Читать книгу "Несколько страниц"

«Мы не сами сочиняли —…»

 
Мы не сами сочиняли —
мы от дедов переняли,
да подумали, что сказка не готовая;
 
 
ан за то, что мы приврали,
нам по шее надавали:
а не врите про Алёшу, непутёвые…
 

2009

Краткое содержание

Орест

 
Закончилась Троянская война,
и самый главный грек по возвращенье
мгновенно был зарублен топором
в своей купальне. Крови было много:
на плиты пола хлынула волна,
залив каверны, трещины и щели.
Происходило это во втором
тысячелетье до: у Зевса (Бога)
 
 
пылилось по шкафам поменьше дел,
чем, скажем так, при нынешней запарке.
Но кончилась война, убийство – снова грех,
кровь – кровь. Несчастная Электра
ушла в себя. Избрав иной удел,
(с того ли, что у греков очень жарко),
Орест зарезал мать, наделав, ну, прорех
своим мечом, длиною в четверть метра,
 
 
в её роскошном теле. Поделом.
Но вышел суд: мечом ли, топором ли
прикончил мать, допустим, за отца, —
не тот расклад, чтоб раздавать медали,
но делать что? Вмешался Аполлон:
– Вы мне всё дело чуть не запороли!
Кто тут вообще от имени истца?
Помялись… и Ореста оправдали.
 

2013

Сага о Нибелунгах

 
Пусть не пострел и не везде поспел,
и с этим делом у тебя фигово,
чтоб уложить красавицу в постель,
не посылай вместо себя другого.
 
 
Едва ли Гюнтер думал чем-нибудь,
когда отправил Зигфрида на ложе
к милашке Брю (а там – обводы, грудь!).
Остался Зи доволен. Брю же – тоже.
 
 
По паспорту – Брунхильда. Начались
проблемы (что, вообще-то, не кончались):
Кримхильда с Зигфридом почти что развелись,
а Гюнтер и Брунхильда обвенчались.
 
 
Но всё, что начинается на «ё»,
согласно заведённому порядку,
чревато тем, что чьё-нибудь копьё
втыкается герою под лопатку.
 
 
Резня была важнейшей из утех,
ребята не читали разных этик,
и эти дружно вырезали тех,
те постепенно вырезали этих,
 
 
как резали б свиней или коров:
всё было им не поперёк натуры,
а – вдоль. И мы легко увидим кровь,
вглядевшись в основание культуры.
 

2013

Гамлет

 
Был молод. Ни усов, ни бороды.
В покоях пахло морем, а не щами:
у моря жил. Боялся ли воды,
об этом нам Вильям не сообщает.
 
 
Но точно не боялся темноты:
считал, что это тот же свет, с изнанки.
Был прост в общении. Со многими на «ты».
В довольно мрачном королевском замке,
 
 
где чайки сплошь уделали карниз,
донжон и стены, башни, скаты кровли,
принц не боялся призраков и крыс
и совершенно не боялся крови.
 
 
Хоть и в кошмарной атмосфере рос,
он был во лбу семи, примерно, пядей,
и не боялся материнских слёз,
и называл её супруга дядей.
 
 
А между прочим, тот убил отца
(не своего, а – нашего героя)
и непосредственно из брачного венца
соорудил корону. Той порою
 
 
принц размышлял, читал, баклуши бил;
впустую кучу времени потратив,
Офелию Полоньевну любил,
как не любили б сорок тысяч братьев;
 
 
ещё – театр. Сторонник антреприз,
играл и сам. Но наиграл не много.
И говорили же:
– Побойтесь Бога, принц…
Принц отвечал, что не боится Бога.
 

2013

Три сказки

«Двое молча уставились на огонь…»

 
Двое молча уставились на огонь
и не смотрят на спящего под плащом;
в изголовье топчется верный конь,
будто в чём-то повинен, да не прощён.
 
 
Пробегают сполохи по чёрным ветвям осин,
над болотом туман, неподвижен и невесом:
будь ты трижды ясный сокол и царский сын —
не пойдёт тебе впрок богатырский сон.
 
 
Занималось утро под стук подков,
под шуршанье летящих из-под копыт камней;
они стёрли алую кровь с клинков
и уже не жалели своих коней.
 
