Текст книги "Гувернантка с секретом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/guvernantka-s-sekretom-205578.jpg)
Автор книги: Анастасия Логинова
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава тринадцатая
Когда я вернулась, Ильицкого уже не было – он уехал в свою гостиницу. И Алекса не было видно. А Мари, нервно теребя свою шляпку, то и дело бросала на мадам Полесову нетерпеливые взгляды и капризничала, словно ребенок:
– Маменька, ну пойдемте уже!
Полесовы собирались уезжать. Елена Сергеевна, впрочем, все не могла наговориться с Афанасием Никитичем – уже в дверях она вспомнила, что забыла передать привет сыну и невестке Курбатова, потом принялась расспрашивать, как их здоровье и не собираются ли они возвращаться в Россию, а граф стал подробно и обстоятельно ей отвечать… Так как рассказ его имел шансы продлиться еще часа полтора, граф вдруг предложил:
– К чему вам, Еленочка, такой большой семьей в коляске нанятой ютиться? Давайте-ка я велю заложить экипаж и сам провожу вас до дома. Полчасика всего обождите. Лев Кириллыч, – обернулся он к Якимову, – ежели не торопитесь, составите нам компанию? На обратном пути мы бы заехали к вам, на Никольскую.
– Не откажусь, Афанасий Никитич, не откажусь… – любезно поклонился тот.
Елена Сергеевна принялась горячо благодарить графа, снова сбрасывая ротонду на руки слугам, и только Мари настолько явно обнаружила свое недовольство, что мне пришлось ее одернуть.
* * *
Еще из экипажа я увидела, что светится окно гостиной в квартире Полесовых. Дай Бог, чтобы это была Аннушка, просто позабывшая потушить свет… но мне сделалось отчего-то тревожно. Кто мог пожаловать в такой час, если это не Аннушка? Было уже без четверти восемь.
И волнения мои оказались не напрасны: едва вошли мы в переднюю, навстречу, оттесняя швейцара Федора, бросилась сама Анна и полушепотом, делая страшные глаза, сообщила хозяевам:
– В гостиной господин дожидается. Из полиции! Уже часа полтора как сидит, – и подала Полесову визитную карточку, на которую он взглянул и нахмурился.
– Лидочка, отведите детей в детскую, – молвила Елена Сергеевна взволнованно.
Мне ничего не оставалось, как коротко попрощаться с Афанасием Никитичем и Львом Кирилловичем – те зашли в дом на чашку чая. После я, поторапливая детей, повела их в комнату мимо гостиной, надеясь хоть краем глаза увидеть, кто там. Напрасно, двери были плотно закрыты.
Я распорядилась, чтобы детям принесли молока с печеньем, а сама ушла к себе, где сидела за книгой – не видя строчек и изводясь вопросом, пришлют ли за мною. И что делать, ежели пришлют.
Спустя час с небольшим в дверь все же постучала Анна, сообщив, что господин из полиции желает поговорить теперь со мной. Покуда мы шли, Аннушка – нет бы сказать что-то дельное – поведала мне в страшном волнении, как полицейские приехали среди бела дня, как оторвали всю прислугу от работы и допрашивали, «будто душегубцев каких-то»; как на кухне убежало тесто, пока отсутствовала кухарка, и как сама Анна не успела даже почистить ковер в господской спальне, не говоря уже о мытье окон…
Войдя в гостиную, где все еще находились граф Курбатов, профессор Якимов и, разумеется, хозяева дома, я тотчас увидела полицейского. А увидев, едва удержалась, чтобы не ахнуть в удивлении.
– Лидочка, – не переставая нервничать, шагнула ко мне Полесова, – это Степан Егорович, господин сыщик из Петербурга, уделите ему несколько минут, дружочек.
– Добрый вечер, Степан Егорович, – я улыбнулась ему куда сдержанней, чем хотелось мне улыбнуться на самом деле.
И отметила, что в ответ он пожимает мою руку с галантностью, в которой невозможно было угадать его происхождения, если бы я не знала о том происхождении заранее.
