Читать книгу "Реквием по Эрику. Стихи, вдохновлённые Призраком Оперы"

Кристина. Скорпион и Кузнечик

 
Идёт… Его шаги, его дыханье…
И время… Боже, время на исходе!
Пришёл конец и жизни, и свободе.
Молитву я твержу, как заклинанье.
 
 
Да что молитвы в этот миг бесслёзный?
Что сделать может ангел в преисподней?
Уйти… Уйти бы было благородней,
Бежать… Бежать! Но поздно, слишком поздно!
 
 
А за стеной – там пытки… Боже, Боже!
Ведь там Рауль! А я тут, как слепая,
Между двумя смертями выбираю,
И монстр – тут, серьёзен и тревожен.
 
 
Он говорил таким спокойным тоном —
«Кузнечик – смерть, а Скорпион – невеста»…
Но вдруг он врёт, и мы умрём все вместе,
Едва лишь я притронусь к Скорпиону?!
 
 
– Эрик! Скажите правду, ради света —
Любви своей, о монстр, умоляю!…
Мы все умрём – моя вина, я знаю,
И бесполезно требовать ответа…
 
 
Безумец, он себе противоречит!
И время, Боже, время на исходе!
Он говорит о смерти, о свободе,
И перед ним – о Господи! – Кузнечик!!
 
 
Себя не слышу… В голове, трезвоном —
Смертельный ужас, стоны, крики, звуки…
Вцепилась в его мертвенные руки:
– Эрик! Я повернула Скорпиона!!!
 

История Перса. В комнате в стиле Луи-Филиппа

 
Я пришёл в себя. Я глаза открыл,
Ощущал только дрожь во всём теле.
Я лежал, ослабев, лишённый сил,
На совсем уж обычной постели.
 
 
Я привстал чуть-чуть. Поглядел вокруг,
Хоть всё было темно пред глазами.
На диване дремал мой новый друг
Ангел, демон – следили за нами.
 
 
Осмотрелся я: кресла, стол, камин,
Сувениры на маленьких полках…
После всех зеркал, дьявольских машин,
Облик комнаты сбил меня с толку.
 
 
Был так странен сей мирный интерьер
После всех миражей и иллюзий,
Что подумал я, будто изувер
Неспроста снова разум мой грузит.
 
 
Словно тень, мой враг предо мной возник
Свет лампады был мягко приглушен…
«Дарога, вам лучше?» – спросил Эрик.
О, как тон его был добродушен!
 
 
Как же странен был тот его вопрос,
После ряда кошмарных проступков!
Наклонившись, он ласково произнёс:
«Не на мебель ли смотрите, друг мой?»
 
 
И звучал его голос всё тяжелей,
Отрешённо, безжизненно, пусто…
«Это всё, что досталось мне от моей
Бедной матери» – молвил он грустно.
 
 
Вроде бы, ещё что-то он сказал,
Но мне слышался странный лишь призвук…
Я пришёл в себя. Я открыл глаза.
Предо мною печальный был Призрак…
 

Рауль Прикованный

 
В подземелье, в тюрьме коммунаров,
Вдалеке от любимой семьи,
У решётки, замшелой и старой,
Был прикован Рауль де Шаньи.
 
 
Не за подлость, не за преступленья
Был он в клетку посажен, как зверь —
Не хватало мальчишке терпенья,
Да ума… Что же делать теперь?
 
 
Он о камни долбил головою
Изо всех своих хлипеньких сил.
Но не справился он со стеною,
И надрывно рыдал и вопил.
 
 
Вдруг он понял, что всеми покинут,
И простужен, и полураздет…
Прошептал он: «Прощайте, Кристина!»,
По привычке ища пистолет.
 
 
Ни оружья, увы, ни патронов —
Только шёлк он в руках своих сжал…
Весь продрогший, в одних панталонах,
Бедный мальчик ужасно страдал.
 
 
И тогда он вскочил на колени,
«Нет!» – вскричал, очень нервно дыша
И куском кирпича, в возбужденьи,
На стене гордо вывел: «эР. Ша.»
 
