Читать книгу "Пристанище Ноль. Первая крутка"

[Сооружения особые.]

Одна позиция.

[Лаборатория химер.][Полный комплекс для создания, сращивания и оживления составных организмов. Инкубатор. Хирургический блок. Банк тканей. Библиотека форм (частично повреждена).][Цена: 1 250 000 пепла.]

Я стоял и смотрел.

Где-то за спиной Млякс что-то говорил – про лимиты, про выброс, про то, что время идёт. Я не слышал. Я читал строку «банк тканей» четвёртый раз. Создание составных организмов. Сращивание. Оживление. Всё то, за что меня три раза не пустили в приличные журналы, один раз – в Стокгольм, и дважды – в вивариум без сопровождения. Всё, что я делал в мечтах и в двух несанкционированных экспериментах, о которых комиссия так и не узнала.

Идеальная химера. Не голубь с подрезанными нервами. Настоящая, собранная с нуля, живая.

– Хозяин. – Млякс подёргал меня за штанину. – Хозяин, у тебя лицо.

– Какое лицо?

– Как у демона перед чёрной капсулой. Это плохое лицо. Таким лицом берут кредиты.

– Млякс. – Я не мог оторваться от строки. – Скажи мне вот что. Заброшенное пристанище. Четыреста лет никого. И в магазине из всех особых сооружений – ровно одно, и это ровно то, ради чего я жил последние двадцать лет. Какова вероятность?

– Никакова, – спокойно сказал Млякс. – Это витрина, хозяин. Терминал считывает носителя и выкладывает то, от чего у носителя лицо. Первое правило распределения: витрина всегда под клиента.

– Он читает мысли?!

– Зачем ему мысли. Мысли не платят. – Млякс зевнул. – Он читает желания. Желания платят всегда.

Мне бы, дураку, уже тогда задуматься, что означает система, которая знает твою мечту с первого дня и вешает на неё ценник. Но я смотрел на слова «банк тканей» и думал совсем не о том, о чём следовало.

– Млякс. Сколько пепла дают за падальщика?

– Восемь. Десять, если жирный.

Я посмотрел на цифру ещё раз. Миллион двести пятьдесят тысяч. Делим на восемь. Сто пятьдесят шесть тысяч двести пятьдесят падальщиков. Или демоны покрупнее. Или порталы. Или то, о чём Млякс говорил «рейды». В голове, в отделе «ну вдруг», что-то щёлкнуло и встало на место – со звуком рычага игрового автомата.

– Мне понадобится больше падальщиков, – сказал я.

– Вот теперь у тебя правильное лицо, – растрогался Млякс. – Хищное. Кредитное.

[До выброса: 05:00.]

Пять минут. Полчаса утекли, как семинар по этике.

– Так, стоп. Выброс – это как? Меня вернёт туда, откуда взяло?

Млякс сделал то, что я уже научился распознавать как «сейчас будет мелкий шрифт»: уши разошлись в стороны, взгляд ушёл в угол.

– Не совсем.

– Насколько не совсем?

– Выброс происходит в случайную точку в радиусе десяти километров от входа.

– Случайную.

– Абсолютно честную! Система не подыгрывает никому, в этом её прелесть.

– А если точка окажется в стене?

– В стену не выбросит. Система выбирает свободное пространство.

– Свободное пространство, – повторил я. – Млякс. Самое большое свободное пространство в городе – это небо.

Млякс посмотрел на меня с искренним уважением.

– Быстро соображаешь. Обычно новички понимают это уже в полёте.

– И часто выбрасывает в небо?

– Демонам всё равно. Мы либо летаем, либо прочные. Ты вот не летаешь... – он окинул меня оценивающим взглядом заготовителя, – и мягкий.

[До выброса: 03:00.]

– Как это отключить?

– Никак. Дом построишь – лимит снимется, выброс отменится. Потом радар купишь, он точку выхода показывает. А пока – лотерея. Всё по-честному, хозяин: ты же любишь науку, вот тебе теория вероятностей в полевых условиях.

Терминал мигнул, и над ним развернулась новая строка – почти ласковая:

[Награда первого владельца.][Выдача: фиолетовая капсула.]

