154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 6

Текст книги "Найденный мир"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 29 ноября 2014, 00:13


Автор книги: Андрей Уланов


Жанр: Триллеры, Боевики


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Предположения Никольского оказались верны. Местные хищники действительно впивались в горло жертвы зубами и одновременно били сверху вниз когтистой лапой. Ящеренок не успел вскрикнуть от боли: должно быть, захлебнулся собственной кровью, прежде чем кишки его выпали из распоротого брюха.

Два вожака – черный великан и припавшая к земле противоестественная пернатая тварь – на миг застыли, впившись друг в друга взглядами немигающих глаз. Потом великан качнулся вбок, хлестнув хвостом. Полосатый чешуйчатый флаг поймал одну из зверептиц – ту, что металась перед самым клювом у младшей самки, – в прыжке.

Хрустнули кости. Тварь отлетела под обрыв, и самка, исторгая из легких мучительный гул, раздавила ее тяжелой лапой и продолжала топтаться на размазанных по камням перьях, мстительно ухая и пританцовывая.

А вожак продолжал яриться. Движения его обрели странный, рваный ритм: шаг вперед – удар хвостом – шаг, шаг вбок, уходя от прыжка, от растопыренных когтей и зубов – удар хвостом, шаг в сторону – удар – шаг вперед, удар лапами, удар! Чудовище, превосходившее размерами слона, двигалось с убийственной грацией скакового жеребца. Сама его масса служила оружием, хвост резал воздух, точно бич. Но хищники не отставали. Оставив мертвого детеныша, две твари отгоняли самок, в то время как остальные продолжали смертельный танец с вожаком, но теперь уже не пытаясь отвлечь. Птицезверей обуяла жажда крови. Она сверкала в глазах, она виднелась в каждом движении.

Старшая из тварей, припав на миг к воде, взмыла в невообразимом прыжке – на миг Обручеву померещилось, что она взлетит, – приземлившись прямо на загривок вожаку. Жуткие когти пропороли шкуру, потекла кровь, но ящер встряхнулся с такой силой, что тварь отлетела, не удержавшись. И тут же попала под удар тяжелой передней лапы, такой короткой в сравнении с задними конечностями, что забывалось, какая сила может в ней таиться. Все же звери были отменно живучи: тварь продолжала дергаться, расплескивая ледяную воду ручья, но ясно было, что ей уже не подняться. По крайней мере до того, как тяжелая пята динозавра втопчет ее в дно.

Поняли это и три оставшиеся твари. Очевидно было, что им не справиться с осатаневшим вожаком, не говоря уже о двух самках. Добыча есть, и теперь главное – не лишиться ее в бессмысленной схватке. Хищники принялись отступать; они не переставали делать ложные броски в сторону детенышей, но без особого прилежания, в основном стараясь не подвернуться под удары страшного хвоста.

Отступили и гиганты. Даже оставшись втроем, хищники представляли собой угрозу, о чем недвусмысленно свидетельствовали рваные раны на загривке вожака. Взревев напоследок, черный великан начал отступать. Самки, словно по неслышной команде, погнали детенышей прочь, вверх по течению ручья. Поле боя осталось за пестрыми зверептицами. Самая наглая – должно быть, метившая на место главаря стаи, – вскочила на еще подергивающийся труп детеныша динозавра и несколько раз молча взмахнула крыльями… или все же лапами? Сверкнули на солнце алые перья.

– А вот теперь – по команде, – азартно прошептал Горшенин. – Моя дальняя будет.

– Моя справа, – выдавил Жарков, прицеливаясь.

– Огонь!

Три выстрела почти слились. Геолог чихнул от порохового дыма, а когда открыл глаза, дальняя тварь уже валялась в луже на берегу ручья. Та, что танцевала на туше мертвого ящера, свалилась наземь, подраненная, и билась в попытках встать.

Третью пуля миновала. Тварь с пугающей неспешностью обернулась к груде валунов, за которой прятались охотники, и пронзительно вскрикнула – словно ножом по стеклу. Обручев понял, что она их видит. И болтавшееся на плече ружье вдруг показалось ему совсем ненадежной защитой.