 
Поглядев на свои инициалы,
Тут же вздох за спиной услыхал.
Обернулся – обмяк. Увидал он,
Что за ним его враг наблюдал.
 
 
Он здесь долго стоял очевидно
.Усмехнувшись, промолвил он так:
«Что ж, забавно… Но как же обидно,
Что ей больше по нраву дурак!»
 

Эрик. Прощание с Кристиной

 
Всё окончено и всё изведано —
В этот миг дал мне счастье мой Бог…
И останусь собакою преданной
Я у маленьких ваших ног.
 
 
Нет, не станет вам дом мой могилою,
Не сожмёт ваше сердце тоской!
Не должны больше плакать вы, милая —
Потому что рыдали со мной.
 
 
Потому что так нежно и ласково
Взяли руку мою, что на миг
Мир окрасился новыми красками,
И я тайну блаженства постиг…
 
 
И душа встрепенулась печальная,
И огонь чёрной мести угас…
Вот, возьмите кольцо обручальное.
Это будет подарком для вас.
 
 
И пока ещё жив я, бесценная,
Оно будет вам как оберег…
О, я знаю, что вам, вдохновенная
Дорог тот молодой человек!
 
 
Вы поженитесь… Светлые хлопоты,
Если чувства ещё глубоки…
О поверьте – сейчас так безропотно
Своё сердце я рву на куски!
 
 
Вы, такая спокойная, чистая,
Разрешили себя целовать…
Отпущу вас. Да, скоро… Немыслимо,
Не должны больше плакать, страдать!
 
 
Но когда я умру, и продрогшая,
Ночь подарит мне вечный покой,
Приходите… Наденьте усопшему
Вы кольцо своей нежной рукой.
 
 
Это будет прощаньем… Прощением!
И, наверное, даже в аду,
Несомненно, найду утешение,
Своё счастье навек обрету!
 
 
Всё окончено и всё изведано
В этот призрачный, дивный миг…
Как собака, у ног ваших, преданный,
 Я, ваш бедный, несчастный Эрик…
 

«Конец Любовной Истории Призрака Оперы»

 
Мирный вечер сквозил бесконечной тоской,
Звуки были и мягче, и тише,
Чем всегда… И в последний раз кто-то живой
Голос Ангела Музыки слышал.
 
 
Шелестел этот голос, тревожен и тих,
В бесконечных слезах угасая:
«Дарога, не тревожьтесь о судьбах других!
Я пришёл вам сказать… Умираю…
 
 
От любви, дарога, от любви – на покой,
Если в мире живых мне нет места…
Не мертва… нет.. её целовал я живой…
Вы представьте – живая невеста!»
 
 
Странной болью томим, он прервался, молчал —
Грудь прожгло это воспоминанье.
И звенящую тишь только стон нарушал,
Да прерывистый трепет дыханья.
 
 
Но прозрачен и чист, как бесценный кристалл,
Голос стал, и душа встрепенулась
В нежном возгласе: «Я её поцеловал!
Дарога! Она не отвернулась!
 
 
Дарога, дарога, вы не можете знать,
Хоть вы знаете, друг мой, не мало!
Даже мать не давала себя целовать…
Маску резким движеньем срывала,
 
 
И бежала, рыдая, несчастная, прочь…
От того в моём сердце – пустоты…
О, мой Бог! Ты всё счастье мне дал в эту ночь!
О, впервые я обнял кого-то».
 
 
А за тёмным окном – уж закат отсиял,
Зажигались светильники, свечи…
Слабой жизни огонь трепетал, угасал
И дрожали у Ангела плечи.
 
 
И звучал его голос, без жизни, без сил,
Зачарованным отзвуком Рая:
«Дарога, не волнуйтесь… Я их… отпустил…
Будьте счастливы… Я умираю…»
 

История перса. Итог

 
Вот и итог. И он пришёл проститься,
Кому я мысленно шептал порой – «Умри!»,
Кому желал исчезнуть, испариться…
А я смотрю на кроны Тюильри,
 
 
Как их тревожит ветер. И подобный
Дыханью смерти, слышу голос, что звучит
Из недр души, уже почти свободной,
Из недр сердца, что живёт ещё, болит.
 