Млякса согнуло без предупреждения. Он кашлял, давился, хвост ходил кругами, и наконец на пол выкатился шарик глубокого фиолетового цвета. Млякс отполз от него на всех четырёх, отдышался и сказал с чувством:

– Двенадцать лет в распределении. Фиолетовую выдавал один раз, в перчатках, под протокол, комиссия из трёх когтей. А тут – на голый пол. Тебе, хозяин, система даёт так, как приличным демонам не снилось. Так дают либо любимчикам, либо тем, кого потом дороже продать. И я, хозяин, на твоём месте не спешил бы радоваться.

Я поднял капсулу. Швы вспыхнули, половинки разошлись, и в ладонь лёг плоский костяной жетон размером с монету. По кругу шла вязь, в центре – что-то вроде сложенного зонтика.

[Получено: Аварийный полог.][Ранг: B.][Полностью поглощает один любой урон.][Использований: 1.][Активация: сжать и пожелать не умереть.]

– «Пожелать не умереть», – прочитал я. – Интуитивно понятный интерфейс.

– Береги его, – серьёзно сказал Млякс. – Один любой урон. Любой, понимаешь? Хоть лапа владыки, хоть скала. Такие штуки спасают жизнь ровно один раз, и вся мудрость в том, чтобы угадать, который раз твой.

[До выброса: 00:10.]

– Уже?!

– Время в приятной компании летит. Присядь, хозяин, выброс лучше встречать с согнутыми коленями...

[00:03. 00:02. 00:01.]

[Выброс.]

Белая муть сожрала зал, рычаг, тусклые светильники и недочитанное меню. Меня крутануло, сжало, вытянуло – уже привычно, почти по-домашнему, я даже язык на этот раз не прикусил, и я успел подумать, что начинаю осваиваться, и это, наверное, худший признак из всех.

Потом белое разошлось.

Стало холодно. Стало ветрено. Стало очень, очень просторно.

Я висел в ночном небе. Подо мной – далеко, неприлично далеко – лежал город: рыжие пятна пожаров, чёрные провалы кварталов, две нитки прожекторов у горизонта и красный разлом над центром, сверху похожий на воспалённый шов. Красивый вид. Обзорный. Такой обычно показывают в рекламе авиакомпаний, только без слова «падение» в голове.

Ветер ударил в лицо, халат хлопнул и завернулся на голову. Рядом, барахтаясь в воздухе и молотя своими карликовыми крыльями, орал Млякс:

– СЛУЧАЙНАЯ ТОЧКА, ХОЗЯИН! АБСОЛЮТНО ЧЕСТНАЯ!

Я сорвал халат с лица. Земля была километрах в полутора и предлагала встретиться. Пальцы сами нашли в кармане костяной жетон и сжали до боли.

– НЕ СЕЙЧАС! – Млякс спикировал ближе, вцепился в рукав. – РАНО!

– ЧТО ЗНАЧИТ РАНО?!

– Полог гасит ОДИН урон! Активируешь в воздухе – потратишь на порыв ветра! Жди землю!

– ТО ЕСТЬ МНЕ НАДО ДОЛЕТЕТЬ ДО ЗЕМЛИ?!

– ТЕХНИЧЕСКИ – ДА! И НЕ ПЕРЕПУТАЙ МОМЕНТ!

Город приближался. Уже различались улицы, перевёрнутый трамвай, чья-то крыша с натянутым между антенн бельём – бельё пережило конец света и сушилось дальше, у белья были железные нервы. Я летел вниз со скоростью, которую в другой ситуации с удовольствием бы записал, сжимал в кулаке одноразовое «не умереть» и слушал, как рядом, кувыркаясь, орёт мой демон:

– И ЕСЛИ ПРОМАХНЁШЬСЯ С МОМЕНТОМ, – надрывался Млякс, – Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛ: ТВОЮ ЛОЖКУ Я ЗАБЕРУ СЕБЕ!

Земля неслась навстречу, и мозг, паскуда, уже считал – высота под километр, ускорение девять и восемь, секунд десять до знакомства с асфальтом, полог один, и жать его надо в ту единственную секунду, которую я всё никак не мог вычислить.

Глава 3

– РАНО!

– А СЕЙЧАС?!

– РАНО!

Земля занимала уже всё поле зрения. Двор, гаражи, детская площадка, перевёрнутая песочница – всё это неслось мне навстречу с энтузиазмом, которого я не заслуживал. Ветер выл в ушах, халат стоял за спиной колом, и где-то слева, кувыркаясь, орал Млякс – он умудрялся падать медленнее меня, потому что его карликовые крылья хоть что-то делали, в отличие от моей учёной степени.