Несколько секунд не происходило ничего. Чудовище медленным шагом двигалось вперед, покачивая головой. Геолог не сразу сообразил, отчего зрелище это вызывает в нем безотчетный ужас. Твари до такой степени походили на птиц, что от них и поведение ожидалось соответствующее, а большинство птиц неспособны разглядывать предмет прямо: глаза их посажены по бокам головы. Если только птицы эти не хищные. Пернатое существо разглядывало людей, точно коршун – мышей или кроликов. Обручев потянул с плеча винтовку, краем рассудка осознавая, что вскинуть ее уже не успеет.

Внезапно тварь раскинула лапы-крылья. Сухо скрипнули перья, разворачиваясь бело-алыми веерами. Из зубастой пасти вырвался журчащий соловьиный перелив, до жути неуместный под нежарким солнцем мезозойской весны.

Горшенин судорожно перезаряжал ружье. У Жаркова патрон выпал из онемевших пальцев.

Тварь бросилась.

Даже недавний бой великанов не подготовил геолога к тому, насколько быстры могут быть обитатели эпохи динозавров. Жесткие перья мелькнули перед самым его лицом, когти рванули ремень берданки из рук, и геолог выпустил ружье. Откуда-то потекла кровь – почему? Времени раздумывать не было. Обручев отшатнулся, задел каблуком сколький булыжник и повалился спиной на камень, за которым прятался до этого. Просвистел над головой длинный оперенный хвост.

Геолога спасло только то, что тварь отвлеклась. Если бы ей хватило рассудка или слепой кровожадности по очереди растерзать охотников, она оставила бы поле боя за собой. Но когда чудовищные когти на задних лапах вспороли торс Жаркова, словно кинжал – подушку, зверь остановился, чтобы добить уже мертвого матроса.

Грохнул выстрел. Зверь отмахнулся когтистым крылом, разорвав китель на груди Горшенина и отшвырнув боцманмата в сторону. Но это дало Злобину нужные ему мгновения.

Великан-офицер с ревом бросился на зверя, оставив разряженное оружие, – лейтенанту, в отличие от остальных участников похода, досталось отличное охотничье ружье, но зарядить его второпях он не сумел. Лапищи его сомкнулись на самом уязвимом месте зверя – длинной гибкой шее, вдавливая тварь в землю. Ей, в противоположность Антею, требовалось поднять сильную заднюю лапу, чтобы нанести охотничьим когтем смертельный удар. Щелкали челюсти, лапы-крылья били, словно лопасти корабельного винта, разрывая ткань, превращая в кровавую кашу лицо Злобина, плечи, грудь, но лейтенант продолжал удерживать чудовище.

– Да стреляйте же! – прохрипел он, и только тогда вышедший из мгновенного оцепенения Обручев рванул к себе за ремень отлетевшую берданку, вскинул к плечу и всадил пулю прямо в брюхо жуткой твари.

Еще несколько мгновений продолжалась борьба, в которой слабеющий от боли и кровопотери Злобин понемногу уступал своему противнику. А потом стало тихо.

…Обручев отложил перо, сорвал с планшетки порванный лист и, смяв, отбросил в сторону кострища, где уже валялось три таких же комка. «Придется, – подумал он, – отложить разбор образцов до завтра. Когда перестанут трястись руки».

Рыжее тусклое солнце уже зацепилось краем за горизонт, а геолога до сих пор трясло, слабо, но неудержимо. Трясущимися руками он перевязывал израненного Злобина; вздрагивая от впитавшегося в кости страха, тащил обвисшего на плечах лейтенанта вниз по долине к бухте и дальше, вдоль берега – к лагерю; и все так же, не отходя от первобытного ужаса, показывал дорогу отряду носильщиков. Тушу детеныша динозавра немного обглодали сордесы, но тела хищников остались нетронутыми. Очевидно, стервятники, так проворно очистившие от падали разделочную площадку у лагеря, до заката не появлялись.

Вернувшись в лагерь уже окончательно, геолог попытался сосредоточиться на работе, но получалось плохо. Образцы валились из рук, перья рвали бумагу, вдобавок Обручев чуть не расколотил банку с клеем, что было бы особенно неприятно – чернильницу можно было одолжить у Никольского, а клей для ярлыков трое ученых использовали по очереди, потому что запасная бутыль осталась на борту «Манджура». Но всякий раз, когда лучи предзакатного солнца падали на планшет, перед глазами вставали ало-белые перья.

