Читать книгу "Хроники дошкодного возраста"

И рев мотора возвращался в нашу жизнь, казалось, с удвоенной силой.

И я даже начал думать, что стоит смириться и дождаться того вожделенного момента, когда и у этой машинки на скорости отлетит колесо. Или когда она Андреичу просто надоест.

На последнее надежды, впрочем, было мало. Ведь не заинтересовала же его другая машинка под той же елкой, произведение гоночного искусства из Франции с натуральной литой резиной и алюминиевым корпусом образца середины прошлого века из Bosco bambino. А, по моим подсчетам, просто обязано было.

Вот оно, век живи – век учись: то, что без остатка поглотило тебя самого, не обязательно поглотит твоего сына.

И в конце концов мы начали просто ждать.

Должно же было произойти что-то хорошее.

И оно произошло. Пришла няня Андрея Алеся и вытащила из машинки батарейку.

13 января

Когда няня Андреича Алеся уехала на новогодние праздники, Андреич не казался мне расстроенным. Может, держал в себе.

А она, такое впечатление, тяжело расставалась с ним.

Когда она в первый раз по-английски спросила его, не забудет ли он ее за две недели, я подумал, что она так шутит. Потом смотрю: а в глазах-то тревога!

Он ей, кстати, ничего не ответил.

Не то что, я думаю, не понял. Просто у него есть такая особенность: когда ему не нравится отвечать, он делает вид, что вообще не понимает, о чем речь.

Это и многие взрослые, как известно, так делают.

Потом она его второй раз спрашивает то же самое. И чем настойчивей она спрашивает, тем настойчивей он молчит.

Так он ей ничего и не пообещал.

А она уехала, мне показалось, по-настоящему встревоженной. Возможно, просто показалось, я допускаю.

Потом я вдруг понял, в чем ее настоящие опасения в связи с таким длительным отъездом. Она, может, думает, что Андреич вместе с ней забудет английский язык, на котором она с ним разговаривает, и ей придется заново учить его тому, чему она посвятила себя без остатка (а четыре часа в день, не считая двух часов на дорогу, – это, считай, что чуть не целый день и есть) в последние несколько месяцев.

И что если успехи последних недель, а они есть, черт возьми, пропадут, исчезнут, испарятся?

Крах, то есть.

А потом Даша разубедила меня:

– Зачем ты так? Она же искренне! Английский вообще ни при чем!

Я подумал еще, вспомнил Алесю. Да, мать-то права.

Вот я все-таки испорчен всей этой своей действительностью.

И вот вернулись.

– Андрюша, ты меня не забыл? – спрашивает Алеся.

Да чего и спрашивать-то: по нему и так все видно. Все помнит мальчик, и хорошее, и все. И радуется.

И через пять минут я вижу картину. Он лежит на диване. Голова – на подушке. Нога на ногу! Благосклонно улыбается ей.

А она держит перед его глазами новую книжку, только что подаренную Дедом Морозом, он слушает то, что она читает ему, и откликается, тыча во что-то пальцем. И опять смеется.

И главное, не скатывается кубарем с дивана, только взобравшись на него (как всегда у него бывает с нами), чтобы там, на ковре, душить в объятиях Басика или крушить преграды на пути машинки на суперколесах (вот уже сутки из ее чрева, о Боже, не доносится ни звука!).

Лежит такой. Нога на ногу.

14 января

Вторую ночь Андреич не спит. Он мучается. Плачет. Просыпается. Хочет спать и не может. Вместе с ним не может, а тоже хочет, Даша.

13 января ему исполнился год и девять месяцев. И настало то время, когда Андреича можно спросить:

– А что болит, маленький?

Я спрашиваю, и он показывает пальцем на рот, потому сует туда палец, осторожно трогает десны, вскрикивает от боли, и все понятно. Где-то там, в глубине, режутся зубы. Там кроется боль.

– Опять? – удивляюсь я.

Дарья смотрит на меня снисходительно. Да, я даю для этого повод. Но ведь и правда, вроде уже прошло время, когда у него резались зубы. Недавно я буквально случайно увидел – да у него их полный рот! Я думал, уже больше нет такой проблемы. И вот опять.