 
И нет в нём прежней страсти и угрозы,
Как тихий стон – замедленная речь…
Я видел это горе, эти слёзы,
Я видел дрожь его поникших тонких плеч,
 
 
И думается мне – как это странно,
Ужели это он передо мной —
Душитель, враг, гроза Мазендерана,
Чудовище – продрогший, чуть живой?
 
 
Безжалостная тварь, убийца ловкий,
Чьих помню жертв, что корчились в пыли…
Ужели это он, как мальчик – робкий,
Поведал мне о смерти и любви?…
 
 
Он отпусти их, верю в это, верю!
Он гибнет в жгучей горечи утрат…
Он мёртв почти, он жалок, он растерян!
Я этого желал. Но я не рад, не рад!
 
 
Да, помню я о мерзости мгновений,
Когда он убивал… О, этот страх!
Но предо мной – не враг – несчастный гений,
И смерть сквозит в простых его словах.
 
 
Где его мощь, пугающая сила,
Где тот, что был грозою всех живых?
О, странно как… Ведь монстра погубило,
Всё то, что стало счастьем для других!
 
 
И он пришёл, почти пред смертной тризной,
Ко мне… где не поймут – лишь обвинят…
И то итог обеих нашей жизней —
Ведь перед ним я тоже виноват.
 
 
Да, виноват я в том, что сумасбродный,
Свободный ум его я в дар принёс не тем…
Он монстр – да. Но монстр – благородный,
И скоро он исчезнет насовсем…
 
 
Как вечер тих! А голос – слаб и мрачен,
Как луч последний угасающей зари…
Я помню всё. И потому я – плачу,
В тревоге глядя на деревья в Тюильри…
 

Монолог Эрика. Умирая – матери

 
Вокруг – тишина. Только пульс и дыхание —
И образ Ваш… Как хорошо!
Вы знаете, матушка, жизнь – испытание,
Которое я не прошёл.
 
 
Я, правда – пытался!… Но что мне оставлено
В награду шутницей-судьбой?
На что гениальность душе обезглавленной?
Зачем я родился – такой?
 
 
Я – монстр, я – труп, человек-привидение,
Я – мёртв. И могила – мой дом.
Зачем мне мой голос, моё вдохновение,
Когда я мечтал о другом?
 
 
О, Ваши слова, Ваше злое пророчество —
Как мог я их не вспоминать?
Вы правы, мадам. Мой удел – одиночество,
Таким же как все – мне не стать.
 
 
Не страшен мне ад. Я привык. Но с опаскою
Я в рай замечаю окно —
Я скрою лицо, как и прежде, за маскою —
Чтоб Вас не смущало оно.
 
 
В руках моих – рукопись. Опера. Знаете,
Я сам себе был в ней судья…
А скоро вернётся Она – представляете? —
По смерти Невеста моя!
 
 
На палец мой мёртвый – кольцо обручальное,
Рук робко коснувшись моих,
Наденет… Останется вечною тайною
Что я – её мёртвый жених.
 
 
О, скоро!.. Слабеют и пульс, и дыхание…
Судья мне – жестокий наш Бог.
Но знаете, матушка… Жизнь – испытание.
Я жил. Я старался. Как мог!..
 

Смерть Эрика

 
И слог тяжёл, и ритм не песенный,
И в горле – ком, не петь мне более.
И только тлен могильной плесени,
Да мрак – моя аудитория.
 
 
Как арфа лжёт о безмятежности!
А скрипка… Есть ли ложь опаснее
Чем песнь её о дивной нежности
Той, чьи глаза по-детски ясные?
 
 
Из мира внешнего пришелица,
Она – всего лишь наваждение.
Вся жизнь – обман. Но он – развеется.
Мне ж остаётся только тление.
 
