Читать книгу "Несколько страниц"

«Не верю, надеюсь, прикидываю, гадаю…»

 
Не верю, надеюсь, прикидываю, гадаю
и – должно быть, от нежности – схожу с ума:
потому ли, что ты – красивая, молодая,
или просто осень, а там – зима?
 
 
Потому ли, что волосы – лёгкие, золотые
и почти – о Господи! – голубые глаза,
или просто падают золотом налитые
листья и яблоки на землю и за?
 
 
Или небо, разбавленное облаками,
для меня освящает любой пустяк:
и когда ты – вот так – разводишь руками
или мне улыбаешься? Да, вот так.
 
 
Или тайное вправду неисповедимо,
потому что как же средь бела дня —
то ли ты улыбаясь проходишь мимо,
то ли жизнь проходит мимо меня?
 

1992

А. Х.

 
– Который год?
– Еще довольно рано…
И берега туманные – пусты.
Они назвали это жизнью, Анна,
и спрашивают, счастлива ли ты?
Никто не знает. Не утешить женщин.
Проходит время. Врут, что не спеша.
И вдруг до слёз в обыденные вещи
влюбляется бессмертная душа.
В простые вещи, это ли не странно?
Июльский вечер. Или дождь прошёл.
Над нами Бог. Они не знают, Анна.
Всё хорошо. Всё будет хорошо.
 

1994

«Воздух утра морозен и тонок…»

 
Воздух утра морозен и тонок,
как на стеклах узорочья след —
просыпайся, красивый ребёнок
тридцати приблизительных лет.
Синева тонкостенная тает,
и к рассвету часы семенят.
Ничего, что уже рассветает:
не стесняйся меня.
 

1984

Истолкование осени

 
Мне нравятся твои повадки лисьи
и в локонах прожилки серебра.
Уходит время. Опадают листья.
Как будто мало этого добра…
 
 
Всё хорошо. Осенний вечер тает,
и ветер, разметая семена,
листает листья. Думаешь, читает?
Да Бог с тобой. Какие письмена?..
 
 
Мне за тебя другая не ответит,
но если только это добрый знак,
я обещаю ничего не знать.
Всё хорошо. Мне ничего не светит.
 

1984

«Шелестит сухая трава…»

 
Шелестит сухая трава,
и мы молча идём по ней;
ты, конечно, была права,
ты намного меня правей;
 
 
прихожу, молясь и терпя,
к пониманью простых вещей:
если я забуду тебя,
я забуду всё вообще.
 
 
Не тому дорога длинна,
кто стоит в начале пути;
нужно молча выпить вина
и на небе звезду найти.
 
 
Это будет наша свеча,
а подсвечники – облака.
Ничего, что не горяча,
безымянна и далека.
 
 
Если я подолгу молчу,
если пальцы грею в горсти,
прислонись к моему плечу
и – не знаю, за что – прости.
 
 
Ты, конечно, была права,
ты намного меня правей…
Шелестит сухая трава,
и мы молча идём по ней.
 

2007

«Да видал я ту степь…»

 
Да видал я ту степь:
лучше ты мне постелешь постель,
и подушки взобьёшь,
и льняные разгладишь волокна;
не скажу, что пора: просто двери упали с петель,
и осеннее солнце косится в разбитые окна.
 
 
О, осеннее солнце! Льняная бела простыня,
и какие-то птицы летят и летят, улетая;
не скажу, что пора: просто сердце болит у меня…
Ты склонись надо мною в печали, моя золотая.
 
 
Ты склонись надо мною: ещё далеко до греха,
так же как до получки, до первого снега и Бога…
Недоверчивый ветер разносит листвы вороха,
добираясь до сути и чуть ли не до эпилога.
 
 
Ты склонись надо мною и так поклонись миражу.
Или прожита жизнь,
или только прочитана в лицах?
Если первое верно, я только тебе расскажу
о летящих туда и, представь, улетающих птицах.
 

1998

«Если выйдешь из дому поутру, —…»

 
Если выйдешь из дому поутру, —
облака пылят водяной пыльцой;
но зачем стоять на таком ветру
и зачем дождю подставлять лицо?
 
 
По воде в пруду пробегает рябь,
пробегает так, как по телу – дрожь…
Что бы ты ни чувствовал, Божий раб,
не тревожь хозяина, не тревожь.
 