Он борется. Держится. Когда в сознании – делает все, чтобы не заплакать. Но он не на все способен. Он маленький человек. Когда он теряет сознание, то есть все-таки засыпает и утрачивает контроль над собой, то плачет.

Он маленький человек.

Ему исполнился год и девять месяцев.

15 января

Перед тем, как уехать на новогодние праздники, тренер по плаванию тоже беспокоилась насчет Андреича. Она хотела, чтобы мы продолжали заниматься с ним и без нее. Так, когда Андреич купался бы, нам следовало лить воду ему на лицо. Чтобы не пропадал контакт «вода-лицо».

Мы пробовали. Но у нас не было подходящей ванны. А просто так лить воду на лицо человеку – ну, это странно. Так что на самом деле пропустили.

Вернувшись в Москву, быстрей начали наполнять ванну. Андреич сразу начинал нырять. Настолько по-настоящему, с головой, что не по себе даже. Нырнет с головой – и сердце же замирает. Не у него, конечно. Потом выныривает, неприлично довольный.

То есть не просто ничего не забыл, а еще и нам напомнил.

Сейчас занятий пока нет. Пока просто ныряет. И по-прежнему плачет из-за зубов. Я представил, что это происходит со мной. В десне сквозь плоть, прорывая ее, рвутся наружу бело-красные клыки. Мне даже кажется, что я чувствую привкус крови. Это же ад.

Хорошо, что дети не помнят, как правило, первых месяцев жизни.

Умно все устроено.

Но мне кажется, нельзя забыть такое. Как-то в нас это остается.

Или как в роддоме тебя пеленают так, что ты не можешь часами и сутками двинуть ни рукой, ни ногой. Очень жестокие люди. Никогда не спрашивают, когда куда-то везут, а чаще всего – на холод и ветер. Кормят невкусной кашей, когда она уже стоит в горле. Мотивируют заботой о тебе же. На самом деле наслаждаются своей свободой все решать за тебя и чувствовать себя безнаказанными.

Вырасти и не озлобиться на мир. Продолжать приносить отцу кроссовки. Научиться ходить на ватных ногах, которые никогда до этого сами не ходили. Пережить рост зубов. Учиться плавать, не умея ходить. Найти себя.

Жизнь как ежедневный подвиг.

16 января

Я всего-навсего хотел выйти из дома. Мне нужно было.

Мальчик играл с мамой и машинкой, и я не хотел причинять ему боль. То есть я не хотел, чтобы он видел, как я ухожу. И когда грузовик под его управлением заехал за угол прихожей и меня Андрею уже не было видно, я быстро натянул куртку и аккуратно приоткрыл дверь.

Я сделал буквально два шага. Что-то впилось мне в спину. Клянусь, я буквально не мог пошевелиться.

Я все-таки обернулся.

Он глядел мне вслед. Этот его взгляд парализовал меня. Андрей не плакал, не прикрикнул даже. Он просто смотрел. Но смотрел так, что я не мог сделать и шага.

И укоризны-то я никакой в этом взгляде не заметил, нет. Просто он глядел очень пристально.

Вот оно, значит, как… – было в этом взгляде. Так все, оказывается, просто, отец? И столько еще всего, о чем начинаешь рассказывать – и теряется смысл его взгляда мне в спину.

И я, конечно, остался.

Вернее, ушел.

17 января

Т

ак это просто и невероятно – наблюдать, как каждый день Андреич умнеет. Ты уже нет, и хорошо бы не наоборот, а он умнеет.

И ты, пока не наоборот, проверяешь его.

– Андрэ, – говоришь ты тихим полутемным зимним утром, и от этого говоришь негромко, – принеси посмотреть ту машинку, которую я тебе недавно привез из командировки.

Тут даже Даша бросает все свои дела (а их же тьма) и смотрит, что дальше будет. Она не ожидала.

Это же ведь теперь эксперимент. Еще пару недель назад его бессмысленно, мне кажется, было даже пытаться просить об этом.

Андреич нехотя слезает с моих коленей, сидя на которых удобнее искать на столе свежие яблоки или соленые огурцы, делает два шага к машинкам, но все же останавливается. Ему не хватает информации.