 
Кольцо – по смерти – обручальное Вернёт?
Не важно. Лишь бы вспомнила… Пора.
Уже и тьма печальная
По мне свой Реквием исполнила.
 
 
Но слог тяжёл и ритм не песенный.
Иль то – предсмертное дыхание?…
Вокруг лишь тлен могильной плесени,
А я – уже воспоминание…
 

Два слова. Некролог

 
Всего два слова, неприметные
В сплошном сплетеньи букв и строк.
Бумага тонкая, газетная…
Всего два слова, некролог.
 
 
Что жизнь? Проклятье, испытание?
И что – конец, последний миг?
Итог всего существования —
В простом, холодном – «Мёртв Эрик»!
 
 
Любовь, надежда и крушение,
Души тревожной вечный мрак
И голос – преданны забвению?..
Всего два слова.. Как же так?…
 
 
Он, гений музыки и зодчества,
Убийца, ангел и фантом,
Познав все грани одиночества,
Ушёл! Но кто жалел о том?
 
 
Вернулась ли она, свободная?
Ступила ль снова за порог?
Его красавица холодная
Сжимала ль в пальцах некролог,
 
 
Своё исполнив обещание?
Или душа её – мертва?..
Что жизнь? Проклятье? Испытание?
Слова, слова, слова!.. Слова…
 
 
Любовь – всё та же – безответная,
И у луны – всё тот же лик…
И только пыль хранит газетная
Всего два слова – «Мёртв Эрик»…
 

Зачарованная скрипка

 
Тревожит зачарованная скрипка,
Как вечный зов давно минувших жизней,
Как пение у самой смертной тризны,
Как одинокий стон надежды зыбкой.
 
 
То смерти в струнах слышится дыханье,
То жизни всеобъемлющая жажда —
Ведь эта скрипка умирала дважды,
Как о былых мечтах воспоминанье.
 
 
…Скользящею тревогой доминанта
Возносит к нему бархатные звуки —
То помнят струны трепетные руки
Бродячего чудного музыканта.
 
 
Мелодия прощанья и прощенья,
Печальная застывшая улыбка —
Так встретила чарующая скрипка
Смерть первую и первое забвенье.
 
 
…Огонь бежит по струнам, ярко-красен,
И музыка, что кажется рыданьем —
Лишь одинокий вздох, воспоминанье
О том, кто был по-своему прекрасен.
 
 
И извлекал смычок из струн, тоскуя,
Любви и смерти жаркое сплетенье,
Продрогшее до нитки вдохновенье —
Так скрипка повстречала смерть вторую.
 
 
И вот сейчас, во сне у нежной девы
Она, как прежде, снова оживает.
Но только кто теперь на ней играет,
И чьи слышны печальные напевы?
 
 
Отца ли возникает образ зыбкий,
Иль друга, что, играючи, сгубила?
Но душу странной музыкой могилы
Тревожит зачарованная скрипка…
 

Возвращение Кристины

 
Меня пугает вечное молчание,
Но я пришла. И предо мною – вы.
О, друг мой, я сдержала обещание!
Вы не солгали тоже. вы – мертвы.
 
 
Как холодно и страшно в этой комнате!
Здесь пахнет смертью. Ну, немудрено…
Вы здесь мне пели, мой учитель, помните?
Как это было, кажется, давно…
 
 
Каким вы были сложным и таинственным,
И вот ваш взор пугающий угас…
Увы, но ваша смерть была единственным
Для всех нас выходом. И в том числе – для вас.
 
 
Вы были монстром и моим мучителем,
Теперь же дух ваш где-то далеко…
И знаете, мой бедный, я не мстительна.
Надеюсь, что вы умерли легко.
 
 
Надеюсь, что небес раскрытых зарево
В последним миг светило вам в лицо…
Прощаю вас, мой друг. И возвращаю вам,
Как обещала прежде я, кольцо.
 
 
О, ваши пальцы… Как при жизни – бледные,
Холодные… Ну что ж, кольцо при вас…
Я Господа за душу вашу бедную
Молю и днём, и ночью – и сейчас.
 