Бывший полицейский урядник Кошкин, тот самый, который расследовал убийство мачехи Натали прошлою весной, а ныне служащий Департамента полиции Петербурга Степан Егорович, был одет в не слишком модный, но добротный сюртук, ладно сидящий на его высокой широкоплечей фигуре; обут в начищенные до блеска ботинки и подстрижен у хорошего мастера. Хотя его лихие кудри соломенного цвета так и хотелось взлохматить, избавляя от лишней помады. Кошкин был немногим старше меня и, видимо, дабы казаться солиднее, носил очки с простыми стеклами, которые, впрочем, больше мешали ему.
Но радость моя от встречи со старым знакомым была недолгой и вскоре уступила место тревоге. Как Кошкин здесь оказался? Еще одно случайное совпадение?
Для разговора нам отвели комнату, которая называлась кабинетом Георгия Павловича, хотя, по сути, была просто библиотекой. Судя по всему, здесь Кошкин уже успел допросить прочих членов семьи, потому что чувствовал себя в кабинете свободно. Он помог мне устроиться в кресле Полесова – огромном, обитом парчой и бархатом, но ужасно неудобном, – а сам встал у двери, скрестив руки на груди и глядя на меня с затаившейся в глазах улыбкой.
Эта его улыбка меня несколько успокоила: по крайней мере, для Кошкина наша встреча случайной явно не была. Тотчас я вспомнила, что дядюшка прежде раз или два спрашивал меня о Кошкине: видимо, его впечатлили способности молодого урядника. А я, разумеется, постаралась представить Степана Егоровича в самом выгодном свете, лелея надежду, что дядюшка поспособствует его карьере.
Так, быть может, дядюшка как раз и поспособствовал? А теперь отправил Кошкина на помощь мне?
Эта догадка меня несколько воодушевила, и я, тщательно следя за его лицом, заговорила:
– Не нужно вам носить очки, Степан Егорович, они вам совершенно не идут. Хотите выглядеть солидно, купите лучше дорогие часы вроде «Тиссо» или «Лонжин».
– Вы так думаете? А мне казалось… – Кошкин изумился так искренне и по-детски наивно, что я едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Он снял очки и задумчиво на них посмотрел, а потом нахмурился: – Впрочем, наверное, вы правы… Ладно, давайте к делу. Вы ведь поняли уже, что я от Платона Алексеевича?
Я же теперь молчала, прожигая его взглядом. Ежели Кошкин действительно приехал в Москву по поручению Платона Алексеевича, то он должен кое-что сказать мне. Фразу-пароль, о которой мы с дядюшкой условились. Но он то ли позабыл, то ли… об этом и думать не хотелось.
Но Кошкин ничего не замечал, а прохаживался по кабинету и через силу, очень устало рассказывал:
– Сегодня чуть свет Платон Алексеевич получил вашу шифровку, телеграфировал мне и велел немедля к вам ехать, благо я уже неделю в Москве по служебной надобности… Рассказывайте теперь подробней, Лидия Гавриловна: действительно есть основания полагать, что вчера в этом доме убили Сорокина?
С этими словами Кошкин бросил на меня пытливый острый взгляд – и ждал ответа. Он явно располагал теми же сведениями, что и Платон Алексеевич, но пароль называть не собирался. Потому что не знает его? Потому что он вовсе не от Платона Алексеевича?
И случайно ли он встал возле двери, преграждая мне путь, если я захочу уйти?
Стараясь дышать ровно и не выдавать своего волнения, я, однако, уже улучила момент, чтобы схватить со стола канцелярский нож и сжать его в руке под столешницей. Право, кажется, я была готова ко всему.
– Что-то не так? – Кошкин прищурился и сделал шаг ко мне – он все же понял, как я взволнована.
Платон Алексеевич инструктировал, что, если меня раскроют и станут допрашивать, я сразу должна признаться во всем и ни в коем случае не строить из себя героиню. Он говорил это очень тихо, внимательно смотрел мне в глаза, а я тогда, разумеется, решила, что ничего никогда не скажу врагам, чтобы не подвести дядюшку. Что лучше я выброшусь из окна или отравлюсь – я даже достала на этот случай цианистый калий, ампула с которым лежала сейчас в моей комнате, в шкатулке с маникюрными принадлежностями.