Подошел Никольский, оттирая ладони мокрой тряпкой. Нарукавники зоолога были испачканы кровью.

– Как ваши раны? – спросил он.

Обручев потер щеку и сморщился.

– По сравнению с лейтенантом не стоят упоминания. Как он?

– Спит. Я дал ему настойки опия и промыл раны. Владимир Леонтьевич посидит с нашим Геркулесом. Боюсь, впредь его улыбкой можно будет пугать детей. Если бы с нами был врач…

Но доктор Билич остался на «Манджуре». Тогда это решение казалось оправданным: в конце концов, лишь малая часть команды высаживалась на берег, и нужды большинства перевешивали. Из жителей лагеря навыками оказания медицинской помощи обладали Никольский и, к несчастью, тот же Злобин, сейчас валявшийся в тяжелом маковом забытьи.

– Я так и не понял, чем она меня, – признался геолог. – Все случилось так быстро…

– Перьями, – ответил Никольский, присаживаясь рядом. – Поразительная тварь. Ее покрывают настоящие перья, совершенно подобные птичьим по строению. И там, где у птиц мы видим маховые перья, ремигии, у этих созданий имеются аналогичные, ярко расцвеченные. Но для полета они непригодны… зато края бородок у них сливаются в режущую кромку. Бритвенной остроты. Не знаю, насколько это оружие пригодно против их обычной добычи, но вам, Владимир Афанасьевич, повезло, что вы не лишились глаза.

– Медные перья-кинжалы, – пробормотал Обручев. – «Даже Геракл не смог, когда в Аркадию прибыл, птиц одолеть, живущих в озере Стимфалийском».

– Стимфалиды, – повторил за ним зоолог. – Хорошее название.

– Вот только для того, чтобы с ними справиться, потребовался полубог, – мрачно напомнил Обручев.

– У лейтенанта это, с божьей помощью, получилось и так, – коротко усмехнулся Никольский. – Хотя ему очень повезло.

– Если бы Жарков не промахнулся… – прошептал геолог.

– Он не промахнулся. Я же вскрывал вашу стимфалиду. Не промахнулся никто. Тварь получила две пули из берданки – оба ранения в принципе смертельные – и после этого прожила достаточно долго, чтобы убить одного человека и изувечить другого. Как я сказал, лейтенанту очень повезло, что животное уложил ваш выстрел. Перебил ей брюшную ветвь аорты.

– Но первые две упали сразу, – напомнил Обручев.

– Повезло, – в третий раз повторил зоолог. – Одной снесло голову, другая получила пулю в бедро: с перебитой костью не попрыгаешь. Сказочная удача, Владимир Афанасьевич. С двумя вы бы не справились.

Обручеву вспомнилось, как сипела от ярости и боли последняя тварь, когда Горшенин на подкашивающихся ногах подошел к ней, чтобы всадить пулю между горящими золотыми глазами.

– Не справились бы, – согласился он. – Я давеча имел беседу с лейтенантом Злобиным о повадках здешних хищников. Мы еще гадали, насколько опасны могут оказаться местные подобия львов или тигров. Кажется, теперь мы знаем.

– Боюсь, что мы еще не знаем очень многого, – тяжело промолвил Никольский. – Результаты вскрытия меня не обнадеживают. Если не считать того, что моя теория имманентных форм живого обретает все более четкие очертания, практической пользы от этой теории все равно никакой.

– Рассказывайте, Александр Михайлович, – проговорил Обручев. – Хотя… пока лейтенант болен, старшим по званию из моряков в лагере остается Павел Евграфович, не так ли?

Вопрос был риторический: собственно, по этой причине отряд носильщиков пришлось сопровождать геологу – иначе не на кого было бы оставить лагерь, и еще неизвестно, до каких панических фантазий додумались бы матросы в отсутствие твердой руки. Хотя при наборе людей в экспедицию участников недавних событий исключали сразу, сочувствие не так легко выявить, как содействие.