– МЛЯКС!

– РАНО! ЖДИ!

– ЧЕГО ЖДАТЬ?! ЗЕМЛИ?!

– ДА!

До асфальта оставалось метров сто. Потом пятьдесят. Мозг услужливо подсунул формулу свободного падения, я послал его нахрен вместе с формулой, и тут Млякс завизжал так, что перекрыл ветер:

– ПОРА-А-А!

Я сжал жетон и пожелал не умереть. Честно, искренне, всем организмом – так я не желал ничего со времён защиты первой докторской.

Мир мигнул.

Удар был. Я его видел: асфальт подо мной треснул звездой, песочницу рядом подбросило, качели заходили ходуном, и с гаражей снялась вся пыль разом. Я стоял в центре маленького кратера на слегка согнутых ногах – стоял, а не растекался, – и единственное, что я чувствовал, это как в кулаке рассыпается в труху костяной жетон.

[Урон поглощён: падение с высоты 1512 м.][Аварийный полог израсходован.]

Тишина. Потом сверху, с балкона девятиэтажки, голос – усталый, прокуренный, мужской:

– Совсем уже. С неба падают.

Я поднял голову. На балконе четвёртого этажа стоял мужик в трениках, курил и смотрел на меня без всякого удивления. За его спиной, за домами, горел город и висел красный разлом, но мужик выбрал осуждать меня.

– Доброй ночи, – сказал я.

– Ага. – Он затянулся, перевёл взгляд с меня на кратер, с кратера на Млякса, обратно на меня. – Из этих будешь?

– Из каких?

– Ну. Которые падают.

– Я учёный.

– А-а. – Мужик кивнул так, будто это всё объясняло, и даже больше, чем нужно. – Учёные, значит, уже посыпались. Понятно всё с вами.

Он щелчком отправил окурок за перила и ушёл в квартиру. Балконную дверь за собой прикрыл и запер на шпингалет – от конца света.

Рядом, спланировав по спирали, приземлился Млякс – на все четыре, мягко, как будто и не падал с полутора километров. Отряхнулся, посмотрел на кратер, на труху в моём кулаке, на меня.

– Поздравляю, хозяин. Ты потратил вещь, которая останавливает удар владыки, на встречу с двором.

– Альтернатива была?

– Нет. Но осадочек есть.

Я вылез из кратера. Колени дрожали, руки дрожали, где-то в грудной клетке дрожало то, что обычно не дрожит. Сорок пять лет – это возраст, в котором организм после таких вечеров выставляет счёт с пенёй. Я сел на край песочницы и минуту просто дышал.

[Пристанище: следующий вход через 04:58:12.]

– Пять часов, – сказал я. – Что делают пять часов в горящем городе?

Млякс сел рядом, обернул хвост вокруг лап и сказал слово, которое я уже начинал ненавидеть и любить одновременно:

– Копят.

Копить получалось так себе, потому что первые полчаса мы просто шли. Город изменился за ночь, как меняется квартира, в которой побывали воры: вроде всё то же, но всё не так. Подольск и раньше не был красавцем – депо, промзона, девятиэтажки, – но раньше он был живой. Брошенные машины с открытыми дверями. Светофор, мигающий жёлтым на пустом перекрёстке. Магазин с выбитой витриной, из которого никто ничего не выносил – это пугало больше всего: город, в котором не мародёрят, это город, в котором боятся выходить.

Живых мы слышали дважды: раз – стрельбу кварталах в трёх, раз – женский голос из подвального окошка, коротко, «тихо, тихо, спит». Я сунулся было к окошку, но Млякс повис на штанине:

– Не надо.

– Там люди.

– Там люди, у которых всё пока хорошо. А у тебя на кармане пепел, а по следу – не знаю кто. Хочешь привести «не знаю кого» к людям, у которых всё хорошо?

Я посмотрел на него. Он смотрел снизу вверх, жёлтые глаза не мигали.

– Иногда ты говоришь разумные вещи.

– Я всегда говорю разумные вещи. Просто обычно они про еду.

Про «не знаю кого» он вспомнил не просто так. Уши у него последние минут десять стояли, как две антенны, и оба локатора смотрели назад, туда, откуда мы пришли.

– Кто за нами идёт, Млякс?