Но до сего момента я не предполагала всерьез, что меня могут раскрыть. И понимала, что мне совершенно не хочется бросаться из окна.
А Кошкин тем временем потянулся рукой к внутреннему карману сюртука, отчего я вскрикнула уже в голос, уверенная, что сейчас он достанет пистолет.
– Да что с вами? – бросился он ко мне, выставившей перед собой канцелярский нож.
Из кармана он вынул лишь блокнот с карандашом.
– Вы ничего не хотите мне сказать? – мой голос дрожал, а влажная ладонь сжимала рукоятку ножа. Я почти выкрикнула: – Пароль!
Еще мгновение, показавшееся мне вечностью, Кошкин смотрел мне в глаза, а потом чертыхнулся. Хлопнул себя по лбу и, снова взглянув на меня, на одном дыхании выпалил:
– Правда ли, что в Ботаническом саду растут ананасы?
Кажется, в тот момент у меня на глазах даже выступили слезы – от облегчения. Ей-богу, эти слова казались самыми желанными на свете. Я, видя, как дрожит рука, аккуратно положила нож на место и выдохнула:
– Ананасы еще не созрели, зато в саду можно покормить белок… Боже мой, Степан Егорович, я едва не поседела!
– Простите, Лидия Гавриловна, простите… – он еще косился на нож, который только что был у меня в руке. – Я предупреждал Платона Алексеевича, что я всего лишь полицейский, простой сыщик, а все эти политические игрища… я так и знал, что все испорчу!
Должна признать, что сокрушался Кошкин совсем не зря. Но, слава богу, все разрешилось. У нас не так много времени, в конце концов.
– Так, значит, вы теперь в прямом подчинении у графа Шувалова? – констатировала я, снова оглядывая его с головы до ног.
– Я служу в Департаменте полиции, по правде сказать… – как будто смутился Кошкин. – И тем не менее подчиняюсь приказам Платона Алексеевича. Расследование поручено мне после его специальной записки моему прямому начальству. А вам разрешено вернуться в Петербург… – Кошкин при этих словах взглянул мне в глаза, понизил голос и как будто через силу добавил: – Ежели вы захотите. Платон Алексеевич оговорил, что вы можете остаться, если сочтете нужным.
Вот как… дядюшка позволяет остаться мне здесь, если я захочу. Я понимала, что это означает только одно – он сам не хочет, чтобы я уезжала, иначе бы он высказался совершенно однозначно. Вероятно, он считает, что я и впрямь полезна. Кошкин – хороший сыщик, он смог бы найти убийцу Балдинского, будь это обыкновенным уголовным преступлением, но здесь дело политическое. Связанное с разведкой, в которой Кошкин ничего не понимает, что он доказал только что, вовсе забыв о пароле.
Но дядя не сказал прямо, что хочет, чтобы я осталась. Вероятно, потому, что это действительно опасно и он сам толком не уверен, справлюсь ли я.
– Значит, Платон Алексеевич сказал вам, что выбор за мною?
Кошкин кивнул.
– В таком случае я остаюсь, – я улыбнулась как можно беззаботней.
А Кошкин, не удержавшись, вздохнул с облегчением:
– Я очень рад этому! Для меня большая честь работать с вами… снова. Признаться, в какой-то момент я испугался, что вы возьмете и откажетесь!
Я улыбалась ему и еще более уверилась, что поступаю правильно – Кошкин плохо представлял, куда и для чего его направил Платон Алексеевич. И еще подумала, что нужно все же переложить ампулу с цианидом из шкатулки в кошелек, поближе к себе. И еще – что если подробности этого разговора узнает Ильицкий, то я предпочту выпить этот цианид сразу, а не объясняться с ним.
Глава четырнадцатая
– Относительно вчерашнего убийства у меня несколько версий, Степан Егорович… – Шел одиннадцатый час вечера, за окном окончательно стемнело, а мы с Кошкиным все еще совещались в кабинете Полесова. – Первая: застрелили все же Сорокина, скрывающегося под именем Балдинского. В этом случае нам нужно понять мотив и найти убийцу. Знал ли тот, что убил именно Сорокина? И было ли это убийство политическим, а не банальным сведением счетов? Если знал, то, возможно, он сумеет заменить нам Сорокина в дипломатических играх с Британией, а если не знал, то… задание провалено, а вся наша возня не имеет смысла.