 
А коней за копыта хватала тень,
не уйти от тени, как бы ни был лих,
и когда от беглецов отступился день,
эта тень догнала и накрыла их.
 
 
А царевна в тереме не ждала беды,
не поднять царевича одолень-травой:
– Принеси ему, старый ворон, мёртвой воды,
молодому накажи принести живой;
 
 
за работу я вам, вороны, заплачу,
обижать вас, чёрны вороны, не велю,
дам в дорогу по медовому калачу,
дам обоим по серебряному рублю.
 

2014

Ведьма

 
Запирала дверь на тугой замок,
образа завешивала, зелье своё варила,
а потом, как выждала малый срок,
с непутёвой дочерью говорила;
говорила голосом не своим,
отводила взгляд, подливала чаю:
– Без него тебе будет лучше, чем было с ним,
а ты, милая, лицо-то ополосни
да поди вон в комнату да усни —
полегчает.
 

2013

«Неизвестно, что думает путник, но не бывает…»

 
Неизвестно, что думает путник, но не бывает,
чтобы ветер то ли стонал,
то ли даже всхлипывал…
Это там – за забором, боярышником,
вековыми липами,
где и в ливень кромешный не сыщешь лужи,
на простой скамейке под кривой рябиною
плачет старая ведьма, потерявшая мужа
нелюбимого.
 
 
А любимого она давным-давно потеряла.
Так давно, что практически всё забыла.
Из приданого, помнится, только всего и было,
что верблюжье с пододеяльником одеяло,
но она своего первого, мало сказать – любила,
но как зелья приворотного пригубила,
да сама себе заклятие нашептала,
растирая коренья чёрные в ступке медной.
Только всё это бабья болтовня пустая,
и не до, а после того, как его не стало,
она стала ведьмой.
 
 
Неизвестно, что думает путник,
идущий своей дорогой,
и о ведьме старой, и о её потерях,
если и она одну с другой перепутала
(а чего не перепутаешь
в сумерках, как пепел, серых),
но придя к обрыву по тропе пологой
(миновала ночь, и – с трудом, но настало утро),
видит путник с песчаной,
размытой дождями кручи,
как, с гнездовий своих укромных
сорвавшись разом,
мечутся по небу чёрные птицы, заслоняя тучи,
будто потеряли разум.
 

2012

Прошедшее время

«Если вывернуть наизнанку…»

 
Если вывернуть наизнанку
вековую мечту человечества,
мечта и с изнанки окажется красной:
так сочно пропитана кровью.
 

1986

«Провидец одержим…»

 
Провидец одержим
потусторонним ражем,
и влажны лбы стоящих у стены.
Земля сыра.
Новорождённый влажен.
Вода темна.
А дни – не сочтены.
Как не дано конца,
так передано страха:
за вычетом тюрьмы —
останется сума;
ты перечти в уме
метаморфозы праха,
и перечень один
сведёт тебя с ума.
 

1987

«Облака проносятся по небу так быстро…»

 
Облака проносятся по небу так быстро,
что кажется – дома заваливаются набок.
Не хватает набата. Но если учесть крылатых,
от которых небо уже не в крапинку,
но – в заплатах,
то сошёл бы и выстрел.
А кирпичных подводит привычка, навык
стояния смирно. И по той же причине в лицах
прохожих – ничего примечательного. А это
объясняется ещё и тем, что настало лето:
не в обеих, как говаривали в старину, столицах,
а вообще и повсюду. И тянется. И уже достало.
Кстати: домам, чтобы взлететь на воздух,
нужна причина тонны на две-четыре;
четыре – это, чтобы совсем не стало,
чтобы в бывшей твоей квартире
даже пыль не останавливалась бы на отдых,
продолжая оседать, опускаться ниже
на листву, газоны, на те же лица,
и люди торопливо смахивали бы её руками,
потому что совершенно невозможно
остановиться,
когда собираешь, разбрасываешь
и вновь собираешь камни.
 

2010

«Недостаток света мешает видеть…»

Игорю Павловичу Обросову

 
Недостаток света мешает видеть
и вообще смотреть,
а избыток света издавна не присущ баракам;
что касается двадцатого века,
его первая и вторая треть
покрыты точно таким же мраком,
и его природа такова, что, когда мычишь,
ткнувшись лицом туда,
где положено быть подушке,
керосиновая лампа по прозвищу «летучая мышь»
– в том же бараке, блиндаже, теплушке —
силится, а не может заменить лампаду или свечу,
без которых неловко
беседовать с Господом Богом,
а в таких потёмках и жертве, и палачу
и любовь, и надежда, и вера выходят боком.
 