– Тогда, наверное, надо и его привлечь к нашему симпозию, – решил геолог. – В конце концов, от моряков зависит наша безопасность. Им в первую очередь следует знать, с чем мы сталкиваемся.

– Я его позову, – вызвался Никольский. – Посидите пока, Владимир Афанасьевич.

Вернулся он через пару минут вместе с Горшениным. Боцманмат выглядел усталым. Обручеву пришло в голову, что моряк на протяжении дня удерживал на лице маску уверенности и силы и только теперь позволил себе ее снять.

– Итак – стимфалида, – проговорил зоолог, присаживаясь у кострища. – Я внимательнейшим образом изучил анатомию этого существа. Две особенности поразили меня прежде всего. Первое – чрезвычайное сходство с птицами на фоне столь же очевидных отличий.

– То, о чем вы говорили раньше, Александр Михайлович? – вмешался геолог. – Признаки, перетасованные… будто колода карт?

– Еще любопытнее, – отозвался Никольский. – Эти существа – не помесь ящера и птицы, как может померещиться. Это скорее птицы, сохранившие определенные черты рептилий.

Например, зубы, докончил про себя Обручев, вздрогнув. И лапы.

– И о чем это нам говорит? – поинтересовался геолог, сообразив, что боцманмат, скорей всего, никаких вопросов задавать не осмелится. Горшенин, по его впечатлению, питал необоснованное уважение к научному составу экспедиции.

Никольский поморщился:

– Похоже, это были худшие черты. Вы обратили внимание, какая она легкая?

– Не больно-то, – вымолвил Горшенин осторожно. – Тяжелей человека будет.

– Вот именно! – зоолог хлопнул себя по коленям. – Именно! Она намного меньше весом, чем тигр или медведь. Чуть тяжелее волка, несмотря на впечатляющую разницу в размерах. И вот это некрупное существо охотится на динозавров… Кстати, Владимир Афанасьевич, мы ведь так и не договорились о систематическом наименовании крупных травоядных Земли Толля… да. Охотится. Сколько было в том детеныше? Пудов сорок?

Горшенин молча кивнул.

– А теперь вдумайтесь: ящерицы едят меньше, чем теплокровные. Здешние динозавры не нуждаются в таком количестве растительной пищи, какое потреблял бы, например, слон. Значит, их может пастись на той же площади намного больше. А если стимфалидам нужно соответственно меньше пропитания, чем хищникам Старого Света, какое же количество их может прокормить остров?

Зоолог помолчал.

– Их могут быть сотни, – прошептал он. – Тысячи. Мы просто выбрали для лагеря удачное место: на прибрежную равнину крупные ящеры не забредают, а значит, нет и хищников. А остальная территория острова может быть очень, очень опасным местом.

Воцарилось мрачное молчание.

– Вы сказали – две особенности, – нарушил его Обручев. – Какая же вторая?

Никольский молча извлек из кармана нечто, с первого взгляда принятое геологом за кривой нож. Потом он понял.

– Так вот чем…

– Нет! – зоолог раздраженно тряхнул головой. – Вот именно, что нет! Когти стимфалид по всем признакам походят на то орудие, которым был убит матрос Костин. Кроме одного. Они намного крупнее. То есть вы были правы, Владимир Афанасьевич. Здесь водится еще один вид хищников или падальщиков, схожий со стимфалидами общим строением, но намного меньше размером: в два-три раза. И даже эти мелкие твари способны убить человека в считаные секунды.

– Умеете вы, Александр Михайлович, обнадежить, – сухо заметил Обручев.

– Ясненько, – промолвил Горшенин, потирая затылок, словно от забот у него голова разболелась. Возможно, так и было. – Значит, вахты надобно усилить. Непременно.

– Раз уж мы начали делиться дурными вестями, – делая над собой усилие, выговорил геолог, – то и я… Господа, но это должно остаться между нами. Я – уж простите, Павел Евграфович, – опасаюсь за дисциплину среди матросов.

В ответ на недоуменные взгляды он запустил руку в мешок для образцов.

– Вот, – бросил он, разжимая ладонь.

Последний косой луч закатного солнца выбил из мелких камешков багряные и золотые искры.

Горшенин прищурился, потом придушенно ахнул.