– Но сперва нужно раскрыть убийство, а не делать скоропалительных выводов, так? – подбодрил меня Кошкин.
– Так, – согласилась я. – Тем более что есть вторая версия: что, напротив, Сорокин является убийцей Балдинского, который, допустим, раскрыл его, за что и поплатился жизнью.
Кошкин вдумчиво кивнул – пока я говорила, он быстро делал пометки в своем блокноте.
– Ну а третья версия, – продолжила я, – что Сорокина нет в Москве даже близко, а Балдинского убили из-за каких-то глубоко личных дел. И знаете, Степан Егорович, я начинаю думать, что эта версия самая жизнеспособная. Балдинский играл в карты, много проигрывал, и его могли убить из-за этих долгов – только и всего.
Еще дописывая за мной, Кошкин отрицательно замотал головой:
– Нет-нет, Лидия Гавриловна, это маловероятно. Поверьте моему опыту: должников грозятся убить, пытают, могут даже покалечить, но едва ли станут убивать. До того, как вернет долг, по крайней мере.
– Возможно, вы и правы, – неожиданно согласилась я. – Тем более что мне показалось… – я немного смутилась, боясь сказать глупость, – поймите, у меня мало опыта в таких делах и я могу ошибаться, но мне показалось, что убийство было достаточно профессиональным. Во-первых, убийца заглушил выстрел, воспользовавшись подушкой, во-вторых, выстрела было всего два – и оба очень точные – в сердце и в голову. В-третьих, мне кажется, что убийца имеет представление о стиле работы полиции, потому как предугадал обыск и спрятал револьвер в фортепиано, в гостиной, а я его случайно нашла… ладно, не случайно: я искала его долго и методично.
Кошкин уже не писал, а, прищурившись, смотрел мне в лицо:
– То есть револьвер, из которого застрелили Балдинского, здесь, в квартире?
– Да… и, вероятно, это действительно тот самый револьвер – зачем кому-то из домочадцев прятать револьвер в фортепиано? Нужно под каким-нибудь предлогом освободить гостиную, и я покажу вам его.
– Да, разумеется! Причем нужно сделать это немедленно!
В этот момент я и сама упрекнула себя, что не сказала о револьвере сразу, но, право, когда Степан Егорович не назвал пароль, мысли мои работали несколько в ином ключе…
Мы с Кошкиным отсутствовали не более получаса и, когда вернулись в гостиную, обнаружили хозяев и гостей там же в прежнем составе. Под предлогом повторного допроса Елены Сергеевны Кошкин попросил оставить их наедине – через пару минут он отпустит ее, а я, улучив момент, должна была вернуться в гостиную. Что я и проделала. Когда я тихонько открыла дверь, то увидела, что Степан Егорович не утерпел и сам уже приоткрыл крышку фортепиано. Задумчивость, с которой он смотрел внутрь, меня насторожила, и, подойдя ближе, я, к ужасу своему, револьвера не увидела.
– Что вы на это скажете? – Кошкин был удивительно спокоен.
У меня же внутри все клокотало от бессильной ярости – не знаю, как я в тот момент удержалась, не впав в истерику.
– Скажу, что я бездарь и провалила дело! Якимов или Курбатов оставались здесь в одиночестве, пока я была наверху?
– Я допрашивал супругов Полесовых в кабинете вместе, – помявшись, ответил Кошкин, – в это время Якимов с Курбатовым оставались в гостиной. Но кто-то из них мог и выйти, оставив другого одного в гостиной. Если б я знал, что здесь важная улика…
– Я знала! И должна была позаботиться о ее сохранности.
– Как бы вы позаботились? – Кошкин хмыкнул и попытался меня утешить: – Патрулировали бы гостиную круглые сутки? Уверяю вас, что если бы убийца понял, что вы знаете о револьвере, то вышло бы гораздо хуже. Лучше скажите, вы трогали револьвер руками?