 
Так мы ближе к правде ещё на пядь
(не узнали, если б не ветра свист);
мы закрасим краской седую прядь,
мы положим в книгу кленовый лист;
 
 
пусть он в этой книге закончит путь —
золочёный лист о пяти перстах,
пусть у нас останется что-нибудь:
не на память даже, а просто так…
 
 
Помолись холодной ночной звезде,
помолись да голоса не сорви,
потому что осень – она везде,
потому что осень у тебя в крови…
 

2012

Теория отражения

Снег

 
На свете ничего обычней нет
обычного, как воздух, снегопада:
летит, кружится, опадает снег,
что иногда не очень-то и надо.
 
 
Не прерывая начатую речь,
естественно, о снеге и погоде,
его небрежно смахивают с плеч,
как прах и пыль. Ну или что-то вроде.
 
 
А снег – он самый лучший из ковров,
так ладно всё и соткано, и сшито:
почти что Богородицын покров,
почти что никакая, но – защита.
 
 
И если всё хорошее пройдёт,
а всё плохое – время перемелет,
обычный снег на землю упадёт
и скроет всё, но почему-то медлит
 
 
и, медленно теряя высоту
(а он иначе и не стал бы снегом),
идёт и заполняет пустоту,
царящую между землёй и небом.
 

2011

«Здесь обычному зеркалу стены и вещи – оправа…»

 
Здесь обычному зеркалу стены и вещи – оправа,
а хозяева – так, созерцатели новых ворот:
если маятник явно качается слева направо,
то его отражение – в точности наоборот.
 
 
А зима за окном —
почитай, нагишом – разметалась,
и туда, то ли в даль, то ли попросту темень дорог,
вслед за тем, что ушло,
отправляется всё, что осталось:
вот же узкая тень перевесилась через порог.
 
 
А на улице минус. Везде – результат вычитаний:
даже темень и даль арифметика сводит на нет.
Было бремя легко,
если сдача с уплаченных даней —
эти строчки в блокноте
да несколько мелких монет.
 

2003—2014

«Там откроешь окно – не увидишь почти ничего…»

В северной части мира

я отыскал приют.

Иосиф Бродский

 
Там откроешь окно – не увидишь почти ничего,
так что повода нет
лишний раз подниматься с дивана;
там какую-то шкуру скребёт одинокая скво
неудобным обломком едва ли не обсидиана…
И плывут облака. Пролетание диких гусей
(уточню: в тишине)
сообщает пейзажу расхожесть;
даже если окно ты откроешь в обители сей, —
отойдёшь от окна, потихоньку перхая и ёжась,
ибо мир остывает, и здесь холода – по летам;
ожидается тьма: не конец, но отсутствие света…
Если дело к зиме. Но вполне вероятно, что там
скоро кончится всё, а не только полярное лето.
 

1996

«Сегодня вторник. Всё без изменений…»

 
Сегодня вторник. Всё без изменений.
Возможно, осень. Кажется, она.
Я не уверен. Я ищу знамений
по эту сторону закрытого окна.
 
 
Витиеватый дым от сигареты.
Простая мебель. Приглушенный свет.
И автор строк. И прочие предметы.
В стакане что-то. А знамений нет.
 
 
Дождя, к примеру. Западного ветра.
Опавших листьев. Перелётных птиц.
Да наугад из Ветхого Завета —
о, через силу! – нескольких страниц…
 
 
Косней греха, покуда не отпущен,
но морща лоб и устремляя взгляд,
тогда и там, где нарекли насущным
обычный хлеб, который все едят,
 
 
тогда и там, где всё без изменений,
где нереален приглушённый свет,
никто не видит никаких знамений,
хотя, возможно, их и вправду нет.
 

2002

«Фамильный замок в стиле five o’cklok…»

Рассвет уже полощется…

Юрий Визбор

 
Фамильный замок в стиле five o’cklok.
Под сенью лип и, между прочим, вязов,
где «о, мой Бог!» похоже на my dog…
И граф предпочитает водолазов:
 
 
для жителей различных берегов
и здесь, как было сказано, под сенью,
при их врождённой склонности к спасенью
на водах, а случись, и от врагов,
они полезны.
 