– Пока не знаю. Идёт ровно. Не падальщик – падальщики так не умеют. – Он втянул воздух, и морда у него сморщилась. – Гончая. Может, две.

– Чьи?

– А ты как думаешь? Охотник тебя упустил. Охотники не любят упускать. Он пометил твой след и пустил гончих.

– Чем пометил?

– Тем, что у тебя из кармана светило на весь квартал, гений. Золотую капсулу ты вскрыл, но нюх у гончих долгий.

Я огляделся. Мы стояли во дворе-колодце: две арки, гаражи, турник, на котором болталось одинокое сушёное бельё, и открытый канализационный люк посреди двора – крышка лежала рядом, как будто её снял кто-то очень аккуратный или очень голодный.

– Здесь, – сказал я.

– Что «здесь»?

– Встретим здесь. Двор с двумя выходами, узкие арки, темно. Если бежать – догонят на открытом.

– Хозяин, ты видел гончую?

– Нет. Поэтому и хочу посмотреть.

Млякс закрыл морду лапами.

– Вот из-за таких фраз у демонов и появились легенды про людей.

Гончая вошла в арку первой – и я в самом деле сначала посмотрел. Не удержался.

Она была собрана из недоразумений: тело борзой, растянутое до размеров пони, кожа без шерсти, блестящая, как мокрая резина, шея на треть длиннее разумного, и голова почти без черепной коробки – сплошная челюсть на шарнире. Глаз не было вообще. Вместо них по бокам шеи шли ряды влажных дырочек, и все дырочки смотрели на меня.

– Хеморецепция, – сказал я с уважением. – Она нюхает всем телом.

– Она жрёт всем телом! – зашипел Млякс с гаража. – План! У тебя был план!

План был. Гончая рванула с места без разгона, как арбалетный болт, я дёрнулся в сторону – и она, не умея поворачивать на такой скорости (длинная шея, смещённый центр масс, я всё это отметил ещё на подлёте), со всего маху влетела туда, где я только что стоял. А стоял я перед открытым люком.

Дырочки на шее среагировали за миг до – гончая попыталась развернуться в воздухе, сложилась и ушла в колодец по самые задние лапы. Задние лапы заскребли по асфальту. Из люка донёсся звук, который издаёт очень большая собака, застрявшая в очень маленькой двери, и звук этот был полон обиды.

Крышка люка лежала в метре. Чугунная. Килограммов пятьдесят.

– Добивай! – орал Млякс. – Добивай, пока...

Я уже катил крышку. Не поднимал – катил, по-умному, ребром. У самого люка крышка легла, я перехватил её обеими руками, поднял на ребро над колодцем – гончая как раз выпростала одну лапу и половину челюсти – и отпустил.

Лязг. Хруст. Тишина.

[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел – 26.]

– Городская инфраструктура, – сказал я, отряхивая ладони, – самое недооценённое оружие в этой войне.

Договорить мне не дали. Вторая гончая – а их было две, Млякс же говорил, что две, и я это учёл, но арок тоже было две – вошла со спины тихо, как учили, и я услышал её в последний момент. Успел только развернуться и упасть назад, поэтому челюсть-шарнир сомкнулась не на моей голове, а на рукаве халата вместе с куском предплечья воздуха. Меня мотнуло, приложило спиной о турник – тот самый, с бельём, – что-то в левом боку сказало «хрусть» голосом плохих новостей, и я осел на землю, глядя, как тварь перехватывает пасть для второго захода.

Дальше произошло то, за что я потом три дня извинялся.

Млякс упал ей на шею с турника. Весь его боевой вес – килограммов семь – ничего не решал, но он и не решал: он вцепился когтями в дырочки хеморецепторов и заорал ей прямо в шею что-то на демоническом. Не знаю, что это было. Судя по интонации – что-то из области жилищных претензий. Гончая взвилась, замотала башкой, пытаясь стряхнуть семь килограммов визжащей бюрократии, ослепла всем телом сразу – и рванула вперёд, не разбирая дороги.

Впереди был гараж. Гаражу было всё равно.

Удар, лязг, ворота гаража сложились внутрь вместе с гончей. С крыши съехал лист шифера и добавил сверху – контрольным, по-хозяйски.

[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел – 24.]

Млякс выполз из руин гаража, шатаясь. Отряхнулся. Посмотрел на меня.

– Никому, – сказал он. – Никогда. Не рассказывай. Что я сделал это ради человека.