– Да… а что, не нужно было?
– Как вам сказать… Вы читали труд Уильяма Гершеля «Происхождение отпечатков пальцев»?[17]17
В оригинале «The origin of finger prints» Уильяма Гершеля, 1879 г.
[Закрыть]
Я только качнула головой отрицательно – второй раз за день особы мужского пола заставляли меня почувствовать себя неучем.
– Он англичанин, был чиновником в Индии в шестидесятых годах – удостоверял договоры у бенгальского населения. Индусы неграмотны по большей части и вместо подписи обмакивали палец в чернила и прикладывали его к договору, оставляя отпечаток. Видимо, Гершель дурел на этой должности со скуки и в какой-то момент начал коллекционировать отпечатки. А позже обнаружил, что двух одинаковых просто не существует – даже у близнецов они разнятся. И с течением времени они практически не меняются, так что он вывел целую теорию о распознавании людей по следам ладоней.
– Вы хотите сказать, что следы моих рук могли остаться на револьвере?
– Не «могли остаться», а остались, – веско заметил Кошкин, – будем надеяться, что убийце не придет в голову снимать с револьвера отпечатки.
Я чувствовала себя хуже некуда и, чтобы хоть как-то реабилитироваться, поспешила объяснить:
– Я взяла револьвер в руки, чтобы рассмотреть выгравированные цифры на нем, – я назвала пятизначное число, которое было на рукоятке.
– Вы запомнили серийный номер револьвера? – Кошкин был удивлен и недоверчив.
– Да, и кажется, я могу опознать марку – это был «бульдог» – маленький револьвер с широким дулом и рукояткой… как клюв у попугая.
– Это и правда похоже на «бульдог», – пробормотал Кошкин. – Лидия Гавриловна, вы находка, а не свидетель!
Он торопливо записывал цифры в блокнот, а я, воодушевленная похвалой, решилась продолжить:
– Степан Егорович, еще я подумала, что при выстреле должно выброситься большое количество пороха, ведь так?
Кошкин кивнул, наверное, понимая, к чему я веду, а я продолжила:
– Порох этот должен был осесть на одежде стрелявшего – на рукавах и манжетах в особенности. Так вот, я думаю, что вы вполне имеете право в интересах следствия изъять одежду у главных подозреваемых. Порошинки ведь довольно крупные, их будет видно под лупой. Вы сможете это организовать?
Кошкин поразмыслил немного и снова кивнул. Хотя ответил с сомнением:
– Вы не думали, что мы можем этим спугнуть убийцу? Ведь, как я понял, главная цель у нас не просто вычислить стрелявшего, а найти и заставить говорить Сорокина.
– Думаю, Сорокин, если он здесь, гораздо более насторожится, если увидит, что полиция совсем не ищет убийцу. Он знает, что следствие ведется, и наверняка готов к этому.
Кошкин снова сделал пометки в блокноте, но заканчивать разговор не спешил. Наоборот, вел себя так, будто главное сказать еще предстояло.
– Есть еще кое-что, Лидия Гавриловна, – не глядя на меня, проговорил он. – Возможно, мне стоило с этого и начать, но я боялся, что вы разволнуетесь и разговора у нас не выйдет.
– Что-то случилось? Что-то с дядей?
– Нет, с графом Шуваловым все хорошо, я о другом. Вы знаете, наверное, что параллельно с ведомством Платона Алексеевича в Генштабе действует и масса других ведомств. В том числе и контрразведка.
Вообще-то я об этом понятия не имела, но все равно кивнула со знанием дела – крайне неохота было в который раз признавать себя столь неосведомленной.
– Так вот, – продолжил Кошкин, – на днях они схватили в Петербурге человека, который оказался сотрудником британской разведки. Его допросили, но он оказался крайне мелкой сошкой, всего лишь связным. Зато сдал несколько своих подельников. Один из них, к сожалению, уже ушел из России, второй погиб при задержании, а третий… – он поднял на меня взгляд, – задержанный сказал, что у него сейчас какая-то операция в Москве. Этого третьего ищут пока не очень активно – неизвестно, как давно он в Москве, где его искать, и вообще – правду ли сказал тот задержанный. Платон Алексеевич получил эти новости неофициально, но посчитал, что вы должны знать.