 
В ожиданье Покрова
хозяин замка пребывает в дрёме:
он лично заготавливал дрова,
четвероногий друг стоял на стрёме.
А на просторах ёжились стога
от холода и волновались птицы,
а потому и нашему не спится
землевладельцу двух десятых га…
 
 
Вставайте, граф (затем, чтоб снова лечь),
скажите другу «место!» (но не грубо),
а чтобы поутру не врезать дуба,
возьмите дров и протопите печь.
 

2010

Кино

 
Снимали ночью, как хотели.
Отсняли несколько кассет:
так бесподобны были тени,
так бесподобен лунный свет.
А что луна смотрела зверем,
как ведьма на веретено,
то каждый третий был уверен,
что это – самое оно;
что дважды два – всегда четыре
и в малом деле и в большом.
И первых двух уговорили
идти купаться нагишом.
 
 
Кому метла, кому – кадило,
кому коньяк, кому – вино;
всё, что в ту ночь происходило,
происходило, как в кино.
Или по ящику. Но ящик
смотреть им было бы невмочь:
внезапно стала настоящей
луной наполненная ночь.
Дурной комар зудел над ухом,
сквозь бурелом ломился лось;
когда никто – ни сном ни духом,
вот тут-то всё и началось…
 

2012

«Ни мерою не меря, не судя…»

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь её во сне.

Иван Бунин

 
Ни мерою не меря, не судя,
не ведая параметров сосуда,
блаженны уходящие в себя,
несчастны выходящие оттуда.
 
 
Преобладанье тёмного в душе,
пустом шкафу, монашеском убранстве,
в чухонского разлива шалаше,
в истории и – вообще пространстве,
 
 
преобладанье тёмного вокруг,
и – что греха! – не видное воочью,
роднит жемчужницу с пустым карманом брюк
и влажный погреб с августовской ночью.
 
 
Так голова бездомному кусту
куда родней, чем та же грудь – наградам…
Соединив Коломну и версту,
ты ничего не обретаешь рядом,
 
 
поскольку рядом будет полумрак
и полутьма, и в закоулках мыши,
и тёмный, но без этих полу-, зрак
сосуда, упомянутого выше.
 

2001

Ялта. Пляж

 
Осмеянная грубым мужичьём
белела телом нимфа на заборе,
кричали чайки, не поймёшь о чём,
и Боря всё не выходил из моря;
 
 
а в море уходили корабли
неторопливо, тихими стопами,
и постепенно таяли вдали,
как тает снег и рафинад в стакане,
 
 
поскольку море тёплое у ног,
и дальше – там, за горизонтом – тоже,
где полуголый средиземный Бог
вздыхает – о! И выдыхает – Боже!
 
 
Зане жара, и в голове кисель:
что было мыслей, рухнули на старте.
О корабли, грядущие отсель
туда, докуда и лаптя̀ по карте
 
 
не наберётся: этакая близь!
Почти как узнику – связующие узы.
Гортани – крик. И даже камню – слизь
на этом камне сохнущей медузы.
 

2001

«Бредя по пояс в водах золотых…»

 
Бредя по пояс в водах золотых,
где дно – не дно, а почитай что берег;
как не к нему – во имя всех святых,
обеих Индий или же Америк —
стремясь, но продолжая разговор
с попутчиком, увы, неразличимым,
поскольку в рясе с некоторых пор
по только Богу ведомым причинам…
Проста причинно-следственная связь:
за что, про что – ан воздано сторицей.
О, губернатор и почти что князь
одним тобой угаданных провинций, —
иссякла даль, притихли Небеса,
и корабли – как лебеди в затоне…
И всё невнятней ваши голоса,
подобно знакам на твоей ладони.
 

2007

«Где был, что пил, текло ли по усам…»

 
Где был, что пил, текло ли по усам,
в каких тавернах искушал патрона, —
но если жив, – угоден небесам,
поскольку жив. И не вставая с трона,
 
 
избраннику укажет за моря
благой Господь, покуда за морями
избранник не откинет якоря,
не загремит вослед за якорями,
 
 
молясь об указующем персте,
о свете здешнем, мороке наружном,
где, может быть, распятый на Кресте
простит и то распятому на Южном,
 
 
что наяву
окаменевших скул
не разомкнул бы кортик абордажный…
Мой адмирал! Кому кормить акул,
а также где – воистину неважно.
 

2007

«Боже мой, я уже и стакан проношу мимо рта…»

 
Боже мой, я уже и стакан проношу мимо рта.
Пролетев мимо денег. Но, будучи частью улова,
соблазнюсь о Тебе или просто скажу – суета,
по хорошей привычке замну нехорошее слово?
 