2010

«Если сдёрнули одеяло и говорят – вставай…»

 
Если сдёрнули одеяло и говорят – вставай,
если больно глазам
от одних только бликов на прохорях,
значит, всё в порядке и это ещё не рай;
в худшем случае ты застрял в дверях.
 
 
Если ночью просыпаешься в холодном поту
и с трудом, и не вдруг, понимаешь, что это – ты,
значит, ты ещё по эту сторону, а не по ту
хорошо известной тебе черты.
 
 
А «по собственному» со скрипом дают расчёт,
и – то просто тянется, а то – вьётся нить.
Это значит, что долго тебе ещё
будет негде голову приклонить.
 

2012

Журавли

…А превратились в белых журавлей.

Расул Гамзатов

 
Как однажды заметил
один мой знакомый таксидермист,
глядя на меня оценивающе
и довольно пристально:
для того, кому пуля предназначена, её свист
был бы выше по тону,
чем для того, кто выстрелил,
 
 
если б время кто-нибудь отмотал назад,
но поскольку волне присвоена форма клина,
первый может
хоть что-то вразумительное сказать
только о пуле, пролетевшей мимо.
 
 
В остальных же случаях
можно в ту сторону и не смотреть,
и не рвать на себе рубаху, не суетиться:
ничего сверхъестественного – простая смерть,
и никто не превращается ни в какую птицу,
 
 
чтобы после живых окликать.
Уходящим не до того
(хоть на чей-то слух и звучало б довольно мило).
Им дано не более мига, разумеется одного,
чтобы покинуть пределы этого мира.
 
 
Между жизнью и смертью
пространства и времени нет,
и никто уходя ни в каких небесах не маячит,
потому что та скорость,
с которой от нас удаляется свет,
по сравнению с этой ничего не значит.
 
 
Даже если душа задубела,
как тот прошлогодний жмых,
разве жалко для ближнего лишнего аха, оха?
Просто, когда мёртвые
за чем-нибудь окликают живых,
это всегда заканчивается очень плохо.
 
 
И они уходят. Не то чтобы без следа,
но, какие бы журавли ни пролетали мимо,
у живых восприятие мира смещается навсегда
в сторону пустоты. И потеря – невосполнима.
 

2010

«Не смогли донести…»

 
Не смогли донести.
С полверсты протащили волоком.
Да и сами попадали. Но старшего откачали.
Приходил в сознание,
но смотрел почему-то волком.
До войны за ним такого не замечали.
 
 
До войны – и когда припирало —
ползком не ползали,
не таращились в ночь цвета ружейной черни;
до войны,
на которой гражданские черви-козыри,
никакие тебе не козыри, а просто – черви.
 
 
До войны в горах, где источники пахнут серой,
где глаза у смерти скорее черны, чем узки,
и где даже Бог, справедливый и милосердный,
притворяется, что не понимает по-русски;
 
 
где старшой уминал сухпаёк, запивая пылью,
если что и ценил,
то – последний патрон в обойме;
не любил салаг за то, что они тупые,
и за то, что нянчился, как дурак, с обоими.
 
 
А когда привезли в медицинскую богадельню
на броне бэтээра (хромого, тряского),
всё, что он сказал осмысленно и членораздельно:
– Кто просил вас, идиотов, меня вытаскивать?
 

2011

«Предостаточно света от одной свечи…»

Владимиру Высоцкому

 
Предостаточно света от одной свечи,
чтобы Богородице заглянуть в глаза:
помолись, посетуй да похлопочи,
а иначе на кой они, эти образа?
 
 
Как пробьют часы и настанет тишь,
не успеешь помянуть даже мать свою,
не успеешь оглянуться, как уже сидишь
не в своей палате, а в чужом раю,
 
 
перед всеми присными обелён,
а замки-щеколды за спиною – щёлк,
покрывала, скатерти – чистый лён,
а исподнее – стопроцентный шелк,
 
 
и никто сюда ни разу не опоздал,
хотя это, по-хорошему, и не езда,
просто как-то сразу – большой вокзал,
где толпятся бесконечные поезда,
 
 
куда ты и прибыл-то, как не весь,
подозрительно задёшево, за пятак;
маета на сердце, потому что здесь,
как и было сказано, всё не так.
 