 
Я знаю, что вы нас не потревожите,
О, правда, мы простили вас, мой друг!
И вы меня простите, если сможете,
За горечь слов и ад сердечных мук.
 
 
Ах, если б только ваше вдохновение
Господь одел бы в прелесть, а не в тлен,
Вы были бы чудеснейшим творением…
Но вы – мертвы. И ничего взамен…
 
 
Здесь пахнет смертью… И воспоминания
Мои – кошмарней Страшного Суда…
О, друг мой! Я сдержала обещание!
Я ухожу. Прощайте навсегда!
 

Усыпальница Гранд-Опера

 
Всё этой странной жизни – временно,
Всему есть свой конечный срок.
Души, избавленной от бремени —
Путь неизвестен и далёк.
 
 
Смерть – неизбежна, многоликая,
Как в море – чёрная гроза.
Но только сильные, великие
Без страха смотрят ей в глаза,
 
 
При жизни думают о вечности,
И им подобных мир хранит
В своей суровой безупречности
Безмолвных Гизских пирамид.
 
 
Чем может жизнь грозить постылая,
Когда душа почти мертва?
Так стала гению могилою
Юдоль мечты, Гранд-Опера.
 
 
Познав все грани одиночества,
Он так устал… И вот итог:
Обитель музыки и зодчества —
Его божественный чертог,
 
 
Его безмерное страдание,
Земной торжественный конец
И боль предсмертного дыхания,
Его могила и – венец!
 
 
Он больше не подвластен времени.
Пусть мир к нему был так жесток,
Душа избавится от бремени —
Всему есть свой конечный срок.
 
 
Покой найдёт в гробнице бренное.
Былое обращая в прах,
Мир вспомнит сердце вдохновенное —
И сохранит его веках!…
 

Ярмарочное зрелище. Эхо прошлого

 
Мадам, мсьё! Кто не глазел ещё —
Спешите! В мире больше нет
Столь увлекательного зрелища —
Взгляните, я – Живой Скелет!
 
 
Я знаю очень много фокусов,
Я – маг, божественный певец,
Герой из самых страшных опусов.
И вот – я здесь! Живой мертвец!
 
 
В моих глазах застыли вечные
Частицы адского огня. Смотрите!
Радуйтесь, беспечные,
Что не похожи на меня!
 
 
Гордитесь, что мои терзания
И вам природой не даны!..
Ещё я – бог чревовещания.
Где голос мой? Удивлены?
 
 
Мадам, мадам с живыми глазками!
О, я посмел вас напугать?
Ещё бы! Мне скрывать под маскою
Лицо велела даже мать.
 
 
Мсье, я – труп, как было сказано
Ну что ж, извольте заплатить
За чудеса живого разума
Что я сумел для вас открыть!
 
 
За поразительное зрелище —
За безобразный облик мой…
Мадам, мсьё! кто не глазел ещё!
Спешите – я один такой!
 

Дарога о спасение жизни Эрика в Персии

 
О, совесть мою усмирить мне не просто,
Увы, я повинен во многих смертях —
Я жизнь даровал беспощадному монстру,
Хоть мне приказал умертвить его шах.
 
 
Я помню Эрика почти что мальчишкой —
Уродлив, как демон, угрюм и жесток.
Стремительный, быстрый, как молнии вспышка,
Но что за умом наделил его Бог!
 
 
Забава безумной, скучающей пери,
Играючи, он убивал и творил.
Пред ним открывались все тайные двери,
Но скольких, мерзавец, он жизни лишил!
 
 
От страшных проделок душа цепенела…
О, гением чёрным его я б назвал!
Но всё ж он творил необдуманно смело —
И слишком уж много в итоге он знал.
 
 
Шах ведал, насколько хитёр и опасен
Эрик, даже если лишить его глаз…
Вердикт его был лаконичен и ясен – «Убить».
И был отдан им мне сей приказ…
 
 
То было началом ужасного краха,
То был моей жизни печальный итог:
Впервые тогда я ослушался шаха —
Эрика убить не посмел я, не смог!
 