– Ну ту самую, синюю, – говорю я.

Я так, на всякий случай. Вдруг он уже различает цвета?

Он неожиданно несколько раз подряд кивает и уверенно идет к машинкам, бормоча про себя:

– Виу-виу-виу…

Да, полицейскую, с сиреной!

Меня охватывает ликование, которого я сам от себя не ждал.

Но и тревога. Там есть еще одна с сиреной, совсем другая. Как бы он не принес ее… Пожарную…

Но нет. Андреич торжественно тащит синюю полицейскую машину, ставит на стол, включает сирену и мигалку – и понеслась душа в рай по кочкам!

Но. В руки мне ее так и не дает.

18 января

Вчера был серьезный день. Андрэ с мамой ездил к врачам. И у него брали кровь для анализов.

И это всегда драматично и травматично для психики – как ребенка, так и родителей. Ведь мальчику, а в данном случае это именно мальчик, неожиданно наносят совершенно предательский удар. Он не ожидает, что будет так внезапно больно.

И главное, за что?

Чем он так провинился? Перед кем? За что такое наказание??? Откуда эта боль?!

Вопросы без ответов.

В процедурном кабинете ему уже должно быть неспокойно. Ничего хорошего от предательской белизны этих стен и халатов ждать не приходится, это проверено.

Однако не все так просто. У матери есть ягодный морс. И хочется пить, так как в горле на всякий случай пересохло. А когда пьешь, ни о чем другом не успеваешь думать. И они тебя уже укололи, а ты даже не успел понять. И не заплакал поэтому. Так они думают.

На самом деле они не понимают главного. Конечно, это же не клыки у тебя вылезли (а они вылезли). Человек, у которого вылезли клыки, и не такое способен не заметить. Если, разумеется, изверги, эти убийцы в белых халатах морс вовремя подсунут.

А еще через кабинет у них приготовлено такое же подлое испытание. На этот раз бьют не в палец, а в левое плечо. Почти навылет. Между собой говорят про какой-то гепатит. А, прививка! Опять прививка. Было уже, помню. И снова стиснуть зубы. И запить морсом.

Коляску они, конечно, забыли дома. Ничего, дойдем на своих двоих. А, и в машине нет детского кресла? Пересидим. Пересидим вас всех.

Только бы уже научиться говорить. И выкрикнуть вам все это прямо лицо.

Впрочем, выкрикнуть можно попробовать и прямо сейчас. Ну-ка… А-а-а!!!

19 января

Я уж не могу сказать, почему я обнял Дашу. Видимо, заслужила. Не исключаю, впрочем, что и просто так. Нельзя же и такое полностью исключить.

Ну что ж, случилось. И надо же еще такому случиться, что недалеко от нас Андрей возился с синей полицейской машинкой. Дело в том, что накануне Алеся обнаружила у нее новое ценное качество. Если в нее налить воды, то она поливает несогласных мощной струей. Если вы, например, не согласны идти с Андреем гулять до большой сине-зеленой машины, то вам достанется.

И вот Андрэ все утро уже выяснял потенциал новой автомобильной опции, как вдруг увидел, что я обнимаю Дашу. Не то чтобы он такого никогда не видел… Ну что, разве такое не могло случиться раньше?.. И кажется, даже было…

Ну, значит, он увидел и вдруг бросил машинку и рванулся к нам. Подбежал и тоже обнял нас. Обхватил руками наши ноги как мог широко.

И вот мы стоим такие. Замерли.

В принципе это все.

Что вам нужно знать.

20 января

Произошло, без сомнения, долгожданное событие в нашей семье.

Нет, ну не настолько долгожданное, как кто-то сразу подумал. А просто долгожданное.

Раздался крик Алеси из ванной комнаты:

– Да-а-а-а!!!

Туда рванулась Даша.

Я думал, раздастся такой же крик, причем как минимум такой же.

Потому что я уже подозревал.

Но из ванной донеслась тишина.

Я, конечно, насторожился.

Но все-таки оказалось, что да.