 
Вообще я легко нахожу, что б такое замять,
по какой бы дороге уйти, но откуда – не знаю.
Как неясно – куда.
Ясно – денег придётся занять.
И ещё говорят, будто виза нужна выездная.
 
 
А на кой мне она? Я по жизни такой выездной…
Жалко, что выездные
не значатся в списке Нагорном
и не мы унаследуем Землю. А этой весной
мы оставили всё и едва различимы на чёрном…
 
 
Потому что в бреду избеганья звезды и судьбы
даже мы, потеряв, не спасли свои нищие души,
и когда наш Небесный вторично нагрянет сюды,
Он и нам надерёт наши неразличимые уши.
 

2005

«Но дважды не войти. Да и простому глазу…»

 
Но дважды не войти. Да и простому глазу
река невнятна: нечем зацепить.
По-всякому, получится не сразу.
Скорее не получится. Как пить.
И было-то едва ли по колено:
вошёл и вышел. Вот и всё, кажись.
Присел на узловатое полено…
Что это было? Говорят, что жизнь.
А с ней нельзя без фотоаппарата
(поскольку она даже не река),
чтобы надолго: скажем – на века.
Не всё же – от зарплаты до зарплаты!
И не фотограф, а фотографиня,
которой от рождения дано,
чтобы графине было всё равно,
чудак с гитарой, муха ли в графине;
и чтоб она всегда была права,
и чтоб была красива, но не слишком,
ловила свет, скакала, как мальчишка,
и презирала громкие слова;
была такой, каких наперечёт,
а время, нервы и т. п. – не в счёт,
ведь есть лишь то, что выхватила вспышка,
а остальное пусть себе течёт.
 

2010

«На двери дубовой – стальной засов…»

 
На двери дубовой – стальной засов.
На столе – еда. На дворе – погода.
Лучший календарь – циферблат часов,
ежели стоят с …надцатого года:
половина третьего, значит – март,
середина, то есть, некоего марта;
разложи на счастье колоду карт, —
не пойдут часы и не ляжет карта.
А река ли это, и каких времён,
разберутся после: когда утонешь.
Эти вещи не знают своих имён
и только вздрагивают, если тронешь.
 

2005

«Тишина по округе не бродит, не стучит клюкой…»

 
Тишина по округе не бродит, не стучит клюкой,
просто молча стоит которую ночь подряд;
иногда её называют мёртвой,
не думая, что говорят:
так ведь мало кто не боится её такой;
 
 
не с того ль в камышах у реки
надрывается птица выпь,
камыши заполошно шепчутся
только бы не молчать?
Даже наша сука прячет щенков,
как волчицы прячут своих волчат,
а сама порывается лаять, скулить и выть;
 
 
за окном ни забора не видно, ни старых лип,
в тишину и ночь упакованных с головы до пят…
Половицы в доме с утра не скрипели,
но вот – скрипят.
Да и мы разговариваем громче,
чем следует или могли б…
 

2015

Дождь

 
За окном по наружному жестяному
подоконнику капель стук.
Если звёзды – в утешение астроному,
то мне же в утешение – этот звук.
 
 
Влажно всё: влажен сигаретный пепел,
влажны шорохи и, естественно, голоса;
взглядом – ну, никак – не попаду куда метил,
как не щурю, влажные же, глаза.
 
 
Вы не то подумали. Просто от напряженья.
Если в серое марево вглядываешься отсель,
то, с грехом пополам, улавливаешь движенье,
но сказать уверенно, что улавливаешь ли цель,
 
 
невозможно. И если мерить лужи
сам, допустим, без зонтика, но в плаще,
выйдешь на улицу, то не стало б хуже.
На душе. На сердце. И вообще.
 
 
Ну не то чтоб хуже, а так – ни Богу
свечка, ни кочерга, кому —
поминать не буду: нельзя помногу,
то есть часто и к ночи. И по уму:
 
 
если двигаться медленно и осторожно,
избегая грязи и скользких тем,
и уйдя навек возвратиться можно.
Но уже другим. Неизвестно – кем.
 
 
И поэтому… в общем, пока не понял,
что там ноет (и ноет ли?) у тебя в груди,
посиди, поумничай – на кухне ли, на балконе ль,
но один на улицу не ходи.
 