 
Пока трубы тужатся на все лады,
загляни, как бы нечаянно, под перрон:
там гниют запретные, блин, плоды,
понадкусанные со всех сторон,
 
 
и никто не знает никаких «назад»,
вместо курева – просроченный фимиам;
даже те, кому не по фигу главный ад,
с удовольствием вернулись бы в филиал,
 
 
где на деньги падки не одни вожди,
а невинно убиенными – пруды пруди,
где неделями осенние идут дожди,
ничего не светит, но всё-таки – впереди;
 
 
по-над реками – серебряные ключи
от пресветлой Пасхи до Покрова…
Не проси, не нервничай, не хлопочи,
потому что это – одни слова.
 

2012

«Мы пока что не вписаны в энциклопедии…»

 
Мы пока что не вписаны в энциклопедии,
обелиски украшены не нашими именами,
и поэтому мы, чтобы разыграть трагедию,
полагаемся больше на воображение,
чем на воспоминания.
 
 
Если что-то в жизни и видели, то – по ящику.
Ну, тонули в Баренцевом: ничего страшного.
Правда, крысы с корабля бежали по-настоящему,
так они о трагедиях знают побольше нашего.
 
 
Никогда не замерзали насмерть:
мы просто мёрзли.
Никогда не косились на ближнего,
озверев от голода.
Если падали мордой в снег,
то всегда почему-то возле
палатки, избы, да чуть ли не в центре города.
 
 
Никогда ни за что
с нас не брали чрезмерной платы,
и мы резали вены редко, считай, по праздникам;
но потом – палата, озабоченные эскулапы:
– Это как же тебя, такого красивого, угораздило?..
 

2011

«Молодая зима, как опасны твои повороты…»

И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.

Осип Мандельштам

 
Молодая зима, как опасны твои повороты:
небольшой недогляд – и душа оборвётся внутри.
Подходи, дорогой, посмотри, хороши ли ворота,
хорошенько на них посмотри.
 
 
И послышится «бе-е…»
И привидятся белые снеги.
И пустая дорога проляжет отсюда – туда:
то ли белая ночь, то ли белые волны Онеги,
то ли у ключаря невозможно бела борода?
 
 
Но нельзя не заметить – на север уводит дорога,
и немногие вещи могли бы казаться странней,
но и дети, и взрослые знают:
оттудова ближе до Бога
в невесёлой и странной
и северной нашей стране.
 
 
Что нам полураспад
или звёзды в утробе колодца,
если сказано «бе» и понятно, что паству пасут.
Поутру мимо нас проносили вчерашнее солнце:
мы ему не чета, хрена с два они нас понесут.
 

1992—2014

«У иных что ни дом —…»

 
У иных что ни дом —
неприличные граффити на фасаде,
в непотребных трущобах они
коротают суровые зимы,
митингуют-бастуют, смущая младенцев наивом.
 
 
Хорошо бы ещё,
чтоб, бросаясь на шею, бросались не сзади,
вообще – не тянули кота и резину,
перед тем как войти, не кричали:
откройте – свои, мол.
 
 
Потому что – свои. И свои обошли, обложили.
Если, скажем, пробьёшься с боями,
то выйдешь к своим же,
где в ответ на вопрос, почему и за что задержали,
 
 
объяснят: вы, товарищ, неправильно жили,
нужно было проблемы страны
принимать-таки к сердцу поближе.
А потом расстреляют у насыпи за гаражами.
 

2014

Неупиваемая чаша

«Отовсюду, всегда приходится возвращаться…»

 
Отовсюду, всегда приходится возвращаться
и сидеть без света, уставясь в стену,
убаюкивая своё несчастье
вариациями на тему:
ничего, мол, особенного не случилось,
не надо грязи,
ничего не поделаешь, так не делай,
разве это впервые с тобою, разве
это ты в том зеркале отражаешься,
совершенно белый?
Можешь просто выпить. А можешь – чаю.
В гордом одиночестве.
Не плакаться же прилюдно:
что-то привлекательное есть в отчаянии,
если оно абсолютно.
В этом смысле оно чем-то напоминает Бога.
В худшем случае оно с ним – одно и то же.
И неважно, кого или что
ты имеешь в виду в итоге,
цедя сквозь зубы, шепча или восклицая:
– Боже!
 