– Ты сделал это ради себя. Если меня сожрут – ты исчезнешь.

– Да! – с облегчением сказал он. – Именно! Спасибо, хозяин. Ты умеешь вернуть демону самоуважение.

Самоуважение было у него. У меня было сломанное ребро – как минимум одно, судя по тому, что вдох на две трети обрывался белой вспышкой, – и счётчик, на котором висело шестьдесят четыре пепла.

Мы сидели в разгромленном гараже – соседнем, целом, – среди чьих-то солений и зимней резины. Снаружи выл город. Внутри выла моя грудная клетка.

– До входа три часа, – сказал Млякс. – Дотянешь?

– Дотяну. Дышать больно, жить можно. Дома перевяжу... – я осёкся. – В Пристанище перевяжу. Слушай, а аптечки в твоей лотерее бывают?

– В синих бывают. Синяя – тридцать пепла.

– А в серой?

– В серой бывает всё, хозяин. В этом её философия. Серая – это честный срез мироздания: девяносто процентов мусора и десять процентов чуда. Как жизнь.

– Ты сейчас процитировал кого-то?

– Инструкцию для младших распределителей. Раздел «Как отвечать на жалобы».

Я посмотрел на счётчик. Шестьдесят четыре. Синяя аптечка – тридцать, и это разумно, это по уму: вложение в основной капитал, в единственный организм, который у меня есть.

– Давай серую.

– Он сказал «серую», – сообщил Млякс банке с огурцами. – У него сломано ребро, и он сказал «серую».

– Десять пепла против тридцати. Я оптимизирую расходы.

– Ты не оптимизируешь расходы. Я двенадцать лет смотрел на эти лица, хозяин. Через окошко. У окошка очередь, а лица одинаковые. У тебя сейчас лицо человека, который хочет услышать, как хрустит шов на капсуле. Скажи вслух: «я хочу крутить».

– Давай. Серую.

– Скажи.

– Млякс.

– Что «Млякс»? Я Млякс уже давно. Скажи.

– Я тебе ребром в глаз ткну. Сломанным.

– Ладно, ладно. Какие вы нервные, первые пользователи.

Его скрутило, хвост дёрнулся, и на бетонный пол выкатился серый шарик. Я поднял его – тёплый, матовый, со сливу размером. Знакомый уже вес. Знакомый уже зуд в ладони. Шов засветился.

Я ждал ложку. Честно, я ждал вторую ложку – или правый носок, у системы явно было чувство юмора и картотека.

В ладонь лёг пузырёк.

Стеклянный. Гранёный. С притёртой пробкой, как из старой аптеки, и жидкостью цвета рассветного неба. От пузырька шло лёгкое тепло, и швы света на стекле пульсировали – так же, как на золотой капсуле.

[Получено: Эликсир «Минус двадцать».][Ранг: A.][Омолаживает организм на 20 лет.][Восстанавливает повреждения, соответствующие возрасту цели.][Побочные эффекты: возможны.]

Млякс не дышал. Он стоял на задних лапах, вытянувшись, как суслик, и смотрел на пузырёк с выражением, с которым в приличных семьях смотрят на выигрышный лотерейный билет в руках у постороннего.

– Из серой, – прошептал он. – Ранг A. Из серой. За десять пепла.

– Это хорошо или плохо?

– Это не бывает. Понимаешь? Я двенадцать лет в распределении. Я видел, как владыка третьего кольца крутил серые вёдрами – вёдрами, хозяин! – чтобы выбить хотя бы C. Он выбил дуршлаг. Дуршлаг потом три века висел у него в тронном зале, и все делали вид, что так задумано. А тебе... – Млякс перевёл взгляд с пузырька на меня, и в жёлтых глазах появилось что-то новое. Подозрение пополам с ужасом. – Система тебя не просто любит. Система в тебя вкладывается.

– Может, у первого пользователя буст на удачу.

– Может. А может, кто-то очень хочет, чтобы ты дожил до чего-то. И я не уверен, что тебе понравится, до чего.

Мы помолчали. Снаружи, далеко, что-то обрушилось – целым кварталом, судя по звуку.

– «Побочные эффекты: возможны», – прочитал я. – Какие?

– Возможные.

– Это не ответ.

– Это демонический ответ. У нас так пишут, когда юристы устали.