– Мне кажется, – неестественно спокойным тоном произнес Никольский, – или у вас полная горсть рубинов?

– Это не рубины, – пояснил геолог и, не дав слушателям облегченно вздохнуть, добавил: – Это красные бериллы. Изумруды, если хотите.

– Разве такие бывают? – изумился Никольский. – Впрочем, не важно. А желтые?..

– Топазы. – Обручев ссыпал самоцветы обратно в мешочек. – Их довольно много в россыпи: топаз – тяжелый камень, вода вымывает их из жил, но далеко не уносит. Бериллов меньше, но тоже можно отыскать.

Он пригладил бороду.

– Следовало ожидать чего-то похожего: риолитам часто сопутствуют бериллы и топазы, а мы стоим на изрядно подточенном эрозией риолитовом массиве, пронизанном геотермальными жилами. Но я не думал, что мы столкнемся с уже размытой жилой. Полагаю, когда об этом станет известно в Старом Свете, может начаться настоящая самоцветная лихорадка. Но это в будущем… а сейчас меня больше волнует, что случится, если об этом станет известно матросам. И не случится ли так, что половина лагеря, бросив все дела, отправится намывать камушки, а вторая половина попытается перерезать первой глотки ради добычи?

– Ну, это у вас уже какой-то дикий Юкон получается! – усмехнулся Никольский, но, глядя на Горшенина, осекся. Боцманмат кивал с таким видом, словно каждое слово геолога подтверждало его тайные страхи.

– Так что я бы просил вас не распространяться о моей находке, – заключил Обручев.

– Ну что ж, – проговорил зоолог после неловкой паузы. – Нас двадцать человек в неведомом краю. Наш корабль вернется неизвестно когда. Старший офицер ранен диким зверем и лежит без сознания. Вокруг лагеря рыщут твари, способные выдержать две-три пули в живот и после этого убить человека одним ударом лапы. Под нами спящий вулкан, способный проснуться в любую минуту. Матросы могут разбежаться, стоит им прослышать, что в соседнем ручье можно горстями собирать драгоценные камни. В конце концов, что еще может случиться?

– Господин боцманмат! Господин боцманмат!

– Ну, что еще? – Горшенин вскочил на ноги, напуская суровый и решительный вид.

– Парус на горизонте! – выпалил матрос, показывая в направлении выхода из бухты.

– Что же, «Манджур» вернулся? – расцвел в улыбке Горшенин. – Это хорошо…

– Нет! – матрос мотнул головой. – Не «Манджур».

– Ты что ж, шутки вздумал шутить? – боцманмат нахмурился.

– Что ж я, «Манджура» нашего не отличу? – обиделся матрос. – Это шхуна, не баркентина. И трубы у нее две. А у «Манджура» – одна!

В этот миг солнце, с тягостной медлительностью сползавшее под горизонт, наконец скрылось в волнах океана. Накатила тревожная, ледяная темнота. Стихли закатные крики сордесов. И только издалека донесся самый пугающий из звуков: еле слышный цепенящий вой пароходной сирены.

…Ближе к полуночи Обручев понял, что заснуть ему не удастся. Ботаник Комаров тихонько похрапывал под одеялом, Никольский после заката стушевался, читать при свете керосиновой лампы удавалось недолго – болели глаза, да вдобавок налетали крупные мошки: не кусались, но мельтешили, сгорали в огне, рассыпаясь угольками, и вообще отвлекали. Оставалось лежать в темноте и бояться.

Темнота за баррикадой полнилась черными глазами стимфалид. Темнота застила глаза перьями «черных петухов». Темнота шептала голосами матросов с таинственного корабля. Кто плывет на нем – враги ли, соперники? Можно ли ожидать друзей здесь, в Новом Свете, или линия Разлома отсекла все человеческие отношения и законы? Да человеческие ли? Возможно, здесь, в краю птицезверей и гигантских ящеров, нашлась форма жизни, наделенная разумом под стать людскому, и по вантам снуют хвостатые, чешуйчатые фигуры…

Спустя некоторое время геолог понял, что если не прервется, то накрутит себя до такого нервического напряжения, что начнет шарахаться от каждой тени и не уснет до утра. Он поднялся, стараясь не шуметь, и вышел из палатки.