Глава пятнадцатая
Мы условились с Кошкиным, что более разговаривать на рабочие темы здесь, в доме на Пречистенке, не станем, а новую встречу назначили завтра – в шесть часов пополудни в Ботаническом саду.
Еще не вполне усвоив новость о британском агенте в Москве и не поняв, что мне с этой новостью делать, я, как могла незаметно, покинула гостиную. Мысли и догадки относительно этого агента у меня были, но ни одна из них не подкреплялась доказательствами, и я не спешила пока делать какие-либо выводы.
В конце концов, я здесь не для того, чтобы искать агентов – мне нужно вычислить убийцу Балдинского! А для этого прежде всего требовалось понять, кто забрал револьвер из фортепиано. Потому я решила наведаться в кухню.
Там горел свет, но ни звука не доносилось – я деликатно кашлянула, оповещая о своем приближении, и не ошиблась: у самовара, чинно попивая чай с ватрушками, сидели Аннушка и Федор.
– Вечерок добрый, Лидия Гавриловна, почаевничаете с нами? – Анна, будто и впрямь рада была моему появлению, вскочила, дабы достать третью чашку.
– Нет, благодарю… – я поздоровалась с Федором и тихонько спросила у горничной: – Аннушка, вы сегодня в гостиной, ничего, случаем, не находили? – я пристально наблюдала за ее лицом и, лишь убедившись, что на нем нет и тени замешательства, уточнила: – Георгий Павлович запонку потерял. Серебряную, с бирюзой.
– Запонку?… – Она с явным осуждением в сторону Полесова покачала головою. – Нет, Лидия Гавриловна, вовсе не находила. Да и не добралась я до гостиной с уборкой-то – я ж рассказывала вам давеча. Ну, будьте спокойны, завтра хорошенько под диванами полазаю.
Нет, не знала Аннушка ничего о револьвере – я уж не сомневалась.
– Ясно… – покивала я. – Елена Сергеевна еще велела узнать: не заходил ли кто днем, покуда их не было?
– Почтальон заходил, – Анна старательно загибала большие шершавые пальцы, – опосля молочник был… а из господ только Стенин и заезжал.
– Стенин? – заинтересовалась я.
Денис Ионович, бывало, захаживал к нам вот так, неожиданно, и в любой другой день я бы не обратила на этот визит внимания. Вот только Стенин прекрасно знает, что по средам Полесовы обедают у Курбатовых. Так зачем приезжал?
– Говорит, поддержать хотел после вчерашних событий-то, – пояснила мне Аннушка. – Думал, вдруг от расстройства господа в гости сегодня ехать расхотели.
– И долго он пробыл здесь?
– Да и двух минут не пробыл: в передней только постоял, выспросил, что господ нету, да и убрался.
– А что ж в гостиную вы его не пригласили обождать?
– Да говорю ж: не захотели они. В передней потоптались, и все, – Аннушка нахмурилась: похоже, мои расспросы становились излишне навязчивыми.
Оставив наедине Анну с Федором, я собралась было уже уйти к себе, чтобы спокойно поразмыслить над имеющимися у меня фактами. Да вспомнила, что в этом доме я вроде как гувернантка, обучаю детей. Так что мне надо бы еще проверить их домашнее задание, до которого из-за вчерашнего бала и последующего убийства у меня до сих пор не дошли руки. Тяжко вздохнув, я поплелась в классную.