 
Забавен он был, его юмор был тонок,
И нравилась мне его смелая прыть,
И мне доверял этот дерзкий ребёнок —
Не мог, нет, не мог я его погубить!
 
 
Как долго меня острым взглядом сверлил он,
Когда я велел ему тихо – «Беги!…»
Мы оба стояли у края могилы —
Друзья ли? Навряд ли. Но и не враги…
 
 
Звучал его голос спокойно и просто:
«О, я не забуду о вас, никогда!»
Я жизнь даровал беспощадному монстру…
Но был ли он монстром?… Наверное, да…
 

Три женщины из жизни Эрика

 
Какими не бывают даже черти,
Стал ангел, презиравший свою высь.
Три женщины, три маленькие смерти
Сгубили его пламенную жизнь.
 
 
Одна ему уродства не простила,
Рыдала, не могла его принять,
Звала его исчадием могилы —
И то была его родная мать.
 
 
Презрела в нём природы отщепенца,
Убила в нём невинную мечту
Она сгубила любящее сердце,
Навеки заключив его во тьму.
 
 
Была вторая огненной и страстной,
Чей образ подчинённым был не мил.
Она была роскошной и ужасной
Султаншею, которой он служил.
 
 
Она ему велела судьбы рушить,
Своим капризам страшным лишь верна.
Она сгубила пламенную душу,
Смертями очернив её до дна.
 
 
Пленяла третья добротою мнимой,
Была певицей, девушкой простой.
Он в исступленьи звал её Любимой,
Влекомый слишком зыбкою мечтой.
 
 
Затмив его блистательнейший разум,
Как сотни звёзд, что светят свысока,
Она его сгубила, но не сразу —
Сначала поиграла с ним слегка.
 
 
Они – его печальная отрада,
Они – кошмар, исполненный тоской,
Приведший Ангела к немым воротам ада…
Но где найдёт он счастье и покой?
 
 
Как выбраться из этой круговерти?!
Единой болью образы слились —
Три женщины, три маленькие смерти,
Единственная сломленная жизнь…
 

Жизненный путь Эрика

 
Он был ребёнком, крошечным созданием,
Едва вступившим в этот мир жестокий.
Уродливым, безмерно одиноким,
Осужденным на вечное страдание.
 
 
Что детство? Пустота. И мать несчастную
Всю жизнь он помнил, слышал её крики,
В глазах её читал лишь ужас дикий
И свои слёзы ощущал под маскою.
 
 
Он был юнцом, талантливым посмешищем,
Познавшим суть людского сумасбродства
И тяжкий жребий своего уродства,
И смех толпы, в восторге рукоплещущей.
 
 
Что юность? Пыль, фиглярство, унижение,
И злость, и амплуа «Живого Трупа»,
Да зрители порой платили скупо
За втоптанное в землю вдохновение.
 
 
Он молод был, игрушка драгоценная
Для маленькой возлюбленной султана,
Убийца, шут, гроза Мазендерана
И разума сиянье неизменное.
 
 
Что молодость? Что зрелость? Выгорание.
Лишь образ смерти – вечный, неотступный,
Да жизнь, как чёрный замысел преступный,
Да бегство – от себя ли? – и молчание.
 
 
Что жизнь? Тюрьма для сумрачного Гения,
Всё для него – враждебное, чужое…
И в старости не ведал он покоя —
Любовь была его последним наваждением…
 
 
Вся жизнь его – печально-безответная…
Он не был свят, но кто его осудит?
Да те же обезличенные люди,
 Что мерно убивали в нём всё светлое…
 

Руки Эрика

 
Этим тонким рукам во всём мире нет равных,
В бледных венах – не кровь, а сверкающий лёд.
Невозможно легки их движения, плавны,
Но едва уловим ловких пальцев полёт.
 
 
Ночи кажется скорбь и безмолвной, и странной,
Но взметнутся в тиши кисти призрачных рук,
И наполнится ночь грозным плачем органа,
Вечной музыкой снов, горьким привкусом мук.
 