Никольского он нашел у баррикады. Зоолог пристроился на полурасстеленном брезенте за грудой хвощей, между лампой и фонарем.

– Александр Михайлович…

– Тш! – цыкнул на него Никольский, не оборачиваясь. – Ложитесь.

– Что вы делаете? – с интересом прошептал Обручев, опускаясь на брезент.

– Пытаюсь увидеть стервятников, – так же тихо ответил зоолог. – «Черных петухов». От стимфалиды осталась гора обрезков: не меньше пуда мяса и жил. Оставлять их в лагере – значит приглашать этих тварей внутрь. Я приказал все вышвырнуть на разделочную площадку и разбросать. Теперь сижу, жду. Мне кажется, кто-то пробегал в темноте, но пока никого разглядеть не удается.

– Вы с ума сошли! – поразился Обручев. – А если они на вас бросятся?

– Не может такого быть, – отозвался Никольский. – Они ночные твари, должны бояться света. Костин пострадал, потому что выбрался на баррикаду. Кроме того, у меня есть ружье.

Геолог вспомнил, как стремительно метались стимфалиды, уворачиваясь от тяжелых ударов динозаврова хвоста. Вряд ли ему удалось бы подстрелить тварь прежде, чем ее зубы вырвали ему горло.

– Они ночные, ночные падальщики и хищники, – шептал зоолог. – Значит, у них хорошее зрение, но слух – еще лучше. Как у совы.

– Нюх? – предположил Обручев.

Никольский покосился на него.

– Птицы. У птиц, кроме стервятников, с обонянием скверно. Хотя эти – тоже в чем-то стервятники… Да, и нюх тоже. О!

Он полувскинул руку и замер, опасаясь спугнуть возникшую на краю тускло освещенного пятна тень. Та застыла на миг черным силуэтом в черноте и растаяла, отступив в ночь.

– Они здесь, – прошептал зоолог еле слышно.

Рука Обручева сама собой потянулась к ружью. Но он не успел нащупать приклад, прежде чем в полушаге от его лица, за полупрозрачным нагромождением колючих хвощей, открылись полные зеленого огня круглые внимательные глаза.

Тварь тут же шарахнулась прочь, вылетев на открытое место.

Неопытный наблюдатель принял бы ее за уменьшенное подобие стимфалиды, только покрытое не пестрым, а матово-черным оперением. Геолог Обручев, для которого обитатели Земли Толля перед мысленным взором истаивали в привычные костяки, видел разницу. Животные определенно находились в родстве, но и не более того.

Зверептица тревожно оглянулась – стремительным, сорочьим движением. Подхватила с земли кусок мяса, поспешно заглотнула. Снова глянула на баррикаду. До «черного петуха» было рукой подать – от силы четыре шага. Геолога пробрала дрожь при мысли, что, если твари вздумается, она сможет перемахнуть кучу веток и пустить в ход жуткий кривой коготь на задней лапе быстрей, чем жертва успеет вскрикнуть.

Свет фонаря берилловыми искрами отражался в огромных умных глазах. Голова твари казалась до странности широкой: будто под пушистыми черными перьями прятались развесистые уши, которых ни у птицы, ни у ящерицы быть не могло. «Совы, – мелькнуло у Обручева в голове. – Они как совы. Ночные хищные птицы».

Еще один кусок мяса отправился в глотку. Тварь переступила с ноги на ногу, подозрительно поглядывая в сторону невидимых ею людей. Геолог обратил внимание, что охотничий коготь при ходьбе не касался земли. Палец, увенчанный им, оставался постоянно отогнут вверх, так что при ходьбе животное опиралось только на два свободных, как страус. Чувствовалось, что животное встревожено: «черный петух» принюхивался, поводя лапами-крыльями, и поминутно открывал зубастую пасть. Зубы у него были мелкие, острые, приспособленные откусывать, хватать и рвать.

Геологу отчаянно захотелось сделать что-нибудь, чтобы спугнуть зверя. Что угодно: крикнуть, замахать руками, пальнуть в темноту из «трехлинейки». Небольшое – едва по пояс человеку – животное вызывало ощущение невыносимой угрозы. Но он удержался.