2009

«Её пра-пра-пра зажигала в гаремах Сарданапала…»

 
Её пра-пра-пра зажигала в гаремах Сарданапала;
её пра– промышляла на улице,
мать вылезала из торта;
а после второго – и окончательного – аборта
и сама она трахалась с кем попало.
 
 
Говорила: любовь. И бросалась в объятья этих
гадов, как бросаются головою в омут;
но и худшие из них
для неё – в абсолютных нетях,
а о лучших вообще никто ничего не помнит.
 
 
Он же, изнурённый невниманьем
к своей персоне,
много лет безуспешно пытался
расправить плечи;
десять из них он провёл на зоне.
В два захода. И понял: по второму – легче.
 
 
Когда слизывал кровь с костяшек,
вправляя выбитый палец,
и уже не спиной к стене,
а как все нормальные люди стоя,
кожа рук, натянутая, как на кольца пялец,
саднила страшно, но он говорил: пустое…
 
 
Как сказал «пустое», аккуратно роняя набок,
но прямо на элитного английского дога,
догова хозяина (даже не из-за бабок),
и его наконец засадили совсем надолго.
 
 
А одна описала всё это. Хотела Пулитцера.
Охмуряла жюри. Выстраивала отношения.
Но только фонарь
заглядывал к ней в окна с улицы,
как какое-нибудь ископаемое длинношеее.
 
 
И герой с героиней, и сама авторесса, кои
изводили друг друга, ступая по голым нервам,
ну, во-первых, искали,
во-вторых – не нашли покоя:
о последнем догадывались,
но и не подозревали о первом.
 

2011

«Интересно: когда описываешь видимое…»

 
Интересно: когда описываешь видимое,
как бы точно и грамотно ни подбирал слова,
всё равно описание не стоит выеденного.
Будто в тёмном лесу сова,
ухаешь в ночь, а ночь отвечает эхом,
как причина следствию. Если это знак,
нужно быть совой, чтобы не подавиться смехом,
чтобы в этом удвоении не узнать
тавтологию, свойственную всякому отражению.
Перед зеркалом (как ни за что бы не сделал ёж)
бреясь и совершая соответствующие движения,
вообще ничего интересного не узнаёшь
о себе. И не потому, что зеркало
что-то скрывает или, допустим, врёт
и любить ему не за что, да и некого,
а тебя – особенно: ровно наоборот.
И пускай не на шею, а только на стены вешаясь,
зеркала и т. п. нам несут – ну, знаю – весть
из оттуда, о том,
что, вообще-то, любая внешность —
это всё, что есть.
Отражение мира – ему же подачка, ссуда.
Да и дело верней, если двое на одного.
Хорошо бы ещё, чтобы ты не терял рассудок,
потому что куда ж тебе без него?
 

2009—2014

Славяне

Русским боярам, а особо ростовскому боярину Александру (Алёше Поповичу) посвящается.

Веретено

 
Ты вертись, веретено —
нитка тянется в окно,
нитка тянется на небо
прямо к Боженьке в терём;
мы присядем под ракитку,
Ванька, Манька да Никитка,
поднесите квасу-хлеба —
скоморошину споём.
 
 
Как боярышня Алёна
не сурьмлёна, не белёна,
ан – пригожа да бела,
всех в заботу привела…
 
 
Мать и Боженьку молила,
и Алёнушку корила,
мать Алёнке говорила:
– Ты, Алёнушка, гляди!
Выходи хоть за любого,
за хромого, за рябого,
а за этого Алёшку
ты, Алёна, не ходи.
 
 
Мало молвить – парень смелый,
да удалый, да умелый,
уж калики про Алёшу
песни славные поют,
а не много будет ладу,
да любови, да услады:
на Успение Алёшу
злы татарове убьют…
 
 
Не ходите под венец,
а кто слушал – молодец…
Дёрнет Боженька за нитку —
тут и сказочке конец.
 

2009

Погоня

 
Богатырская удаль опять не туда завела…
На рассветном ветру
покачнулись высокие травы,
заводного коня догнала золотая стрела
да и клюнула в жилу,
повыше коленки, на правой.
 