Случилось. Чему быть, того не миновать. От судьбы не уйдешь. На роду написано. Каждый кузнец своего счастья. Надежда умирает последней. Где сядешь, там и слезешь.

О чем это я?

Да, вот что произошло. Андрэ первый раз в жизни пописал в горшок (Раньше сидел, да, было, но просто сидел человек, и все).

Более того, когда Даша вбежала на крик Алеси, все было кончено. То есть он еще и вылил за собой в унитаз.

А потом и руки вымыл.

То есть можно, конечно, сказать: и поди докажи теперь.

А я думаю, что было.

21 января

После того, как прорезались клыки, что-то еще произошло с Андреем. Ей-Богу, что-то произошло. И я не зря всуе упомянул Создателя.

Мы обсуждали это с Дашей. Причем полушепотом. Такое впечатление, что Андрей – не тот, за кого себя выдает. Он выдает себя за мальчика, которому год и девять месяцев. А это ведь, судя по всему, не так. Все чаще кажется, что мы имеем дело с человеком, который просто тяготится своим нынешним положением, в частности неспособностью вслух поговорить с нами на равных. Он понимает все точно не хуже нас и не меньше нас. Его можно попросить изобразить, например, усталость – и он в изнеможении валится на пол. Или злость – он топает ногами. Или смех – и он начинает адски хохотать. Или грусть – он может заплакать. Изобразить, понимаете? То есть он отдает себе отчет в том, как это должно выглядеть.

Я уж не говорю, что просьбы поступают на английском от Алеси. И от этого мне по-русски не по себе. То есть хочется выпить, что ли.

Вчера он смотрел мультики, и Даша сказала, что приготовит ему молоко, а он пока посидит в своей комнате. Он покачал головой: нет, это плохая идея, и постучал себя в грудь, что означало, как выяснилось, просьбу взять его с собой. А когда просьба была удовлетворена, попытался опередить мать.

Его мучает несовершенство этого мира в целом и его техническое несовершенство в частности. То есть это противоречие между идеями, роящимися в его голове, и невозможностью высказать их все не спеша.

Ему, может, проще было бы писать нам записки, подумал я. Возможно, этому можно обучиться быстрее. Просто надо попробовать. Стоит подумать, как это сделать.

Купаясь вечером, он вдруг взял полотенце и дал его Даше: все, хватит, пора вытираться и идти. А когда она кивнула и отложила полотенце, решив, что еще не время, он достал другое и так же настойчиво передал его Даше. И в конце концов вытерся сам.

А когда я спросил его, в чем смысл жизни, он с притворной беспомощностью, как он это умеет, развел руками. Но вот тут я с ним не согласен.

Вчера он не хотел есть кашу. Я его понимаю: это была пресная каша. Бывают и другие. Ну тут уж как повезет.

И он отказывался. Сначала просто сжимал губы. А когда понял, что так только больше измажешься, поступил радикальней. Он часто ест ложкой сам, когда голоден и когда ему все нравится (а лучше то и другое сразу). И вот он попросил отдать ложку ему. А когда Даша легкомысленно отдала, он взял ее и быстро спрятал под себя в недра своего стульчика.

Но это не все.

Даша тогда предсказуемо взяла другую ложку и сказала: «Ну давай хотя бы две ложечки!» Он, казалось бы, покорился неизбежному и съел ровно две ложки каши. Как договаривались. И у Даши не осталось аргументов. Все, закончили завтрак на законных основаниях.

Вы скажете: мальчик просто взрослеет, а я скажу: не просто. Еще вчера за ним ничего такого не замечалось.

И мне кажется, он не намерен больше скрывать свой истинный возраст. Сколько ему? Два года? Три? Гораздо больше?

Мы с трепетом ждем продолжения.

Впрочем, в горшок он второй раз пока не пописал.

22 января

Едем мы вчера утром в Тарусу. С Андреем и Машей, его сестрой. У нас там несколько мест. В одном из них завтракаем. Еще никого нет вообще, мы одни в кафе, и проголодались отчего-то с утра все как один. Поэтому утром заказываем пообедать. И вроде все есть, и даже всего много, и уже ничего даже не хочется, а только Андрэ неспокоен. Оглядывает стол, чего-то желает. Ну вот, даже морсу тебе дадим, хоть сами поначалу и против, так как в нем не дай Бог сахар, и только потом, расслабившись, всецело за.