Работу Мари открывала с трепетом. Я давно уж не позволяла ей писать сочинения на вольные темы, но даже когда тема была определена вполне четко, эта девица умудрялась уйти от нее столь далеко, что я сама забывала, что задала… Я поступила в этот дом в конце декабря, перед самыми праздниками, и тотчас задала детям написать рассказ о том, как им нравится проводить Рождество, ожидая прочесть что-то нежное и ужасно милое. Но нет: Мари написала, что намерена вместо празднеств, гуляний и последующих крещенских гаданий провести время, сравнивая натурфилософию Демокрита с натурфилософией Эпикура. Она, и не думая шутить, изложила мне главенствующие тезисы каждого из этих мыслителей, привела план сравнения и научную актуальность оного… За это вполне можно было бы поставить и хорошую отметку, невзирая даже на орфографию и стилистику, ежели бы Мари не растянула свой рассказ на добрые двадцать страниц пустого умничанья и демагогии. В итоге я, когда закрыла тетрадку, словно наяву видела, как мой мозг вынули, хорошенько прополоскали в мутной воде и залили обратно…
К слову, ни в рождественские праздники, ни после про Демокрита с Эпикуром Мари так и не вспомнила, а развлекалась, играя с братьями в снежки.
Сегодня я уж со вздохом собралась поставить Мари очередное «mal»[18]18
Оценка «плохо» (фр.).
[Закрыть], но услышала детские перешептывания под дверью классной. Насторожилась и бросилась туда. Поздно. Дверь оказалась запертой снаружи.
Старая шутка, но срабатывала безотказно…
– Серж! Конни, Никки! Это вы? – Снаружи только шепоток и сдавленные смешки. – Я знаю, что это вы, откройте немедля! Это не сойдет вам с рук, предупреждаю!.. – Я усиленно дернула ручку, хотя уже слышала удаляющиеся шаги по коридору.
Отличное завершение отличного дня!
Нет, мне в любом случае не придется ночевать в классной: Аннушка перед сном обязательно обойдет комнаты и выпустит меня. Да и без Аннушки я смогу выбраться – выбиралась уже не раз. Я придвинула стул к двери и начала вынимать из прически шпильки. Но, боже мой, как же я от этого устала…
Но сегодня не получалось вскрыть замок очень уж долго – должно быть, от переутомления. И Анна не спешила ко мне на помощь. Квартира погрузилась в тишину настолько, что я слышала, как тикают напольные часы в гостиной. И вдруг до меня донесся шорох за окном. На улице. Сперва я подумала, что это птица или кошка прыгнула на карниз, и не слишком взволновалась. Но когда кто-то довольно ощутимо задел пожарную лестницу и чертыхнулся – я догадалась, что это не кошка. Затаила дыхание от волнения и тотчас забыла про дверь. Поискала глазами что-нибудь для самозащиты, бесшумно скользнула к окну и осторожно выглянула через стекло.
На узком карнизе, нависающем над окнами первого этажа, хорошо освещенный лунным светом стоял Ильицкий и усердно пытался открыть раму. Он не знал, конечно же, что Аннушка тщательно запирает все окна по вечерам. В этой части дома находились только классная, соседствующая с нею моя спальня и пустая сейчас гостиная – оттого, не боясь быть услышанной другими, я отворила окно и высунулась наружу, совершенно потрясенная увиденным.
Ильицкий этого не заметить не мог.
– Что ты там делаешь? – ошарашенно спросил он.
Я не сразу нашлась что ответить: кажется, это был самый нелепый вопрос, который мог задать человек, висящий ночью на пожарной лестнице чужого дома.
– Я… проверяла домашнее задание. А ты что там делаешь?! – впрочем, я уже рассмотрела окно, на которое он нацелился, – там была моя спальня.
Мне почудилось, будто Ильицкий смутился. Но после, не слушая моих просьб остановиться, он снова ступил с карниза на лестницу, перебрался через нее и начал медленно, но верно приближаться к окну классной.
Мне было одновременно и страшно за него, и смешно, а главное, я вообразить не могла, что Ильицкий способен на такое. Или нет – могла. У Ильицкого все всегда слегка за гранью разумного, все не как у нормальных людей! Из-за того мне с этими нормальными и скучно теперь и из-за того, наверное, я и люблю этого мужчину…
И терпеть его не могу тоже из-за этого.
– Ты сумасшедший! – выпалила я, когда он приблизился настолько, что я смогла вцепиться в его плечо изо всех сил – будто и впрямь смогла бы удержать, если Женя вдруг сорвется. Я еще раз выглянула наружу, убеждаясь, насколько здесь высоко, и уже увереннее повторила: – Сумасшедший!