А потом из темноты показались еще два «петуха». Они держались в стороне от баррикады, подбирая куски, разбросанные по краю площадки. Жрали торопливо, жадно, подхватывая цепкими когтистыми пальцами куски и отправляя в пасть, но – странное дело – не дрались между собой, будто в неслышной беседе поделили добычу.

Пиршество продолжалось так долго, что Обручев успел подивиться, как влезает этакая прорва в столь мелких тварей. «Петухи» явно вознамерились умять на троих все обрезки, что вывалил им на поживу любопытный зоолог. А если тот не ошибся в своих прикидках, то на каждого хищника приходилось добрых десять-двенадцать фунтов мяса.

Внезапно один из «петухов» напрягся, вздернув голову на длинной шее. Тварь издала короткий, пронзительный до неслышности и очень тихий свист, и все три «черных петуха», будто по команде, метнулись в темноту и растворились в ней.

– Что?.. – шепотом начал Никольский, но Обручев вскинул руку, останавливая товарища.

Далеко, где-то в стороне от лагеря, с шумом ломилось сквозь хвощи что-то большое, грузное, неловкое. Судя по звуку, оно шло мимо, но это геолога не успокаивало.

– Снова большие ящеры? – предположил Никольский вполголоса.

– Вероятно, – кивнул геолог. – Травоядные, скорее всего. Но… хищники следуют за ними. Как думаете, Александр Михайлович, догорят наши фонари до утра?


При дневном свете корабль не казался таким угрожающим. Это действительно была канонерская лодка, но перепутать ее с «Манджуром» не мог бы даже самый невнимательный сухопутный наблюдатель. А для такого олуха на флагштоке был вывешен снежно-белый вымпел с черным крестом.

– Немцы, значит, – пояснил Горшенин для ученых. – Вот же принес черт…

Ботаник Комаров, ради такого случая оторвавшийся от своего гербария – ему, в отличие от остальных специалистов, не требовалось отходить далеко от лагеря для сбора образцов, он деловито общипал всю растительность в пределах десяти шагов от баррикады и, кажется, обеспечил себя работой на столько же лет вперед, – поправил воротник.

– Может… они нас и не заметят? – предположил он. – Если постараться…

– Какое там! – отмахнулся боцманмат. – Это надо быть похмельным кротом.

Он махнул рукой – не от раздражения, а указывая на водруженный в первый же день на берегу флагшток. Не заметить развевавшийся на ветру Андреевский флаг было затруднительно.

– Оно и к лучшему, – заключил Горшенин. – А ну как решат колбасники, что берег этот ничейный?

– Как бы они ни решили его сделать ничейным, – мрачно посулил Никольский. После ночного бдения он был еще растрепан и возбужден. – Нас тут двух дюжин человек не наберется. А у них…

Канонерка медленно пересекала бухту, направляясь к лагерю. На мачте подняли два сигнальных флажка.

– Что у них там… – проворчал боцманмат, глядя в бинокль: излишняя, на взгляд Обручева, предосторожность, потому что флаги видны были и так. На одном, белом, красовался синий прямой крест, второй разделен был на желтое и синее поля.

Горшенин выругался.

– Экие наглецы! Значит: «Бросай все, смотри на меня» и «Желаю вести разговор». Пойду, что ли, Ерошку позову, отсемафорим немчуре что-нибудь на двоих…

– Как там лейтенант? – вполголоса поинтересовался геолог, когда моряк отошел.

Никольский пожал плечами:

– Нашими молитвами и милостью Божьей. По крайней мере, раны не загноились. Это, кстати, очень примечательно: даже у матросов, пострадавших при разбивке лагеря и других работах, почти нет нагноений. Но он еще слаб, и я вынужден время от времени давать ему опий – просто чтобы больной спал, не ворочаясь от боли, а то кровотечение начинается снова.

– Понятно. Значит, вести переговоры с немцами придется Горшенину, а он, при всем уважении, человек довольно ограниченный… и нам.

– Мгм, – вмешался ботаник. – Значит, надо тянуть время. Хоть кота за хвост, но когда вернется «Манджур», все станет гораздо проще.

– Если вернется, – хмуро поправил Никольский.