Андреич по-прежнему тревожно осматривается, хотя даже и бефстроганов уже отведал. Я вдруг понимаю. Все очень просто: хлеба-то нет.

Не то что он привык с хлебом. А просто привык хлеб. Почти как яблоки. Может, тоже не совсем правильно, а может, наоборот.

И вот он в завершение обеда сорит крошками по всему столу. Как не сорить-то? Они падают прямо изо рта.

Это ничего, мы почти не обращаем внимания. Потому что котлету рубит, крошки летят. Как иначе?

И тут, наевшись хорошенько, Андреич начинает тщательно собирать крошки со стола. Сначала он собирает самые крупные себе в щепоть и отдает мне, потом смахивает уже всей рукой крошки мне в ладонь, только успевай подставлять.

И я успеваю и уже не могу отделаться от одного своего детского воспоминания. И не хочу.

Мамина сестра, тетя Рая, делала так же. Тася, моя мама, была самой младшей в их семье, Рая – самой старшей. Их было девять детей. Мальчики, успев повзрослеть, погибли на фронте.

Тетя Рая часто приезжала к нам в гости, и я, единственный поздний ребенок, которому старались ни в чем не отказывать, всегда следил за ней как завороженный: после еды она смахивала крошки со стола и отправляла в рот. Не смущалась, ничего такого, машинально.

И вот теперь Андрей.

Более того, еще с пола рвался поднять.

– И ведь уже не один день со всеми крошками так, особенно с хлебными, – подтвердила Даша. – Все нужно подобрать.

– Не надо ведь к неврологу? – осторожно спросила деликатная Маша, заканчивающая шестой курс психфака.

Не надо.

23 января

Я решил попить витамины для здоровья. Зачем-то же их все пьют.

На второй день увидел их на столе и обрадовался: Даша думает об Иваныче, а не только об Андреиче.

Но нет, не все так гладко. Оказалось, я выпил витаминки Андреича. Он вообще-то пил витамины с ложки, но тут ему прописали что-то новое. Мне показалось спросонья, что это мое.

То есть Даша думает вообще-то именно о нем.

Но теперь все равно и обо мне. То есть она говорит с нежностью:

– Ничего, десенки теперь не заболят, когда зубки будут резаться.

А я и рад.

Хотя меня с некоторых пор больше волнует, не заболят ли десенки, когда зубки будут выпадать.

– Только надо три раза в день обязательно принимать. И плаксивость, и беспокойный сон… Все пройдет… – убеждает меня Даша.

Я верю. Все будет хорошо.

24 января

Наконец-то от ребенка пошла практическая польза. Ходит и везде выключает за мной свет.

25 января

У меня днем была встреча, и я взял мальчика с собой. А не на кого было его оставить, так как его до этого оставили на меня.

И был он удивительно покорен судьбе. Так бывает, когда он понимает безысходность происходящего. И что ничего в ближайшие часы не изменится. То есть папа будет рядом. Ничего уж тут не сделать, сынок.

Метров двести до ресторана он прошел быстро и уверенно. Он даже на проезжающие машинки почти не оглядывался. А там было на что посмотреть. То есть я оглядывался больше него.

В ресторане он сидел тихо и смотрел по сторонам. Немного перекусил. Камчатский краб, раскрошенный в большой зеленый лист, вполне его устроил. Хотя, конечно, гораздо больше его заинтересовали кубики льда, в которых лежал этот лист.

Ему принесли карандаши и лист бумаги. Он снисходительно посмотрел на девушку, державшую в руках стакан с карандашами, но стакан этот взял и аккуратно рассыпал карандаши на полу. Впрочем, не притронулся к ним.

Мне не по себе от того, что я сейчас скажу, но я сделаю это: мне кажется, его гораздо больше интересовал смысл моего разговора.

Когда мы закончили, а это продолжалось часа полтора, он легко вышел из-за стола, за которым сидел на взрослом стуле. Он не казался уставшим или тем более расстроенным. Он казался тем, кем и был.