2011

О Вере

Стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения.

Иосиф Бродский

 
Обзовите меня какими-нибудь словами,
удавите меня на моём же шарфике,
затравите слонами
в Центральной Африке,
но это уже не скорость, не ускорение,
а какая-то депортация;
это как за час на катере от Нижнего до Ростова,
когда начисто отсутствует сила трения,
а не то что шлюзы, плотины, надолбы,
и неважно: на похороны или на танцы;
будто длится один нескончаемый день творения,
когда первые пять
совершенно бессмысленны без шестого;
за такое браться такому, как я, простому
даже нечего и пытаться
(понимаю – пора бы, и – каюсь – надо бы);
так могли бы действовать
хитрые какие-нибудь коренья,
колдовские снадобья,
а она это делает из обычной речи;
получается, как с медицинскими цацками из нержавеющего железа:
если сразу не убивают, то, как ни странно, лечат,
а не плач Ярославны в Игоревом Путивле,
но я вновь нахожу у себя
эти слёзные, извиняюсь, железы,
которые мне ещё в советской армии
ампутировали,
и на сколько-то лет
мне действительно стало легче.
Она делает это из слов.
Из того, что не вечно – вещно,
осязаемо, зримо… ну, менее или более:
если сразу потянешься к вечному,
то – чёрта лысого.
А она – живая, красивая, молодая женщина,
и не просто носится со своей головною болью,
но ещё и качественно её описывает.
И, глядишь, потихонечку отпускает,
и уже ничем – о Господи! —
ни свёрлами, ни тисками,
и тупая игла возвращается —
ну, не знаю – в ножны,
и (тупой же) дятел в висках
не тюкает, не стучится,
и ты веришь,
что ничего непоправимого не случится,
несмотря на то
что это в принципе невозможно.
 

2011

«Ты бы снова стоял на вахте, прямой и гордый…»

 
Ты бы снова стоял на вахте, прямой и гордый,
всё б тебе, салаге, было на том корвете любо,
а потом валялся бы в койке с разбитой мордой
и кусал бы, будь они целы, губы.
 
 
А потом случилось бы снова и то, другое:
ты вернулся бы в город,
местами такой ухоженный,
где оставил, как думалось, самое дорогое,
но опять не нашёл бы ничего похожего.
 
 
А потом становился бы всё спокойнее
год от года,
только зыркал бы белками на ближнего,
как шахтёр в забое,
и опять полюбил бы подолгу смотреть на воду,
потому что без этой любви
ты не стал бы самим собою.
 
 
А желанье вернуться назад,
как прилипчивая зараза,
комплекс почтового голубя
и, такого же, дилижанса.
Ну зачем эту жизнь
проживать по второму разу?..
Попроси, чтобы тебе не давали шанса.
 

2012

«Это как наступить на отсутствующую ступень…»

 
Это как наступить на отсутствующую ступень
лестницы, утонувшей в коммунальных потёмках,
где не видно не то что ступеней, а даже стен,
то ли тоже отсутствующих,
то ли настолько тонких,
что и тьма по эту сторону и ночь по ту —
на одно лицо, без особых примет,
не говоря о пробах,
и когда промахиваешься,
даже если целился в пустоту,
это – промах.
 
 
Или как, напротив,
средь бела дня подойти к окну
и на полном серьёзе, но якобы ради смеха,
в непонятную сторону света
растерянным пальцем ткнуть
и туда уехать:
мимо карты, вообще – географии, без следа,
чтобы даже на глине сырой
не маячил ботинка оттиск,
максимально надолго, желательно – навсегда.
Или хотя бы в отпуск.
 

2013

«Если слышишь такое, беги принимать пострѝг…»

 
Если слышишь такое, беги принимать пострѝг,
отъедаться какой-нибудь трын-травой;
когда в полночь над лесом
разносится птичий крик,
обрывается лисий лай, обрывается волчий вой,
и матёрый роняет морду в листву, в росу,
поднимается дыбом
свалявшийся на загривке мех.
Даже леший вздрагивает от птичьего крика
в ночном лесу,
потому что нервы – они у всех.
 