– Пустяки, бывало и хуже… Мне просто не понравилось, как мы расстались сегодня.
– По-твоему, если ты упадешь и переломаешь ноги, мы расстанемся лучше?
Он взглянул вниз и пожал плечами:
– По крайней мере, ты тогда будешь чувствовать свою вину, а я смогу этим пользоваться еще очень долго.
– Сумасшедший…
– У тебя крайне скудный запас русских ругательств. Любой дурак распознает в тебе иностранку. Ты так и не впустишь меня?
– Еще чего! – я невольно разволновалась. – Уходи так же, как и пришел: это классная комната, сюда в любой момент могут войти.
– А если я сорвусь?
– Я всем скажу, что ты вор и хотел нас ограбить. И пальцем не пошевелю, чтобы вызволить тебя из тюрьмы.
– У тебя нет сердца.
– А у тебя совести, уходи!
Я действительно начала уже злиться: окно классной выходило во двор, и запросто могло случиться, что кто-то неспящий из дома напротив наблюдает сейчас нашу беседу. Чего Ильицкий добивается – чтобы на моей репутации камня на камне не осталось?!
Разозлившись на его самонадеянность, я в тот же миг захлопнула рамы, рискуя даже прищемить ему пальцы. И для верности еще задернула портьеры. Но и после этого, притаившись у окна, минуты полторы слушала, как он чуть слышно барабанит пальцем по стеклу, не желая уходить.
Лишь потом, когда все стихло окончательно, я решилась отодвинуть портьеру. И тотчас увидела на подоконнике за стеклом небольшую продолговатую коробку. Сердце мое дрогнуло. То ли нахлынувшая нежность тому виной, то ли простое любопытство, но я не устояла и вновь отворила окно. Потянулась к коробке – и тотчас была схвачена за руку.
Разумеется, это был Ильицкий, но все равно я охнула от неожиданности. А потом он резко притянул меня к себе – да так, что я по сей день не пойму, отчего мы не упали с высоты оба. И поцеловал.
– Извини, не удержался, – ответил он позже на мой укоризненный взгляд и теперь уже сам подал коробку. – Ты не хочешь открыть?
– Уже не очень… – солгала я, – подозреваю, что оттуда на меня выскочит что-то или кто-то. Уж больно твои шутки в духе шуток моих недорослей.
Ильицкий рассмеялся:
– Обещаю, что не выскочит. Тебе непременно понравится, я уверен.
А мне и правда было до смерти интересно, что там. Не став больше препираться, я приняла из его рук коробку и открыла.
– Тебе нравится? – Ильицкий, кажется, все-таки волновался.
Внутри на красной бархатной подложке притаились некие металлические приспособления, похожие одновременно на столовые приборы и на крючки для вязания – одни загнутые на конце, другие заостренные, третьи с зазубринами. Понять, для чего они нужны, я очень старалась, но не могла.
– А… что это? – спросила я совершенно искренне.
– Набор отмычек.
Я вновь взглянула на содержимое коробки, но уже другими глазами. Вспомнила, что такие инструменты упоминались в какой-то газетной статье про воров-взломщиков: я еще подумала тогда, что, наверное, ими куда сподручнее вскрывать замки, чем шпильками для волос. Но я и представить не могла, что у меня будет возможность хоть просто подержать их в руках.
– Так тебе нравится? – снова спросил Ильицкий.
– Женя… – выдохнула я почти с благоговением.
Но это лишь в первый миг, когда не смогла совладать с собою. А уже через мгновение я пришла в ужас от того, кем, должно быть, он меня считает, раз осмелился сделать такой подарок.
– По-твоему, это оригинально? – мне даже не пришлось изображать холод в голосе. – У русского дворянства принято дарить отмычки своим невестам?
– А здесь разве есть невесты? – делано изумился Ильицкий. – Ты ведь отказалась за меня выходить. Два раза.
– Отказалась. И подумай почему!
На этот раз я вовсе не заботилась о том, чтобы не прищемить ему пальцы – в гневе захлопнула рамы и задернула портьеру. Впрочем, все равно стояла у окна, покуда не убедилась, что он действительно ушел.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?