Младшим партнером.

26 января

Андрэ начал вылезать из детской кроватки, и это же беда. То есть мы опустили ее пол как могли, и сегодня утром Андреич был застукан телерадионяней в отчаянных и молчаливых получасовых попытках осилить верхний барьер, разделяющий его и свободу. Кряхтел и пытался. И снова пытался.

Он, конечно, и раньше предпринимал эти попытки. Но сейчас одна из них вдруг оказалась удачной.

И что же дальше?

А и так уже понятно. Дотянуться до ручки и неслышно открыть дверь из комнаты в коридор. Дойти до холодильника. Дотянуться до ручки и открыть дверь холодильника. Набрать немытых яблок. Одеться. Взять ключ от машины на столе. Выйти на улицу. Нажать кнопку брелока, которую мысленно нажимал тысячи раз, и открыть дверь машины. Сесть в машину. Проверить готовность всех систем… Да, это делал и с отцом, только он не подозревал, зачем… Думал, я просто резвлюсь в его машинке. А я готовился… Только не сделать любимое, только не нажать звуковой сигнал… Итак, фары, ближний свет… В одной руке яблоко, в другой руль… Поехали…. Потихоньку, не спеша… А почему не спеша?!

Нет, нет, стоп! Этот кошмарный сон должен прекратиться. Открутить пленку назад… Хотя бы до холодильника с яблоками… Все что хочешь, но только сиди дома! Будь с нами! Просто будь!

А кроватка… Ну что кроватка? Есть же и побольше кроватка.

Есть такая, что ты благодарить нас будешь за свой покой в ней лет, говорят, до трех. Взять ключ со стола, сесть в машину… Потихоньку… Почему потихоньку?! И в магазин! За новой кроваткой.

27 января

В доме был только Андреич с няней, когда в гости к нему пришла Маша, подруга Даши. Маша и Андреич до сих пор, кажется, не сталкивались, так сказать, лицом к лицу. Так что, по прогнозам, Андреич должен был не спешить встречать Машу. А скорей всего, укрылся бы для начала за Алесей.

Но нет, ничего подобного. Он сам встретил Машу у дверей, протянул к ней руки, а когда почувствовал, что руки у нее холодные, отвел в ванную, открыл кран с горячей водой и предложил руки эти Маше под водой погреть. Все как ему самому мама делает. Ну и он – как для себя, все, что мог.

Она, немного даже ошарашенная, так все и сделала, как он велел. Андреич снова взял ее руки в свои и нашел, что они до сих пор холодные. И отправил ее греть руки дальше.

И потом долго играл с ней, тем более что Маша серьезно вооружилась и принесла достойные подарки – просто хотя бы потому, что ее племянница Мира чуть старше Андреича, и Маша знает, чем будет дорожить мальчик в таком возрасте.

Так что он дорожил теперь прежде всего формочками для машин и пластилином для этих формочек. Да, недолго, да, минут 15, и после этого на периферии его внимания остались одни только сами формочки, да и то не все, но тем не менее эти 15 минут принадлежат теперь только им двоим.

И так все это выглядело дружно и даже вдохновенно, так они вдруг нашли друг друга, что даже Алеся, кажется, не очень поняла, что тут происходит.

И только потом, уже поздно вечером, я вдруг осознал. Ну конечно!!! Что же еще!

Просто Маша ведь встречала Андреича из роддома.

Ну как еще он мог к ней после этого относиться?

Родной человек.

28 января

Когда ты в командировке, то разговариваешь с мальчиком по видео. А у него в каждой руке теперь уже по морковке. И он кормит тебя одной из морковок. Тычет ею в смартфон.

Это удивительно, но ты явственно ощущаешь ее вкус у себя на губах.

Хотя только что жевал котлету.

Клянусь, я почувствовал. Это морковь. Ну как можно спутать? Как может показаться?

Морковь она и есть морковь.

Вот же смартфоны начали делать, думаешь ты.

29 января

Андрэ полюбил подсушенный хлеб.