 
Как бегут по скрипичным встревоженным струнам
Эти пальцы! Как мерные стрелки часов!
Но с какой быстротой бледным отсветом лунным
В их безжалостной хватке мелькает лассо!
 
 
Им покорны и смерть, и волшебные звуки,
О, безмерную власть им природа дала!
Но увы – целовать эти бледные руки
Пожелали лишь смерть да беззвучная мгла.
 

Рукопись «Торжествующего Дон Жуана»

 
У мечты, что уснула навек, изголовья
Неопознанный клад уж давно обветшал —
Эта рукопись будто написана кровью,
Странный почерк, как-будто ребёнок писал.
 
 
Вот уже много лет к пожелтевшим страницам
Да измятым листам прикасалась лишь пыль.
Просто вымысел в ней – то, чего не случится,
Но порою сквозит в них тревожная быль,
 
 
Обитает в ней дух – своевольный, могучий,
Его мрачный рассказ сложен и прихотлив.
Сладок вязкий дурман красных нот и созвучий,
Заплетающий звук в невозможный мотив.
 
 
То искрится он вдруг неожиданной силой,
То исходит на дрожь и пленительный плач,
Словно сам был себе и судьёй справедливым,
И защитником он, композитор-палач.
 
 
То в ней чёрная месть, то – печать благородства,
Нежный трепет мечты и холодная злость.
То посмело поверить надеждам уродство,
Что на крыльях любви над Землёй вознеслось.
 
 
И становится мысль всё прозрачней, свободней,
И сам воздух – тяжёл, и тлетворен, и прян…
Да что толку? Ведь он всё равно в Преисподней —
Торжествующий, смевший мечтать Дон Жуан!
 
 
То что было давно – то уж не возвратится,
И не важно – то ложь, или мрачная быль —
Ведь уже много лет к пожелтевшим страницам
 Да измятым листам прикасалась лишь пыль…
 

«Поезд северного направления» (эпилог с точки зрения Гастона Леру)

 
Что сказать я могу в заключение?
Может быть, что на склоне лет,
В поезд северного направления
Сяду я, прикупив билет,
 
 
Чтоб озёр твоих, о Норвегия,
Потревожить слегка покой,
Может, северную элегию
Сочиню под холодной луной.
 
 
А быть может, в ветрах переменчивых,
Я услышу святой предел —
Нежный голос великой женщины,
Для которой сам Ангел пел.
 
 
О, я знаю – увы, что не в праве я
Здесь искать их былые следы,
Но я знаю, о, Скандинавия —
Ты влюблённых спасла от беды!
 
 
От извечного их заточения
В злых словах пересудов людских…
Что ж могу я сказать в заключение?
Я, наверное, счастлив за них!
 

Эрику. «Почему?..» (Эпилог с точки зрения Леди Лин)

 
Что в чужой стороне, что в отчизне —
Всё враждебно, всё гадко, всё ложно…
Вы устали, устали от жизни —
Не принять этот факт не возможно.
 
 
Стали призраком горькой печали,
Вторя бедному сердцу живому…
От чего же вы театр избрали
То ли склепом своим, то ли домом?
 
 
Там уставшему духу – не место!
Там ни ночью, ни днём – не спокойно.
О как часто сурово, бесчестно
Там ведутся холодные войны!
 
 
И какие надменные лица
В этом каменном храме искусства!
О, Эрик! Почему же певице
Предпочли вы открыть свои чувства?
 
 
Своё сердце, своё вдохновенье
Вы доверили ей, синеокой…
О, к чему было это вторженье
В это тёмное царство порока?
 
 
О, в ней жизнь пробудить вы сумели,
И за то – теперь сами в могиле.
Ради грёз, ради призрачной цели —
Погубили себя, погубили…
 
 
Нет покоя – лишь горькая стужа,
Боль и сумрак последних мгновений…
Да кому в этом театре был нужен
Одинокий и призрачный Гений?
 
 
Там великому духу – не место,
Не принять этот факт – не возможно…
Да нигде на Земле, если честно —
Просто всё перед вами – ничтожно!…