2013

«Если, скажем, гулял…»

А если Христос не воскрес, то и проповедь

наша тщетна, тщетна и вера наша.

1 Кор. 15, 14

 
Если, скажем, гулял,
то не сразу ответишь где,
ибо каждый шаг
приводил к перемене места;
даже Тот, Кто умел
аки по суху по воде
и вообще был слеплен из другого теста,
то и дело оказываясь
то тут, то там,
в основном совершенно посуху, а не аки,
будто шёл за кем-то,
как привязанный, по пятам,
как за Ним ходили женщины, и собаки,
и другие такие же,
склонные к перемене мест
и готовые верить Ему
в мелочах, в деталях,
потому что пустыня вокруг
или, лучше сказать, окрест,
потому что ближние всё-таки ближе дальних;
так и шёл бы, гадая,
что бы этакое учинить,
сокрушаясь о дальних,
без разницы – ночь ли, день ли,
если б самый продвинутый,
как впоследствии выяснилось, ученик
не решил проблему
за смешные деньги.
 

2014

«Просто пыль…»

 
Просто пыль…
Эту пыль на дорогу Сизифы свозили тачками.
И стоглазый Аргус в такой пыли
не засёк бы цели.
Даже ястреб не видит за пылью ни знамени,
ни хорунжего.
Это топает сброд, абсолютные неудачники.
Это мало похоже на армию или войско:
там на хрен десятых, а значит, и хрен же целых —
вообще способных держать оружие.
Их броня эфемерней пыли и мягче воска.
Невозможно понять,
кто из них тяжело ли, легко ли ранен.
И какое к чертям, говоря по-солдатски, знамя:
если б только не пыль, и они бы, конечно, знали,
что сложили головы на поле брани.
 
 
Но когда следы покрываются слоем пыли
толщиною в палец за время меньшее,
чем историку нужно, чтобы выкурить сигарету,
это значит, что, как сказал бы Колумб, приплыли;
впрочем, в этом деле много чего намешано:
перемешаны даты, надгробные знаки, плиты,
в летописных скрижалях
«не бысть ничтоже» ни в какое лето,
и кому бы то ни было – даже не до молитвы;
что ещё не кануло, то, естественно, канет в Лету,
потому что мы уступили забвению поле битвы.
 

2012

«Не похоже, что путь —…»

Выхожу один я на дорогу.

М. Ю. Лермонтов

 
Не похоже, что путь —
ну хоть сколько-нибудь – кремнист.
А вот ночь тиха, Боже мой, как она тиха…
И на самой нервной осине не дрогнет лист,
будто если дрогнет, недолго и до греха.
 
 
Если ночь тиха, и за меньшее заметут,
так что лучше не рассказывать никому,
почему-зачем оказался тут
или что на сердце, на совести, на кону;
 
 
ничего такого, что исповеди сродни:
не добьёшься толку ни катаньем, ни мытьём,
потому что ночь разговаривает с людьми
только в самых крайних случаях, мать её;
 
 
потому что ночь – это время дурных примет,
и все кошки серы, а серые – сплошь черны,
и луна на ветке, что твой золотой ранет,
и глаза у страха такой же величины.
 

2014

«Всё Моё – Твоё. Принимай – владей…»

 
Всё Моё – Твоё. Принимай – владей.
Вот Тебе ещё за пазуху опреснок.
Походи-ка, потолкайся среди людей,
поразведай, что там делается, Сынок.
 
 
А за то, что глотал по дорогам пыль
и с последним отребьем делил постой,
что попало ел, с кем попало пил,
эту землю Я назову Святой.
 
 
Я там звёзды развесил. Хорошо ль висят?
По закону ли пастыри паству свою пасут?
Непременно загляни в Гефсиманский сад,
а потом, из Гефсиманского, на скорый суд.
 
 
А уж дальше не заблудишься, отведут,
по три раза отрекутся уже к утру;
попытаются записывать, но Я тут как тут:
присмотрю, поправлю, вымараю, сотру.
 
 
Просто так ничто не делается даже и для своих,
у Меня же – исключительно баш на баш.
Потому и не минует ни Тебя, ни их
Моя самая неупиваемая из чаш.
 

2014