 
Выноси, Белолобый! Какой я тебе господин?!
Нынче воля твоя да – на толику – Божия воля.
Ты хорош на ходу, но теперь ты остался один, —
будь неладно оно, расширокое чистое поле…
 
 
Не по чину, боярин, ходил по чужие костры
без людей за спиной,
без помощников слева и справа.
Аль не ведал и так, что их острые сабли остры?
Али мало забот и мала богатырская слава?
 
 
Пропотел оберег, что в вощёную кожу зашит,
а и конь захрипел и не раз уже хлюпнул утробой,
и стрела прилетела в закинутый за спину щит.
Заскучала душа. Нам уже не уйти, Белолобый…
 
 
Ах, боярин! Глаза ль застелил тебе пот?
Вот и видится мир,
будто сквозь слюдяное оконце!
Ростовчане твои, степнякам отрезая отход,
по широкой дуге на погоню заходят от солнца.
 

1998—2009

«Как на княжьем на дворе…»

 
Как на княжьем на дворе
о заутренней поре
княжьи отроки сидят,
на боярина глядят.
 
 
– Это что за пироги?
Я вам дам «не с той ноги»!
 
 
Красны девки на уме?
Злато-серебро в суме?
 
 
Али кони на ходу?
Али справа на виду?
Шевелитесь, вашу мать!
Будет вам повоевать…
 

2009

«Глянь из терема высокого…»

 
Глянь из терема высокого:
не на плаху, не на суд —
твоего ли ясна сокола
окровавлена несут
 
 
в подкольчужнике распоротом
да на чистое крыльцо;
опадают кудри золотом
на нездешнее лицо.
 
 
Заслепило красно солнышко —
в ушко ниточку не вдеть…
Выходи-ка ты, Алёнушка,
на Алёшу поглядеть.
 

2008

Боярин

 
Государь заповедного леса, и светлой реки,
и заречных лугов, где волнуются сочные травы,
почитай на заре и едва натянувши портки,
он гремел по хоромам, верша и наказ и управу.
 
 
И таков его слух – не упустит хулы и молвы;
и для гневного слова уста и для тихой молитвы;
по тому, как у отрока сходит стрела с тетивы,
он читает исход
только-только начавшейся битвы.
 
 
Богатырь и хозяин. С неявной усмешкой в глазах.
А и на руку скор и почти что всегда осторожен;
не несёт он победу – везёт на широких возах,
иногда и меча не извлекши из ножен.
 
 
Сколько сбито подков по дорогам,
о Господи мой!
Через Матерь Твою из оврагов и хлябей вылазя…
Дольше жизни – в седле.
Но опять – по дороге домой,
и опять – под тяжёлую руку великого князя.
 
 
Но подвинутся в памяти Дикое поле, и Дон,
и плешины пожарищ среди ковылей Лукоморья,
когда явится взору давно ожидаемый дом,
свежеструганый тын и дощатая кровля подворья.
 
 
Молодая боярыня к пыльному стремени льнёт.
Отворяй ворота! И холопы склоняются немо…
А на княжьем пиру из ковша проливается мёд,
как донская вода через край золочёного шлема.
 

2008

Алёша Попович

 
То не с левой руки
кто-то в белом в лицо заглянул,
и не белая птица взвилась, зазывая и плача:
просто вымахал плечи и снова замах затянул —
берегись, богатырь! От тебя отвернулась удача.
 
 
Отвернулась удача: уже не качнуться весам,
если мерные чаши упали с петель перетёртых…
Среди тех, кто остался в живых, объявился бы сам.
Среди мёртвых искали —
устали искать среди мёртвых.
 
 
Ай, не в ту же ли ночь, да у полной луны на виду
он проехал по стремя в траве и туманах зыбучих
при плаще и оружье, и только коня в поводу
вёл какой-то старик
в полустлевших лаптях и онучах
 
 
и посконной рубахе. А дальше не видели, как —
прежде чем петухи прокричали своё кукареку —
неживой поводырь бросил в воду зелёный пятак,
и они не спеша перешли через тёмную реку.
 

2005

Витязь на распутье

 
…там были упомянуты холмы,
на тёмном камне дремлющая птица,
деревья, проступавшие из тьмы,
и идолов бледнеющие лица,
незнамо чьих; шёл перечень ко дну,
к тому концу, когда немеют руки…
 
 
Поскольку нарушало б тишину
само упоминание о звуке,
нигде не упомянута стрела,
почти на треть окрашенная кровью:
когда б дорога дальше повела,
то повела бы, как поводят бровью…
 

2005