Я взвесил пузырёк в руке. Сорок пять минус двадцать – двадцать пять. В двадцать пять у меня были целые рёбра, спина без сюрпризов, глаза, читавшие шестой шрифт без очков, и вера в то, что комиссии существуют для защиты науки. Ладно, веру эликсир не вернёт. Уже неплохо.

С другой стороны – неизвестная субстанция неизвестного происхождения с ранговой меткой демонической лотереи. Я химеролог. Я в жизни не вводил в организм ничего, что не прошло хотя бы три протокола. Правда, обычно организм был не мой, но принцип-то тот же.

Ребро на вдохе снова полыхнуло белым.

– А, – сказал я, – в конце концов, испытания на людях когда-то надо начинать.

И выпил.

На вкус это было как холодный чай с мёдом, если бы мёд собирали пчёлы, никогда не видевшие цветов, – сладость была правильная, но нездешняя. Три секунды не происходило ничего.

Потом меня выключили и включили заново.

Не больно – вот что странно. По телу сверху вниз прошла волна, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому стеклу, стирая налёт. Ребро в боку шевельнулось, встало на место и замолчало. Спина хрустнула всеми этажами сразу и – перестала быть спиной, о которой думаешь. Колени... про колени я понял только через минуту, когда встал: я встал и не услышал ни звука. Двадцать лет мои колени комментировали каждый подъём. Тишина оглушала.

В зубе слева, где с тридцати лет стояла пломба, что-то щёлкнуло. Я потрогал языком: пломбы не было. Зуба, который был под пломбой, тоже не было. Был новый зуб.

– Хозяин, – сказал Млякс странным голосом. – Посмотри на руки.

Я посмотрел. Руки были мои – и не мои. С них исчезла вся мелкая история: шрам от колбы на левом запястье, пигментное пятно, о котором я старался не думать, сетка первых стариковских морщин, которую я старательно называл «мимической». Кожа лежала гладко и нагло, как у аспиранта.

В углу гаража стояло старое зеркало – треснутое, в раме, кто-то хранил его тут вместе с резиной. Я подошёл.

Из зеркала на меня смотрел я образца две тысячи лохматого года. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Тёмные волосы без единой седой нитки – а седина у меня, между прочим, была заслуженная, я каждую прядь мог соотнести с конкретной комиссией. Лицо без складок у рта. Шея без предательства.

– Мля, – сказал я.

– Звал? – отозвался Млякс.

– Нет. Это было междометие.

– У нас с тобой это уже было. Так рождаются имена.

Я стоял и смотрел. Смешно: за сорок пять лет я ни разу не пожалел о возрасте – некогда было. А сейчас, глядя на эту наглую молодую рожу, почувствовал что-то среднее между восторгом и злостью. Двадцать лет стажа, три докторских, две грыжи и вся седина – списаны одним пузырьком из мусорной лотереи.

– Знаешь, что самое обидное? – сказал я зеркалу. – Мне теперь никто не поверит, что я трижды доктор наук.

– Тебе и раньше никто не верил, – утешил Млякс.

– Раньше не верили из зависти. Теперь будут не верить из логики.

Млякс подошёл, обнюхал мою штанину и сморщился.

– И пахнешь теперь по-другому. Моложе. Свежее.

– Спасибо.

– Это не комплимент. Молодых едят первыми. У вас мясо мягче.

– Млякс.

– Я делюсь культурным контекстом!

Про запах он был прав – я его тоже чувствовал, свой собственный, чужой. И не только запах. Голод пришёл резкий, молодой, злой, какого я не помнил лет двадцать: новый мотор требовал, чтобы его кормили, и требовал громко.

[Пристанище: вход доступен через 00:41:07.]

Оставшиеся сорок минут я потратил с пользой: во дворе за гаражами нашлись разбитые ящики, и я разобрал их на доски. Молодое тело работало как чужое – в хорошем смысле: я таскал, ломал, выдёргивал гвозди голыми пальцами и всё ждал, когда организм выставит привычный счёт. Организм молчал. Организму было двадцать пять, и он искренне не понимал, о чём я.

– Может, ещё ту дверь возьмём? – Млякс сидел на заборе и руководил. – Хорошая дверь. Дубовая.

– Она весит килограммов тридцать.

– А ты по частям.

– Дверь. По частям.

– Ты же учёный. Распили наукой.