Горшенин с матросом Ерошко поднялись на пригорок с флагштоком. Что они там семафорили подходящему кораблю, Обручев не знал, но вскоре с канонерки, вставшей на якорь вблизи от лагеря, спустили шлюпку.

– Сейчас, – пояснил подошедший боцманмат, – на берег сойдут, тогда и поговорим…

Тут он смутился.

– А вы, господа, немецким не владеете? – поинтересовался он как бы невзначай. – А то мне…

– Разумеется, Павел Евграфович, – успокоил его Никольский. – Немецкий – язык науки. Мы будем только рады перевести…

Его прервал громкий треск.

– Аа! А! Черт! – Дикий вопль. – Пошла! Пошла прочь! Скотина! А-а-а!

Обернувшись, геолог ощутил, как почва уходит у него из-под ног. По другую сторону лагеря из-за баррикады выступали гигантские буйволиные рога.

Но для того, чтобы таранить лбом груду сухих хвощей, невидимый бык должен был плыть в земле, попирая копытами подземные скалы.

Наваждение тут же схлынуло: ясно было, что даже доисторические ящеры не могли прокопать ход, в брекчиях древнего кратера. Животное просто скрывалось за барьером, но какие оно для этого должно было иметь пропорции – оставалось загадкой.

– Владимир Леонтьевич, оставайтесь здесь, – бросил Обручев уже на бегу. – Встретите гостей.

Ботаник, привыкший, что объекты его изучения не представляют опасности для крупных позвоночных, подчинился с явным облегчением.

Баррикада содрогалась, рассыпаясь под давлением снаружи. Двое матросов на ее краю с трудом удерживали равновесие, выкрикивая что-то неразборчивое. Горшенин пытался навести порядок среди малодушных. Еще несколько человек металось, выбирая места для стрельбы. Короче говоря, в лагере царил полнейший беспорядок. «Интересно, – мелькнуло в голове у геолога, – если бы через баррикаду ломился носорог, люди вели бы себя бы так же глупо?»

Затем баррикада рухнула.

Стоявшее за ней животное выглядело настолько невероятно, что Обручеву захотелось протереть глаза. Общими очертаниями тела оно походило на крокодила и бегемота одновременно: широко расставленные колоннообразные лапы, раздутое брюхо, длинный чешуйчатый хвост. Спину твари покрывали костяные бляшки, тоже приводившие на память крокодилов; над крестцом они срастались в единый щит. Но не это поразило геолога. Над лопатками животного росли состоявшие из того же материала, что и бляшки, впечатляющие рога – их-то Обручев и принял издалека за коровьи. Три пары похожих рожек, только поменьше, украшали шею, два ряда коротких шипов тянулись параллельно позвоночнику по бокам до самого хвоста. Клювастая башка, обсыпанная костяными пирамидками, покачивалась из стороны в сторону; бессмысленные глазки ворочались в орбитах. Тварь открыла пасть – геолог разглядел в ней мелкие острые зубы – и, прицелившись, откусила ветку сухого хвоща. Проглотила, не жуя (ну да, сообразил геолог, она и не может жевать). Потянулась за следующей.

– Пошла вон! – обиженно заорал рослый матрос, протянув тварь по хребту куском каната. Зверюга даже не обернулась. – Пошла! Вашбродь, – обернулся он к ученому, – да что с ней, скотиной такой, делать?! Весь забор сожрет, иродина!

Обручев хотел сказать, что прежде всего скотину не стоит злить: на вид она была никак не меньше носорога, только по сложению своему гораздо более приземиста, так что кончики спинных рогов колыхались аккурат на уровне глаз геолога. Кроме того, челюсти, способные враз перекусить местный хвощ, который с трудом поддавался топорику (умаявшись рубить их на строительстве баррикады, матросы, по совету ботаника Комарова, просто выдергивали хвощи с корнем), могли отхватить полруки с той же легкостью – лишь бы в клюв влезло.

Но тут животное, получив по спине лопатой, решило, что с него довольно. Угрозы со стороны шумных мелких обезьян оно не чувствовало, но суета отвлекала, не позволяя заметить приближения действительно опасных хищников. Отодвинув бронированным плечом остатки баррикады, оно двинулось дальше. Прямо через лагерь.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации