдонин сказал мне: «Не отставай, у тебя вещи собраны, все с собой? Все будет нормально, полетим в Питер». Алексея Казакова, который тоже имел намерение ехать в Санкт-Петербург, я потеряла из виду и не было времени его искать. Мы тотчас же погрузились в одну из «Волг» кортежа и поехали вслед за автокатафалками. Дороги были очищены от машин на всем пути от аэропорта. На каждом перекрестке стояли милиционеры в парадной форме и отдавали честь кортежу.

Авдонин молчал. Я чувствовала, что он переживает один из главных моментов своей жизни, это было понятно без всяких слов. В машине было включен радиоприемник. Мы еще не доехали до аэропорта Кольцово, как взволнованный голос из динамика доложил: «В эти минуты самолет с гробами, в которых покоятся последний российский император, члены его семьи и приближенные, поднимается в воздух»… Поторопилась радиожурналистка. До взлета оставался еще целый час.

Кортеж заехал прямо на летное поле. Здесь его встречали траурные звуки военного оркестра. Солдаты роты почетного караула внесли гробы в авиалайнер.

Я не отрывалась от Авдонина, стояла рядом с ним в шеренге официальных лиц. Вся журналистская братия под охраной милиции, ощетинившись теле– и фотокамерами, расположилась напротив нас. «Все, – подумала я. – Я улечу в Санкт-Петербург». Но мечта так и осталась мечтой.

После церемонии прощания на летном поле все официальные лица поднялись в «депутатский зал». Здесь я потеряла из виду Авдонина, он пошел выяснять что-то насчет билетов. Один из бизнесменов, который ехал с нами в машине, усадил меня в кресло и сказал: «Жди, сейчас тебе принесут билет». Я сидела, уже чувствуя, что все, ситуация для меня изменяется. Не надо было никому доверяться, а просто прилепиться к Александру Николаевичу, как и советовал мне ученый в подобных делах Казаков.

Я до сих пор помню глаза командира авиалайнера, он был последним, к кому я подошла с просьбой посадить меня в самолет. Я обратилась к нему уже на летном поле, когда «официальные лица» уже пошли садиться в самолет. Он что-то мне говорил про то, что он за посадку не отвечает, а в глазах его я читала совсем другое: «Чего ты спрашиваешь, ты уже здесь, иди, садись в самолет, там никто тебя не остановит».

Почему я не сделала последний, решительный шаг? Об этом я потом еще долго спрашивала себя. Наверное, мне не хватило журналистской настырности, наглости, когда «они меня в дверь, а я – в окно». Я повернула назад, а в голове крутилось: «Быстро бежать в кассы, может, будет обычный рейс, улечу, успею…»

Оглядываясь на тех, кто поднимался по трапу спецсамолета, я побежала к стеклянным дверям, к которым двинулись все мои коллеги. Милиционеры буквально вталкивали их в здание со словами: «Все, съемка окончена». Мне запомнился один оператор, который от возмущения чуть не подрался с охранником. Тот схватился за телекамеру прямо во время съемки. «Ты что? – кричал оператор. – У меня же прямой эфир, миллионы людей смотрят».

Я металась от кассы к кассе. Ничего, никаких надежд. Сегодняшний рейсовый самолет уже улетел. Если лететь завтра утром, то я опоздаю на церемонию прощания в Петропавловском соборе. Метнулась к расписанию поездов, нет, уже никак не успеть. Полный крах.

Обливаясь горючими слезами, собираю в кулак остатки воли. Надо написать и передать заметку в завтрашний номер своей газеты: «Вчера Урал простился с семьей Николая II и его приближенными…» Пишу про капли дождя, упавшие на гроб императора, а слезы капают на бумагу. Покупаю телефонную карту, набираю Челябинск. Потом сажусь в автобус и уезжаю домой. Все, для меня церемония прощания закончилась.

Переживала я это свое поражение очень долго, пока однажды вдруг не поняла простую вещь – все, что ни делается, все к лучшему. Кто-то свыше решил, что мне не нужно два раза прощаться с этими людьми.

Здесь, в Екатеринбурге, произошло главное. Именно здесь состоялся главный акт покаяния. На этой земле каялись потомки тех, кто совершил это страшное преступление 80 лет назад. Здесь, в двух шагах от места, где стоял Ипатьевский дом, молились за упокой их душ простые старушки. Они делали это не из политических соображений и не думали о том, как они при этом выглядят. Так, как делают это тысячи верующих по всей России сейчас, когда церковь канонизировала царственных мучеников.

Итак, в Петропавловский собор я не попала и церемонию похорон смотрела по телевизору. А вот мой наставник Казаков попал. И чтобы в этом месте моего повествования не зияла пустота, я решила привести здесь его рассказ об этих событиях. Вот он.

«ГАЗели» -автокатафалки с сиренами уходят в сторону аэропорта Кольцове. А я остаюсь в стороне: дождь, масса людей, неразбериха. К счастью, вижу милицейскую машину полковника Кондратьева, с которым познакомился накануне, бегу к нему, в двух словах объясняюсь, он подсаживает меня на другую машину ГАИ, и вскоре мы догоняем колонну, которая через полчаса въезжает на летное поле. Гробы переносят в транспортный самолет ИЛ-76. Рядом на полосе пассажирский самолет ТУ-134, спецрейс комиссии Немцова, на котором полетят в Санкт-Петербург официальные лица. На грузовом летят прокурор В. Н. Соловьев и петербургский столяр-краснодеревщик Алексей Тарасов, сделавший гробы.

Преодолев все возникшие препятствия, попадаю в число избранных пассажиров ТУ-134. Перед самым вылетом к трапу подходит Э. Россель в окружении многочисленных провожающих. Дарю ему большой портрет Николая II с наследником Алексеем, объясняю, что снимок сделан 90 лет назад, в 1908 году. И все это под дождем. В самый последний момент Эдуард Эргартович входит вместе с нами в салон самолета и провозглашает тост: «Я хочу, чтобы мы все извинились за прежнее поколение. Я думаю, что этот акт покаяния помирит нас всех: и белых, и красных, и зеленых, потому что Россия вечна! Еще раз большое всем спасибо, поднимаю бокал за всех присутствующих!» Все с энтузиазмом воспринимают слова губернатора. Отъезжает трап. В 14.35 наш самолет отрывается от взлетной полосы. За полчаса до нас улетел главный борт – грузовой. Курс двух самолетов – Санкт-Петербург…

В аэропорт Пулково прилетели, чуть опередив ИЛ-76, который приземлился 15 минут спустя. Встречавший наш самолет губернатор Ленинградской области В. А. Яковлев сразу сообщил, что 17 июля утром прилетит президент России Борис Ельцин. Конечно, это была сенсационная новость для всех.