К моменту, когда таймер дошёл до нуля, у меня была вязанка досок, перетянутая бельевой верёвкой с того самого турника. Верёвку я, каюсь, взял без спроса – вместе с прищепками. Если хозяин белья выжил, я должен ему верёвку, прищепки и объяснение, которому он не поверит.

[Вход в Пристанище доступен.][Открыть?]

– Да.

На стене гаража проступил контур двери – рыжим, тонко, как будто кто-то с той стороны вёл раскалённой проволокой. Дверь открылась в темноту, из темноты потянуло знакомой сыростью и серой. Я подхватил вязанку и шагнул.

[Перенос ресурсов: 5,0 кг из 5,0 кг. Принято: доски, 5,0 кг.][Отклонено: 11,3 кг.]

За спиной глухо стукнуло: две трети моей вязанки аккуратно легли на пол гаража, отрезанные, как ножом. В руках осталась жалкая охапочка.

– Пять кило, – сказал я, стоя в тёмном зале Пристанища с охапкой дощечек, как первоклассник с гербарием. – Четыреста нужно. Я бобёр. Я официально бобёр с ипотекой.

– Бобры – уважаемые звери, – сказал Млякс, просачиваясь следом. – Строят, копят, не крутят. Тебе есть чему у них поучиться.

Зал встретил нас, как в прошлый раз: рёбра свода, тусклые рыжие светильники – каждый пятый, – терминал-стела с рычагом в дальнем конце. Кусок падальщика, стартовый паёк, лежал у стены, где я его оставил, и уже начал осыпаться пеплом.

– О, – оживился Млякс. – Дозревает.

– Что значит «дозревает»?

– Полежит ещё сутки – весь в пепел уйдёт. Мясо молодое было.

– Ты говорил, это еда.

– Это и еда, и вклад. Редкое сочетание. У вас такого нет.

Я на всякий случай собрал, что насыпалось: [Получено: пепел – 4]. Не хватало ещё, чтобы паёк пропадал.

Пятьдесят восемь пепла. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось само – узнало хозяина.

[Постройка: Дом (базовый). Сборка: древесина – 400 кг (внесено: 5), металл – 60 кг, пепел – 500.][Или: портальная крутка – 200 пепла. Шанс выпадения Дома: есть.]

– «Шанс есть», – сказал я. – А процент?

– Проценты пишут там, где хотят, чтобы ты посчитал и ушёл, – сказал Млякс. – У нас пишут «шанс есть». Это честнее: сразу ясно, что тебя разводят, но сердце всё равно верит.

– Двести пепла. Двадцать падальщиков.

– Или два хороших демона. Или один рейд. Или...

Он не договорил. Его согнуло.

Не так, как обычно. Обычно выдача выглядела как короткий приступ кашля с призом в конце. Сейчас Млякса сложило пополам, шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной, и звук он издал такой, будто из него выходило что-то, с чем он был категорически не согласен.

На чёрный пол Пристанища выкатился шар.

Чёрный. Не тёмный, не графитовый – чёрный, как дыра в мире. Швы на нём светились тусклым багровым, и свет этот не освещал ничего вокруг, даже пол под шаром.

Млякс отполз от него на всех четырёх – быстро, не отрывая взгляда, – и упёрся спиной в мою ногу.

– Млякс. Что это?

– Чёрная. – Голос у него был тонкий и трезвый, безо всякого ларька. – Хозяин, я её не выдавал.

– В смысле? Она из тебя выпала.

– Я. Её. Не выдавал. Чёрные не заказывают. Чёрные приходят сами. К тому, кого выбрали.

Шар качнулся – сам, без причины, на ровном полу – и замер швами ко мне. В воздухе над ним проступили строки. Багровые.

[Чёрная капсула.][Адресат: Артём Ильин, первый пользователь Земли.][Отказ: невозможен.][Самовскрытие через: 01:00.]

[00:59.]

– Млякс, – сказал я, не отводя глаз от шара. – Быстро и по делу. Что бывает в чёрных?

– Сильное. – Он сглотнул. – Сильное и с ценой. Всегда с ценой.

– С какой?

– Узнаешь, когда заплатишь.

[00:54.]

[00:53.]

Я смотрел, как тают секунды над шаром, который нельзя не вскрыть, в базе, из которой меня через двадцать пять минут выбросит неизвестно куда, – и единственный вопрос, который имел сейчас значение, звучал просто:

что эта штука попросит взамен?