Ничего не хочу сказать, но я его полюбил первым. Ну так ведь это он носит мое имя, а не я его, скажут иные. Соглашусь.

И вот он теперь что делает. Берет пару кусочков белого хлеба. Если не находит на столе, просит его поднять над столом и находит. Если нет белого, годится и черный.

Андрэ подходит к горячей батарее и раскладывает на ней хлеб. Клянусь, это он сам придумал.

И ведь надо же до этого додуматься. Ведь он нигде не подглядел. Просто открыл для себя, понял, как это можно сделать, и сделал.

Мне кажется, это значит, что он стал совсем взрослым.

Потом Андрэ идет в душ, там рисует, затем выходит и проверяет. Нет, еще недостаточно подсохли. И он кладет хлеб обратно на батарею!

И делает знак пальцем: не трогать! То есть это его.

Да все тут его. Все. Хорошо, что он об этом пока не знает.

30 января

Андреич вдруг решил, что ему больше не нужна бутылочка с молоком, чтобы заснуть. Он просто покачал головой, когда Даша ему в очередной раз дала бутылочку. Это было категоричное «нет».

Даша очень удивилась. Ведь это в первый раз такое.

Столько в его жизни происходит в первый раз, что страшно представить. Просто постоянно.

И кто-то скажет, что давно надо было отказаться от этого. Но тут ведь важен акт доброй воли. Когда решил, тогда и отказался.

И важно, что это событие совпало еще с одним. То есть я вернулся из командировки. Но даже не это. Важно, что Андреич приурочил одно событие к другому и продемонстрировал именно мне, что человек может заснуть и без бутылочки.

Не все, думаю я, не все.

31 января

Странная история. Мальчик выходит гулять, идет-идет, явно зная, куда, и наконец замирает у лежачего полицейского на дороге. Андреича не сдвинуть. Стоит как инспектор на посту. Не хватает жезла.

Мы сначала думали, что да, он ждет машину. Машина подпрыгнет, а он и рад. То есть это ведь точно так, как в гонках, которые он смотрит по телеку. Да он и сам так гоняется по дому.

Но нет. Не однажды мимо нас проезжали машины. Легковые, грузовые и даже краны. Некоторые подпрыгивали. Одна, с девушкой за рулем, подлетала. Подлетала и испугавшаяся девушка. Для нее лежачий полицейский был огромным сюрпризом. Может, она отвлеклась на Андреича. Но вряд ли.

Между тем Андреич оставался холоден, бесстрастен и безучастен. Один раз, правда, поаплодировал легковой машине, которая была красной. Мне кажется, он узнал ее и поаплодировал ей как родной. У него дома есть такая машина, правда с давно отвалившимся колесом.

Но в целом – ничего. Никакой реакции, никакой причины. И – ни на шаг от лежачего полицейского. Сосредоточенно. Глубоко в себе.

Да, загадка. Мистика. Стивен Кинг какой-то.

В конце концов меня осенило. Мотоцикл! Он ждет, когда по лежачему полицейскому проедет мотоцикл! У него и гонки есть такие, на мотоциклах. Они гоняются сами, без водителей, подпрыгивают на ухабах и чаще всего потом летят в тартарары, в какую-то бездну, из которой потом появляются как ни в чем ни бывало, усталые, но довольные и готовые к новым безумным гонкам.

И я дождался с Андреичем мотоцикла. Не сразу. Просто повезло. Я приготовился торжествовать победу. Догадливость? Интуиция? Нет, просто я знаю, чем дышит мой сын. А вечером, между прочим, он берет мою руку в свою (а не наоборот), и мы с ним сидим за столом на кухне и едим яблоки (иногда одно).

В общем, мотоциклист, молодой парень без шлема, проехал мимо нас по дороге, затормозив задолго до лежачего полицейского, осторожно переехал его и не спеша поехал дальше под вялый взгляд Андреича. По-моему, он еще только учился водить и просто катался по безопасным, как ему казалось, местам (на самом деле таких нет).

Оторвать сыночка от созерцания лежачего полицейского удалось через четверть часа, когда все продрогли.

Нет, не то. Не мотоцикл. Все не то.

Но тогда что?